the 7 deadly sins

      в марке разрастается мощное и всепоглощающее чувство ненависти к конкретному человеку. к его поведению, поступкам, внешности, манере говорить — ко всему.       если спросить об этом самого минхёна — он не ответит. он просто-напросто не помнит. создавалось такое ощущение, что гнев стоял вязким комом поперек его горла столько, сколько он себя знает, но все было наоборот.       его папа похоронил свою жену — мать минхёна, которая скончалась от раковой опухоли головного мозга. мужчина очень долго оплакивал потерю, пока не встретил замечательную женщину и не влюбился снова. марк не из тех типичных историй, где главный герой не может простить своему отцу, что тот движется дальше. ли не считал это предательством, отнюдь, был рад. госпожа ким стала для него хорошей мачехой, когда ему едва исполнилось восемь. сейчас минхёну восемнадцать, и он в ней души не чает, как и она в нем.       все было бы ничего, но в каждой бочке меда есть своя ложка дёгтя. в их бочке свой донхёк. у молодой женщины имелся собственный сын от первого, неудачного брака. на год младше марка; всегда смеющийся, жизнерадостный; шепелявит жутко и минхёна достаёт.       в детстве они неплохо общались, но дети растут и меняются. марку до тошноты противен донхёк. грудную клетку неприятно щекочет что-то колкое, стоит минхёну взглянуть на младшего. одно только донхёково слово доводит его до последней стадии бешенства.       поэтому он оставляет многочисленные багрово-красные синяки, сходящие зелено-желтым. марк всегда бьёт в район солнечного сплетения, с удовольствием наблюдая, как брат пытается вдохнуть воздуха. тело донхёка — минхёнов холст, на который старший выплескивает всю свою ярость. удары сыпятся один за одним, еще сильнее предыдущих.       минхён никогда не бил младшего по лицу. редко когда — пощечина, но силы он рассчитывал. марк банально не хотел, чтобы об их натянутых отношениях узнали родители. но, на удивление марка, донхёк ни разу не рассказывает. ни тогда, когда марк побил его впервые; ни сейчас, хотя побои получает чуть ли не каждый день по несколько раз. сводный брат шипел сквозь сжатые зубы, но вставал снова.       старший зажимает донхёка в школьном туалете. толкает к стене сильно, младший больно бьётся головой об стену и громко выдыхает. минхён крепко держит воротник чужой рубашки пальцами, бьёт привычно кулаком в живот, а после в плечо. брат даже не спрашивал: пoчему? за что? - молча собирал удары, будто это было в порядке вещей у всех семей. младший и не защищался, не давал отпор.       и это пуще бесило марка. его братец является ничтожеством, трусом и слабаком, не способным постоять за себя. на месте минхёна мог быть кто угодно: это простой закон природы на выживание, и донхёку еще повезло, что всю дурь из него выбивает старший брат.       он бьёт с размаху по голени, отчего ли падает на колени. и марк замечает самодовольную ухмылку на ненавистном лице. наклоняется и впервые направляет кулак в лицо, мажет костяшками по челюсти и нижней губе. тонкая кожица рвется, на губе появляется приличная ранка, из которой кровь капает на грязный кафель школьного туалета. минхён пинает носком кед точно в живот напоследок, разворачивается на пятках и уходит, словно ничего не произошло. словно не его сводный брат сейчас лежит на загаженном полу, порывается встать, громко шипит и жалобно стонет от ноющей боли. словно не донхёк утирает горячую слезу, стекающую из-под прикрытых век.       вечером, на семейном ужине, когда донхёка увидели вернувшиеся с работы родители, начались бессмысленные расспросы. минхён под столом салфетку сминает, слушая детские оправдания младшего.

«я упал в школьном туалете, поскользнувшись на скользком полу. ничего серьёзного, не переживайте так».

      и марк бесится. «почему этот маленький гавнюк просто не скажет всё сейчас? что за гребаный героизм?»       он поджидает донхёка на втором этаже, сразу после лестницы. вновь прижимает к стене, хватает за горло, сдавливает ощутимо. ли смотрит спокойно, казалось бы, он и не удивлен этому действию брата. минхён желваками играет, когда смотрит в невозмутимые черные глаза.       — что ты творишь? — шипит марк в лицо младшего. их лица близко, ближе, чем когда-либо. минхён может видеть подрагивание темных ресниц.       — что творишь ты. я всего лишь прикрываю твою безумную рожу перед родителями.       донхёк отвечает марку с той же злобой, откровенно смотрит в глаза, почти не моргая. минхён долго глазами бегает по лицу, точно впервые замечает младшего. отрезвляет его язык брата, облизывающий ранку на нижней губе. марк глотает вязкий ком, опускает руки и идёт к себе, рыкнув напоследок: «твое счастье, что мы дома не одни».       минхён учуял отчетливый аромат химозной вишни — такой сладкой и дурманящей. так пах донхёк. брат даже пахнет раздражающе. навязчиво так, приторно, искусственно. марк ощущает эту сладость с примесью горечи на кончике языка. он царапает зубами язык, словно хочет убрать этот мерзкий отпечаток вони.       но угрозы не воспроизвели на младшего нужного эффекта. у марка ноют щеки от натянутых улыбок, а горло неприятно жжёт из-за неестественного смеха. донхёк наслаждается процессом: хохочет, прижимается своей щекой к лицу минхёна, обнимает его за плечи. рыжему, видимо, нравится играть перед родителями роль дружелюбных, счастливых братьев, но вот марк его колено пятерней сжимает до новых синяков; смотрит злобно — донхёк готов поклясться, что видит дьявольский огонёк в радужке; шипит «я прикончу тебя» на ухо при бесконечных объятиях.       поэтому младший и не вздрагивает, когда дверь в его комнату распахивается с агрессивным хлопком. он знает, что старшие уехали, и марк не станет сдерживаться.       минхён толкает его к стене, зажимает тонкие запястья, руки заводит за голову.       — наигрался? — выплевывает слова и коленом бьёт в живот.       у марка глаза безумные и оскал звериный, которые уродуют его, по сути, миловидное лицо. дышит старший тяжело, рвано; ногтями в кожу впивается и глядит сосредоточено. вглядывается в беспроглядную, поглощающую тьму глаз напротив и инертно тянется ближе. донхёк с непониманием из-под ресниц смотрит; вздохи такие же неспокойные, выдохи оборванные. минхён взглядом ранку на губе изучает, им же поставленную. темная, покрытая коркой, так и манит прикоснуться.       в чувства приводит знакомый аромат фальшивой вишни, и марк неожиданно ударяет кулаком об стену слева от донхёковой головы. уходит, ничего не сказав, и даже не оборачиваясь. уходит подальше от сладкого шлейфа.       зато на следующий день смотрит жадно, злобно и гневно до такой степени, что младший сжимается под этим напором. донхёк обыденно беседует с одноклассником, а марк прожигает в нем дыру. ему впервые страшно. страшно так, когда под той самой ложечкой, куда слишком любит бить минхён, грудную клетку щекочет дискомфортное чувство, мешающее сделать полноценный вдох. уши начинают гореть, стоит им несколько раз пересечься взглядами. донхёк знает, что сегодня получит сильнее обычного.

и не ошибается.

      двое затаскивают его в школьный подвал, где уже поджидает марк. он сидит на пластиковом стуле, пока рыжему один запястья скручивает, а другой — бьёт наотмашь пощечину. донхёк сплевывает кровавую слюну и не мигая на брата смотрит, прямо как он на него утром. на младшего обрушиваются кулаки, ударяют и силу не рассчитывают, поэтому он виснет на руках.       минхён видит. минхён говорит остановиться.       «брось, мы ещё не закончили»       парень вскакивает со стула, костяшками попадает точно по челюсти говорящему, и просьбу его выполняют. марк поднимает донхёка с пола, перекидывая чужую руку через свое плечо, и уводит домой.       брат находится в коматозном состоянии, едва слышно хрипит и шипит при каждом шаге. и марка это бесит, но не донхёк, а те придурки, что избили его.       марк всегда старался бить осторожно. ну и, возможно, его просто воротит от того факта, что он позволил кому-либо прикоснуться к своей игрушке.       зайдя в дом, минхён замечает, что донхёк без сознания. он осторожно поднимается по ступеням, предварительно уместив рыжего на своей спине. не то чтобы его заботило самочувствие младшего — от родителей выслушивать ругань не хотелось.       парень укладывает донхёка на свою кровать, и идёт в ванную за аптечкой. мочит кусочек ватки, дабы обработать новую, кровоточащую ранку на губе, полученную от пощечины. ли тут же шипит от зудящей боли, расстерянно глядит на марка распахнутыми глазами, не моргая вовсе. минхён прыскает и специально ваткой сильнее на порез надавливает.       — не пялься так. ты выглядишь тупее, чем обычно.       однако донхёк продолжает недоверчиво коситься на старшего, когда тот роется в красной коробке с медикаментами.       минхён находит какую-то вонючую мазь от ссадин, густо мажет на нижнюю губу, втирая. у младшего губы приоткрыты, и подушечки пальцев марка обдает теплом, а легкие заполняет запах дешёвой вишневой жвачки.       марк водит большим пальцем по ранке гораздо дольше требуемого, потому что зачарованно смотрит в кофейные глаза напротив. донхёк впервые смотрит с немым вопросом, который так и повис в воздухе, а старший вообще дышать перестал.       минхён оттягивает чужую нижнюю губу, острым слухом ловит глубокий вздох и выдыхает сам. от донхёка все еще шлейфом распространяется противоречивый ягодный аромат, и марку кажется, что если он вдохнет его полной грудью, то тот убьет его, как самый опасный яд. этот запах въедается под кожу, заполняет собой всё нутро, и действительно имеет действие яда, яда от которого противоядия не существует. марк никогда не найдет спасительной вакцины от химозной вишни, как бы ни пытался. донхёк, подобно своему сильному запаху, поселился где-то под кожей марка, не спросив при этом разрешения. старший раздражался только при одной мысли, что он бессилен.       и этот чёртов вопрос, которого марк ждал, кажется, чуть меньше вечности, срывается с разбитых донхёковых губ, нажимая спусковой крючок.

почему?

      шёпот донхёка тонет в пальцах минхёна, но старшему мерещится, что слова звонким эхом отражаются от стен.       марк подается близко, наконец вдыхает запретный, но давно манящий запах вишни, и выдыхает в лицо.       — я ненавижу тебя за то, что ты сделал со мной. твой навязчивый приторный запах повсюду. он преследует меня. ровно как и твоя тупая улыбка, шепелявый голос и ярко-рыжая макушка. я так хотел избавиться от вездесущего донхёка, но он будто прирос ко мне. я чёртовски зол каждый раз, потому что не могу пересилить себя. ты как болезнь, знаешь? я хочу тебя так сильно, как ничего другое. я ненавижу себя и тебя за эту слабость.       марк впивается губами в донхёковские, нарочито проходясь зубами по нижней разбитой. подушечками пальцев эфирно поглаживает щёки, терпкий вкус вишни на языке впервые не раздражает, а распаляет.       старший отстраняется, заранее мягко коснувшись устами раскрасневшихся губ. минхён медленно открывает глаза, из-под дрожащих ресниц рассматривает сводного брата. тот крепко зажмуривается, делает вдох через рот и тоже веки поднимает.       марк видит длинные пальцы, теребящие нитки в дырявых джинсах; смотрит на растрепанные рыжие пряди, что языками пламени спадают на лоб; замечает, как губы сжимаются в тонкую линию. и посылает всё к чёрту.       минхён целует рвано, словно боясь, что его оттолкнут. весом придавливает тело младшего, полностью укладывая того на лопатки, а донхёк и не сопротивляется. лишь руки за шеей скрепляет и подталкивает ближе.       рыжий открывает рот сразу же, позволяя углубить поцелуй. марк давит до боли на тазовые косточки, выбивая тяжелые выдохи. персиковый закат ласкает их силуэты, отбрасывая на стенах чёткие тени запретного.       минхён целует влажно, глубоко; доводя их обоих до исступления. донхёк скулит еле слышно и пахом трётся об бедро сводного брата, принуждая того сдавленно шипеть.       марк за руки тянет младшего на себя, усаживая его на свои бедра, руками пролезая в задний карман джинс. сжимает кожу, ногтями скребет деним, мокрым языком проходится по ушной раковине.       — будь хорошим мальчиком, — хрипит минхён, и донхёк уже подсознательно готов сделать всё. — заставь меня усомниться, что твой рот годится для одной бестолковой болтовни.       марк переворачивает их таким образом, что сам лежит спиной на холодных подушках, а донхёк продолжает сидеть на его бедрах.       рыжий нерешительно тянет руки к собачке молнии, но все колебания и сомнения мигом отпадают, стоит вглядеться в чёрные глаза и раскрытые в нетерпении губы. минхён всегда красивый для донхёка: когда читает что-то в телефоне, и младшему до покалывания в подушечках хочется разгладить морщинку меж бровей; когда улыбается мило так, одними уголками, наблюдая за нежностью родителей и думая, что этого никто не замечает; когда выходит из душа в потертой футболке, с мокрой головой, а капли стекают с влажных каштановых прядей прямо на виски, очерчивают контур ключиц, и дорожку продолжают уже скрываясь под тканью; когда закусывает губы, играет желваками и шумно дышит, прежде чем ударить сводного брата в живот. красив и сейчас, когда глаза застилает от возбуждения и одному, и второму.       донхёк кладет одну руку на грубую по ощущениям джинсу, улавливая новый неконтролируемый выдох хёна. ведёт ее мучительно, медлительно к молнии, тянет собачку вниз и пальцами касается тонкой ткани боксер. марк бедрами толкается вверх, и донхёк первый раз чувствует свой контроль над марком.       длинные пальцы в спешке пытаются расстегнуть железную пуговицу, но марк не вмешивается, даже если попытки неудачные.       минхён не вспомнит, как донхёк стянул с него эти проклятые джинсы вместе с трусами; как на полу оказалась его домашняя футболка; но он точно запомнит немного потные ладони, обхватывающие его член, и горячее дыхание на чувствительной головке. рыжий одними только губами прикасается, в то время — марк ловит искрящиеся геометрические фигуры, когда слишком сильно зажмуривается.       донхёк делает все неумело, но в плену его рта жарко и мокро, а сам младший с членом за щекой выглядит так запредельно, что старшему банально все равно. хорошо до тугого узла внизу живота, даже если рыжий не настолько искусный.       марк вплетается пальцами в волосы на затылке, тянет грубо, и донхёк вполголоса стонет. минхён тянет младшего за макушку, заставляя принять полностью. брат давится слюной, но подавляет рвотный рефлекс и носом в гладкую кожу упирается достаточно быстро.       старший рычит, когда донхёк умудряется шевелить языком, а второй удовлетворенно хмыкает. марк толкается бедрами в жаркий рот, который он мечтал заткнуть чем-нибудь очень давно.       ли прилагает усилие, дабы не давиться, когда особенно глубоко заглатывает, но, опять же, не отталкивает. для марка подводится черта, потому что младший всегда покорный рядом с ним.       минхён подхватывает его за подмышки, словно тот и не весит ничего вовсе, затем бросает на хлипкую кровать. донхёк смотрит виноватым котёнком, и сводный брат тянет его ладонь к своему паху, чтобы отбросить сомнения — рыжий делает все правильно.       донхёк пальцами ведёт от почти прозрачной кожи паха по запутанным, выпирающим голубым венкам; щекочет своими касаниями, отчего у марка живот втягивается; в конечном счете обхватывает твёрдую плоть, раздразнивая медленными движениями.       минхён целует его тут же — давит собственный стон в сахарных губах. донхёк вновь начинает пахом тереться об крепкое бедро в поисках ласки. марк забирается руками под домашнюю футболку, холодными пальцами вызывая мурашки. донхёк плавится от настойчивых поглаживаний живота, мокрого поцелуя и возбужденных стонов брата.       марк за края футболку тянет, и рыжий отклоняется, чтобы помочь снять её. минхёну завораживающий открывается вид на карамельную кожу.       впалый живот осыпан синяками всей цветовой гаммы. от багрово-красных — сегодняшних, до сине-фиолетового и желто-зелёных. минхён нависает над младшим, разглядывает каждый синяк, видит, как неразмеренно вздымается грудь. синяков настолько много, что, если бы марк нарисовал маленькие звездочки на коже, то у донхёка на теле была бы своя галактика. выглядело бы красиво.       но старший знает, что каждый синяк сопровождался ударом, следовательно — болью. гораздо приятнее смотрелась бы чистая бронзовая кожа без этих мерзких ссадин. марк винит себя.       он наклоняется низко, чтобы губами дотронуться до первого синяка под грудью. устами мажет по каждому, ни одного не пропуская. поцелуи легкие, аккуратные: минхён точно хочет затопить трепетной нежностью всю боль, что причинил.       и донхёк понимает.       ли пальцами перебирает каштановые пряди на затылке и немного задыхается, когда марк ведёт поцелуями все ниже, не отрываясь смотря в глаза.       старший чуть приспускает джинсы, оголяя острые тазобедренные косточки. он кусает левую, а донхёк прогибается в позвоночнике.       минхён сжимает сочные бёдра, одной рукой принимается поглаживать пах и самодовольно улыбается, когда донхёк губу прикусывает.       ему нравится дразнить развязными касаниями и тёплым дыханием оливковую кожу, так эстетично контрастирующую с собственной белоснежной.       минхён кусает — много, часто, сильно. донхёк под ним хнычет, просит о чем-то большем, но марк играется: мурашки вызывает мокрыми поцелуями над поясом штанов.       снимает их нарочито медленно, якобы случайно задевая стройные ноги пальцами. младший нетерпеливо ёрзает, пытается скинуть жесткий деним, за что получает ощутимый шлепок по заднице.       ласки марка граничат между нежностью и грубостью, отчего донхёк рассыпается по кусочкам от каждой крупицы внимания.       минхён растягивает его резко, скомкано: рыжий плавится от терпимой боли, перетекающей во что-то новое, до дрожи в пальцах приятное. донхёк рассудок теряет от животных поцелуев со стуком зубов и мимолетными поглаживаниями щёк. весь марк состоит из противоречий, что прослеживается и сейчас.       марк оставляет множество засосов на внутренней стороне бедра, и ли зарывается ладонью в жёсткие волосы, массируя голову. старший смотрит прожигающим взглядом, пальцы сгибает и костяшками проводит по простате, а у донхёка в лёгких, кажется, целый солёный океан. рыжий до нельзя возбуждён: любое движение сводного брата вызывает спектр разнообразных ощущений. влюблённое сердце донхёка крошится по кусочкам от осмысления, что минхён покрывает его тело отметинами не ударов, а жарких поцелуев. данный факт пускает по венам жидкий мёд — тёплую пчелиную сладость.       пальцы старший вынимает, после — покусывает вишнёвые губы. ли выводит круги на крепких плечах, полусогнутой левой ногой притягивает за поясницу ближе и мелодично стонет, потому что шатен совершает несколько фрикций. донхёку дурно-замечательно в ту минуту, когда марк толкается до конца. брат не даёт время привыкнуть: подхватывает бедро и следует дикому ритму, от которого у рыжего слезы в уголках глаз собираются.       внутри минхёна жгучий огонь, собирающийся где-то у сердца, облизывающий внутренности живота и расходящийся в самом паху. он стонет с младшим в унисон, периодически смыкая зубы на бронзовом плече, выпирающих ключицах или дергающимся кадыке. марк прикусывает донхёков подбородок, вбивается жёстче, руками шарит по округлым бёдрам. минхён мысленно объявляет капитуляцию, обращая внимание на то, как насаживается глубже брат; как до хруста выгибается струной соблазнительная фигура; как трепещут длинные ресницы; как изящно блестят бусинки пота на смуглой коже. шатен больше не испытывает разрушающий гнев, отнюдь. в нём правит бушующая страсть к надоедливому мальчишке. и ненависти не было вовсе. была злость на обстоятельства, в которых марк влюбился в сводного брата.       в комнате уже давно поселилась кромешная темнота, но двое молодых людей могли отчетливо видеть каждый миллиметр друг друга. марк специально замедляет темп, осознавая, что донхёк близок. младший разочарованно всхлипывает, просит хоть немного ускориться; но брат нарочито следует нещадящему ритму, с умыслом проезжается по простате. у рыжего мозги превращаются в кашу, а тело не слушается. он скрещивает ноги за спиной старшего, ногтями в плечи впивается и самостоятельно скользит по члену. минхён языком пересчитывает мелкие сережки в ушах, вбирая в рот мочку.       абсолютная полярность преследует их этой ночью: шатен до синяков сжимает, кусает, царапает потную кожу цвета жжёного сахара; в то же время языками сплетается трепетно и смотрит нежно — так, что у донхёка сердце пропускает удар. сквозь жалобный скулеж марк улавливает нескончаемые просьбы.       «хён, пожалуйста»…       минхён резко меняет их местами: сам укладывается на подушки, спиной упираясь о кровать, а брата на бедра усаживает. донхёк льнёт к партнеру с пылким напором, обнимает за шею, у корней каштановые волосы сжимает. марк приподнимается всем весом, чтобы проникнуть сильнее, в очередной раз солёную шею кусая от толчков навстречу. нутро щекочет чувство острое, яркое. темноволосый теряет стыд под звонкие стоны, пошлые шлепки и рваное дыхание. несколько раз вильнув бедрами, марк изливается внутрь младшего. оргазменная нега застилает глаза, пальцы смыкаются в кольцо и чёткими движениями доводят и донхёка до пика.       «прости меня. именно я вёл себя как трус, а не наоборот. боялся своих чувств, как маленький мальчик, а страдал ты. не знаю, сможешь ли ты отпустить прошлое, но я сделаю всё, чтобы искупить вину» — слова, которые так и не были озвучены во мраке душной комнаты.       но донхёку не нужны были слова.       ему достаточно щекотных прикосновений к своему бедру; ускоренного сердцебиения в груди, на которой лежит; жаркого дыхания в макушку и робких поцелуев.       марк, который показывал только свою агрессивную сторону, держит в ладонях лицо сводного брата как самое ценное сокровище.       и признаться родителям, что причиной фиолетовых созвездий на шее донхёка являются его губы ему не страшно.