Дело о докторе, который ничего не хотел слышать

Оставшиеся до конца курса лечения дни Джон себя кое-как контролирует. Он отстранённо осознаёт, что никаких результатов нет — ни объективных (на графиках ничего не изменилось), ни субъективных. Он засыпает под аудиофайлы, которые Шерлок в попытках разнообразить, кажется, чуть ли не записывает и не редактирует сам. На работе Джон с головой уходит в проблемы пациентов. Он вешает на стене над столом ненавязчиво и мягко тикающие часы, странным образом перекрывающие внутренний звук, как бы разбивая его на части, связанные с реальностью, и делая незначимым. Часы очень милые, в стиле 60-х, — купленные тоже Шерлоком. Часто улыбается, вспоминая, как сосед боялся его реакции на этот подарок. Наверное, не исключал, что Джон с размаху пульнёт ими в ближайшее окно. Что ж, в общем-то, этот вариант не был абсолютно невероятным… Из гостиной на Бейкер-стрит исчезает скрипка — Джон догадывается: Шерлок опасается схватиться за инструмент автоматически и в задумчивости извлечь из него резкие звуки. Чёртов социопат, как можно быть таким невыносимым и таким тактичным одновременно… Господи, как же он теперь размышляет без пиликанья смычком? Наверное, поэтому не берёт сейчас дел. Вся эта история начинает становиться ужасно неправильной… *** Через неделю после окончания курса лечения всё по-прежнему. Вернувшись поздно вечером, Джон обнаруживает, что в квартире 221b темно и никого нет. Что ж, хорошо, что детектив наконец нашёл себе занятие… Остро хочется помочь с расследованием, но есть все основания полагать, что Шерлок отстранит его от участия в деле. Отчаяние накатывает как будто сразу со всех сторон… Пора с этим как-то справляться. Душ — это хорошо: сплошной белый шум и подразумеваемая за его пределами и от этого почти настоящая тишина. Стоя под тёплыми успокаивающими струями, Джон решает обойтись сегодня без звуков природы. В конце концов он не собирается всю жизнь находиться на берегу виртуального океана или в иллюзорном тропическом лесу. Больше всего он хотел бы провести хотя бы половину жизни в тишине… Видимо, пора столкнуться с тем, как теперь выглядит его собственная тишина. В комнате он выключает свет и забирается в постель. Поначалу даже радуется, что, вроде бы, не так уж и страшно. Шумит — ну, подумаешь. Но через несколько минут звук становится субъективно заполняющим всё пространство вокруг. Понятно, что это из-за того, что Джон старательно прислушивается. Но что толку от осознания этого факта человеку, страдавшему психосоматической хромотой… Он пытается выровнять дыхание, думать о пациентах и о том, что чем только не страдают люди на этой планете, но привыкают ко всему. Он же не потерял руку или ногу… Похоже, лучше б он потерял руку или ногу — он бы смог тогда хотя бы спокойно предаваться своим мыслям в тишине. Он бы мог, набрав себе ванну, выключить кран и не оказаться в замкнутом пространстве в тисках этого несокрушимого звука. Он бы мог лежать в своей постели один, а не во власти неодушевлённого явления, неотделимого от собственного тела. Тишина — вот что он, похоже навсегда, потерял. Ещё несколько десятилетий этого стрёкота вокруг? Господи… И он не может — ни на секунду — вообще никак на это повлиять… А самое главное — он во всём этом сам виноват. Причём попал в ситуёвину исключительно по глупости, а не из чувства долга или спасая чью-то жизнь, или хотя бы став жертвой стихийного бедствия… В голове начинает прокручиваться: не пошёл бы он тогда в бар, или на этот дурацкий концерт, или хотя бы не накрывал своим телом источник опасных для здоровья децибел. И ведь знал же, что делать этого нельзя, со своим-то анамнезом… Да не только этого. Напиваться тоже не стоило. Ходить по барам и знакомиться с кем-то — тоже, в конце-то концов, не стоило! Лучше бы с Шерлоком посидели с бренди у камина… Ещё минут тридцать Джон пробует всё: оттягивать ушные раковины в стороны — кажется, звук от этого становится тише, — глубоко дышать, сосредоточиться на чувстве долга, снова думать о Шерлоке… Да, думать о Шерлоке немного помогает. Вспоминается фраза Майкрофта, оброненная однажды, когда Джон был близок к нервному срыву на почве очередного дела (хотя он это всеми силами и скрывал, адаптироваться к ритму, с которым Шерлок привык взаимодействовать с жизнью, поначалу было непросто даже для Джона): «Возьмите себя в руки, доктор Ватсон, пока мой брат ничего не заметил». Чёрт, Шерлок… Надо как-то выдернуть себя из этого ради него. Но получается ровно наоборот. *** Джон вскакивает с кровати и спускается по лестнице вниз, столкнувшись там нос к носу с соседом — похоже, только что вернувшимся. — Слушай, у тебя же есть… что-нибудь? — вдруг вырывается совершенно отчаянно. — Нет, — Шерлок явно понимает, о чём он, хотя порыв охватил Джона всего минуту назад. — Пожалуйста, я знаю, что да. Ты, что ли, силу воли в себе воспитываешь или там… для экспериментов. — Майкрофт слишком болтлив. Джон. Посмотри на меня. Ты в себе? Ты хочешь лечить тиннитус кокаином? — Нет, конечно, не кокаином… у тебя же есть… — Джон Ватсон, посмотри мне в глаза. Ты лишился рассудка. — Я не хочу ничего слышать, Шерлок! Совсем ничего!! Мне нужно просто почувствовать это ненадолго. Только сейчас! Просто вспомнить, каково это! Я хочу оказаться в полной грёбаной тишине хотя бы на пару часов!!! Неужели ты этого не понимаешь?! — Я прекрасно это понимаю, Джон! Ты не сможешь найти человека, который понимал бы это лучше меня, — Шерлок больно дёргает его за руку и волочёт к креслу, толчком в грудь заставляя сесть, а сам падает на колени рядом и вцепляется в оба его запястья. — Джон, господи, прекрати! Ты же знаешь, как на самом деле это работает! Ты не хочешь ничего слышать? Ты действительно не услышишь. В какой-то момент — совсем ничего. Ты хочешь этого? Неудивительно. Потому что ты только и делаешь, что слушаешь, но половину имеющего значение не слышишь. — Я навсегда лишился тишины, Шерлок, — Джон произносит это каким-то опустошённым шёпотом, едва справляясь с нахлынувшим потоком противоречивых ощущений. — А это, оказывается, чудовищно нужная штука. Ты ведь тоже… чего-то лишился, раз взял когда-то в руки шприц. — Не лишился. Наоборот. Тогда ещё не обрёл. И я был малолетним идиотом, а тебе почти 40, — Шерлок касается губами ладоней Джона, которые он не выпускает из мёртвой хватки, а потом поднимает взгляд. — Я могу попробовать научить тебя некоторым приёмам контроля над собственным мозгом, но это, скорее всего, не принесёт значимого эффекта. Он говорит уже совсем спокойно, но Джон вдруг чувствует, что руки Шерлока мелко дрожат. Может быть, он сжимает их на пределе своей силы — этого сейчас не понять: Джон не чувствует боли. А может быть… он в панике. Джон подаётся вперёд, проваливаясь прямо на дно Шерлоковых глаз. И на мгновение забывает о проблеме, почти лишившей его способности трезво мыслить. Потому что понимает: с ним кое-что уже очень давно происходит. «Всегда бывают исключения», — сказала та девушка, Эми. «Тогда ещё не обрёл», — только что сформулировал Шерлок. И, конечно, «Возьмите себя в руки, пока мой брат ничего не заметил». Джон пытается пошевелить пальцами, но хватка Шерлока становится ещё жёстче. А его дыхание прерывисто и близко, очень близко. Надо сказать что-то вроде «отпусти, я просто хочу потрогать твоё лицо», но это катастрофически нелепо. Можно прикоснуться к нему губами, но сейчас это будет выглядеть как аффект, вызванный страхом и безысходностью. И Джон совершает нечто странное: он прикасается к губам Шерлока своей щекой. Это достаточно интимно для того, чтобы дать понять, но недостаточно отчаянно для того, чтобы всё испортить. — Шерлок… — говорит он, постепенно переместив голову на плечо друга. — Когда ты дышишь рядом, я не слышу этот чёртов шум. Я заметил, когда ты обнял меня здесь, в гостиной… — Потому что внешние звуки субъективно кажутся твоему мозгу более приоритетными, они требуют анализа и… — почти совсем незаметно, но всё-таки к голосу Шерлока примешивается хрипотца. — Заткнись. Это потому что ты. Дышишь. Рядом, — отстраняется и выпрямляется в кресле. Шерлок слабо улыбается и вычерчивает отрывистую линию взглядом по лицу Джона: — Дышать рядом мне будет намного проще, чем пытаться научить тебя систематизировать процессы в собственном мозгу. — В этой квартире достаточно одного систематизированного мозга… Мы с тобой сейчас… пойдём ко мне в спальню, я правильно… тебя слышу? Шерлок наконец разжимает пальцы и позволяет Джону положить руки себе на плечи: — Нет. — Нет?.. — Нет. Сейчас ты меня поцелуешь. Потом мы уберём продукты в холодильник. Потом я пойду в душ. А потом я приду к тебе в спальню. — Нет. — Нет? — Если я тебя сейчас поцелую, мы провалим все пункты, включая перемещение в спальню. Поэтому приступаем сразу к продуктам. Ты купил продукты?! — Джон встаёт с кресла и направляется разбираться с пакетами. Шерлок следует за ним на шаг позади. И это очень вовремя. Как-то… пауза нужна, всю эту ситуацию надо бы всё-таки переварить… — Ты начал забывать о том, что ежедневные потребности человека заключаются не только в медикаментах внутривенно и напряжённом изучении своих слуховых ощущений. Купить продукты было проще, чем дискутировать с тобой на эту тему. Относительно проще. Я так и не нашёл универсального оптимального способа совершать выбор в условиях бессистемного ассортимента супермаркета, — Шерлок подцепляет один из пакетов и начинает выгружать его содержимое на столешницу. — Кто бы говорил о потребностях. Ты сам ведь опять сегодня ничего не ел?.. И как же ты решил проблему выбора? — Извлёк из памяти, как выглядят упаковки того, что ты обычно покупаешь. Ел — и даже слишком много. Молли заставила меня. — Молли?! — Твоя ревность неуместна, — усмехается Шерлок, запихивая овощи в холодильник. — Погоди-ка, стой, чтобы засунуть нос в мою медкарту, тебе не обязательно было ехать в Бартс. — Если тебя не интересует ничего, кроме твоей медкарты, это не значит, что у меня нет других интересов в Бартсе. Впрочем, да. Я поразвлекался с волосковыми клетками, но пока не могу предложить тебе способа заставить их регенерировать. Зато могу порекомендовать тебе пару методов эффективно и незаметно лишить кого-нибудь слуха, — Шерлок исчезает из кухни, и его голос доносится издалека, — на случай если ты захочешь переключиться на эту задачу с борьбы со своими стрекочущими кузнечиками. — Но, — продолжает он, вернувшись и положив на стол перед Джоном бланк с логотипом Бартса, — не стоит проворачивать это со мной, потому что тебе понадобится помощь кого-нибудь слышащего, когда ты окончательно оглохнешь, а у меня, судя по этой бумаге, есть большие шансы до этого дожить. — Ты… обследовался на инфекции? Сегодняшней датой?! Зачем ты вообще… О, конечно… Только… я сдавал это всё почти год назад. Я завтра же утром… — Перестань. Я — наркоман. Немыслимо, он опять всё предугадал и предусмотрел. Наркоман… Знать бы, он действительно девственник? Как об этом теперь спросить? И он мужчина… Джон ума не может приложить, как это всё будет… Единственное, что он знает точно: он собирается сделать даже невозможное для того, чтобы всё это просто было — и чтобы из этого ещё и что-нибудь получилось. Они какое-то время молчат. А потом Шерлок добавляет: — И поэтому, разумеется, я не девственник. Но почти ничего не помню. Прости, — и смотрит так настороженно и виновато. — Прости?! Ты думаешь, мне в твоём лице нужна непорочная дева? Ох, я от тебя скоро окончательно умом тронусь… Душ — даю 15 минут. И заканчиваем с разговорами. Шерлок почти исчезает за дверью, когда Джон окликает его: — Стой, слушай, ты там… — как это вообще сказать-то, ёлки-палки!!! — не усердствуй… Мы не будем сегодня… так. — Забери пока подушку из моей комнаты, она мне нравится, а у тебя такой нет, — Шерлок улыбается так ободряюще, что Джон чувствует себя полным идиотом.