сдавайся

Арс от беспокойства не находит себе места. Он решился выйти на улицу лишь спустя четверть часа после возникшей перепалки, опасаясь, как бы Антон вновь не послал его - в этот раз уже куда менее вежливо и далеко, и надолго. Но Шастуна он не встретил ни в специально отведенном для курения месте, ни просто рядом с кафе. Парень будто в воду канул. Арсений из вежливости подождал еще немного, рассудив, что тот мог просто прогуляться по округе, чтобы остудить свой пыл, но ничего не изменилось. Антона нигде не было. "Если он обиделся и свалил, я прикончу его собственноручно", - обещает самому себе Арс, выспрашивая у официанток не видели ли они неподалеку высокого худощавого парня. Девушки в ответ только растерянно переглядываются и отрицательно качают головой, а одна из них обещает спросить еще у кого-то из работников и тотчас же скрывается за ширмой, ведущей на кухню. Попов вновь выходит на улицу, оглядываясь по сторонам и в очередной раз набирая номер Шастуна, но лишь слышит противный женский голос: - Абонент временно недоступен, пожалуйста, перезвоните позже. - Зараза, да не нужно мне ваше позже, мне нужно сейчас! - не сдерживается в сердцах Попов, отпугивая мимо идущую парочку, вынужденных шарахнуться в сторону от его неожиданного выкрика. - Извините, - бурчит под нос Арсений, не испытывая на самом деле ни капли сожаления. Он бездумно пинает носком начищенного ботинка ледышку, попавшую под ноги (ну и погода в марте, не позавидуешь), прежде чем плюхнуться на скамейку. Нужно понять, какими семью собаками искать по Петербургу разобидевшегося в пух и прах Шастуна. - Мужчина! С завидным упорством Арсений продолжает копаться в карманах собственного пальто, не обращая ни малейшего внимания на зов. Он только сегодня утром "конфисковал", если, конечно, можно так выразиться, у Антона очередную пачку сигарет. Но, судя ее отсутствию, парень все же умудрился умыкнуть ту, пока адвокат отлучался в уборную. - Извините, - чья-то рука едва-едва касается плеча, ненастойчиво привлекая внимание мужчины. За его спиной стоит парнишка в замусоленном фартуке, по виду еще младше Антона и неловко переминается с ноги на ногу. - Да, вы что-то хотели? - поднимается со скамейки Арс, проявляя к собеседнику уважение, и сразу же оказывается выше поваренка на добрую голову. - Это не вы интересовались парнем? Лет двадцать, высокий, худой? - парнишка по-детски шмыгает носом, явно чувствуя себя не в своей тарелке перед мужчиной. Попов же к нему испытывает резкий прилив интереса и даже слегка подается вперед. - Да-да, я, конечно. Ты его видел? В какую сторону он ушел? - Так он не уходил. Рывком отодвинувшись, Арсений хмурится и непонимающе вскидывает бровь. Что значит не уходил? И куда же он, извольте пояснить, тогда подевался? Обрел мантию-невидимку и скрылся вместе с ней? Разумеется, вслух юрист ничего из этой кипы возникших вопросов не произнес. Но всем своим внешним видом показывал, что лишенный подробностей ответ его не очень-то устраивает. - Точнее, я не уверен. Может и уходил, - поваренок мгновенно смущается под пристальным взглядом, - Вы понимаете, я на улицу выходил через черный ход, чтобы остатки еды с кухни выбросить. И там парень курил, по описанию точно такой. *** - Трескунов! Вытащи эти ящики отсюда нахрен, пока я тебя к чертовой матери не уволил! - шеф-повар напоследок отвешивает ему легкий подзатыльник. "Ага, уволите вы меня, конечно. А грязную работу выполнять будет кто, Пушкин?" - успевает мысленно возмутиться Семён прежде, чем послушно вцепиться обеими руками в картонную протекающую коробку и поспешить к черному ходу. Лишь бы не прилетел еще один подзатыльник, но теперь уже за нерасторопность. Парнишка ловко пихает ногой тяжелую железную дверь, и та с противным скрипом распахивается, открывая вид на унылый внешний мир. Надо бы смазать пружины, а то совсем разойдутся. Да и звук уже начинает порядком раздражать. Жалко, что ему за это не доплачивают. Трескунов умудряется все так же ногой пнуть под дверь близлежащий кирпич, чтобы не пришлось каждый раз изворачиваться и открывать ее заново. Он со вздохом отправляет весьма тяжелую коробку в мусорный бак и, вытирая со лба выступивший пот, оглядывается по сторонам. Вдалеке стоит парень, видимо, посетитель кафе и порывисто курит. Семён на него обращает внимание только из-за какой-то излишней дерганности в движениях - на нервах, что ли? Парнишка уже почти отвлекается от наблюдения за раздосадованным гостем, собираясь вернуться обратно на кухню, как из-за угла выруливает машина и тормозит как раз рядом с незнакомцем. Трескунов щурится - нахрена ему, собственно говоря, выписали очки, если он их все равно не носит, непонятно - и с трудом различает, как опускается стекло. Спрашивают дорогу, кажется. Так он не местный, скорее всего, вряд ли разбирается. - Трескунов, где ты шляешься, твою мать? - раздается грозный голос из дверного проема, и поваренок мигом ныряет обратно на кухню, возвращаясь к работе. Когда он со следующей коробкой в руках выходит на улицу, там никого нет. *** Арсений впервые в жизни думает, что никакое богатство русского могучего языка не способно передать степень его провала. Хотя, если бы Антон был здесь, вполне вероятно, он бы с ним поспорил. Ведь одно слово все же неплохо подходило. Пиздец. Несусветный, колоссальный, титанический пиздец. - Ты ничего не слышал больше? Может, вскрик или визг колес? Мальчишка перед ним лишь мотает головой из стороны в сторону в ответ на все вопросы, и мужчине он неожиданно напоминает неправильного, сломавшегося болванчика. Который вместо того, чтобы кивать - все отрицает. - Марка машины, номера? Хоть что-нибудь? - Черный джип, номера никак, у меня зрение минус четыре, - Семен извиняющеся разводит руками. - Где это было, говоришь? - За углом, - указывает рукой мальчишка и ретируется прочь почти сразу же, бросив напоследок виноватое: - Мне на работу пора, извините. Арсений, вышагивая по тротуару в указанном направлении, чувствует подкатывающий к горлу комок нервов. Он старается держать себя в руках, потому что в конце концов, точно еще неизвестно, что произошло. Поваренок почти ничего не видел и не слышал. Мало ли что могло случиться? А то он уже себе понапридумывал. Может быть, Антон просто по случайности встретил старых знакомых и в отместку уехал вместе с ними. Может быть, Антон подсказал дорогу и ушел восвояси по своим делам. Может быть, Антона против воли запихнули в машину и похитили. Попов заворачивает за угол и невольно замирает, осматриваясь. Вдалеке виднеются вышеупомянутые пацаном мусорные баки и раскрытая нараспашку дверь черного хода. Арс как-то нервозно выдыхает, боясь увидеть признаки насильственного исчезновения Шастуна, но осторожно опускается на корточки и рассматривает асфальт. Ни следов от шин, ни крови, ни каких-либо выпавших вещей. Ни-че-го. Разве только... Он выхватывает взглядом окурок от сигареты. Почти нетронутой, едва-едва подпаленной. Арс клонит голову набок и одними губами читает название фирмы. Той самой, которую курит Шастун. Арсений понимает, что серьезно облажался, когда позволил Антону уйти одному, и не сорвался за ним следом. Потому что воронежец почти обжигает пальцы, всегда выкуривая сигарету до самого фильтра. Он никогда не бросает начатое. *** Матвиенко гонит, не разбирая дороги, то и дело находясь на грани вылететь на встречную полосу. Если бы он не был уверен в своих водительских умениях, вряд ли бы стал подвергать чью-то жизнь опасности (если не свою собственную, то жизнь Топольницкой, уж точно). Но ладонь девушки, крепко вцепившейся в его коленку, нисколько не отрезвляла, а лишь подстегивала жать на педаль газа со всей силы. Серёжа - не дурак, прекрасно осознает, что девчонка рядом ему не принадлежит и принадлежать никогда не будет. Это видно по отсутствию малейшего чувства самосохранения на дороге. Стоило лишь Шастуну оказаться в опасности. Серёжа на педаль жмет уж точно не ради него. Ради Арса - может быть. Ему-то беспокойство в голосе у Юли занимать не приходится. Матвиенко такой надрыв слышал в последний раз на годовщину смерти его сестры, когда они с Поповым инициативно напивались в баре. Ну, как они напивались. Арсений активно бухал, армян - вежливо слушал, поддакивал и энергично похлопывал по спине. У него эта дата черным по белому в еженедельнике навечно. На нее, а так же за день до и за день после, он ни встреч никогда не назначает, ни судов, ни слушаний. Попов каждый раз обещает, что в этом году сдержится, но нихрена не меняется. Серёжа его знает, как облупленного, потому эту заезженную пластинку пропускает мимо ушей. Единственное обещание, которое он не выполняет. Матвиенко не злится, Матвиенко привык. Семья - это главное, он и сам к своим привязан, как черт. Только вот одного ему понять не дано никогда. У Арса пятнадцать лет назад погибла сестра, а по ощущениям - выкосило всю семью разом. Будто бы в один момент Попов стал сиротой, только вот разве что в детский дом его не пристроили. Арсений об этом старался не распространяться, и армян информацию собирал по крупицам, когда юриста под градусом приходилось везти домой. Попов и тогда-то на беседы горазд особо не был, лишь крепко вцеплялся в переднюю панель пальцами и нес бессвязную чепуху, на грани отключки. Но, повторимся, армян далеко не дурак. И даже среди груды бесполезных фактов и одолевших воспоминаний, может выделить беспощадно болезненную суть: родители старшую дочь любили куда больше. Матвиенко как-то слышал, что ничто так не объединяет людей, как общее горе или радость. Что ж, у него припасен ходячий пример того, что это далеко не так. Раздробленный угрызениями совести на куски пример. Попов себя каждое утро собирает заново, словно замудренный пазл или конструктор, и не подпускает больше никого. Серёжа с ним лишь потому, что починить его против воли не пытается. Да и как помочь человеку, который этой помощи чурается, словно чумы? Армян просто не дает ему сделать решающий шаг в бездну, из которой потом уже не выкарабкаться. Тянет издалека за ниточки голубоглазую марионетку и от края оттаскивает с завидной регулярностью. Каждый раз убеждая в том, что Арсений решение принял сам. Решение перетерпеть, перебдить, пережить любую херню в своей жизни. Решение - не сломаться под натиском. Да вот только оттащить от пропасти получается на весьма кратковременный срок. Арс в эту пучину готов бросаться с головой из раза в раз. Матвиенко боится однажды не успеть потянуть за нужную нить и потерять лучшего друга. *** - Приехали, вылезаем! - армян вообще мог ничего не говорить, потому что Юлю из машины сдуло, как ветром, стоило мужчине лишь нажать на тормоз. Он и обернуться не успел, как девушка оказалась в отделении полиции, адрес которого ему скинул Попов полчаса назад. Серёжа же, за девушкой поспевая с трудом, довольно криво припарковался, едва не задев урну, и тоже зашел в отделение, сразу выхватывая взглядом две знакомые фигуры у окошка участкового. Тот похоже пытался бессильно что-то втолковывать Попову, но только что добавившееся давление от Топольни нисколько не способствовало его плану. - Имеющейся информации недостаточно, понимаете? Мы не можем объявить в розыск черный джип, не зная номеров, таких машин по Санкт-Петербургу десятки, если не сотни! - краем уха улавливает уже почти умоляющие нотки в голосе полицейского Матвиенко и, прежде чем Арс на пару с Топольницкой продолжат увещевания, просит бланк для заявления о пропаже человека. Участковый, ощущая в невысоком мужчине глоток свежего воздуха, несколько раз согласно кивает головой и тотчас же исчезает за соседней дверью. - Они его не найдут. Серый, понимаешь, без обыска машин не найдут! - Попов от нервов, словно заведенный, мельтешит по отделению и зарывается пальцами в и без того всклокоченные в волосы. - Понимаю, но от этого, - армян кивает в головой в сторону все еще пустого окошка, - помощи не дождешься. Пока они свою задницы с кресел поднимут, Шастуна уже... Он резко осекается, встретив на себе сразу два взгляда, предостерегающих от возможного продолжения фразы: испуганно взволнованный - от Топольни и неприкрыто злобный - от Попова. - Даже не смей думать об этом, понял? Ты своих подключил, кстати? - Арсений останавливается и смотрит на лучшего друга сверху вниз, с каждой секундой его молчания зверея все больше. - Серёжа, ты вообще оху... - Да подключил я кого надо! Кружат уже в том районе, - раздраженно отзывается Сергей, краем глаза следя за девушкой, которая к моменту их спора уже успела выхватить протянутый бланк и теперь с ожесточением черкала по нему ручкой. В той почти не осталось чернил, и Юля то и дело ее трясла и пыталась расписать на каком-то газетном обрывке. Матвиенко, понаблюдав за этими тщетными усердиями, выуживает из кармана курки свою ручку и протягивает ее Топольницкой. Та без слов благодарит его одним взглядом, будучи неуверенной в том, что голос не сорвется от охватившей ее паники. - А мы с тобой пойдем покурим, - армян настойчиво вцепляется в рукав Попова и тащит за собой на свежий воздух. - Мы оба не курим. - Значит, поговорим. *** Антон крепко жмурится и открывает глаза, силясь различить место, в котором он находится. Но перед ним по-прежнему остается беспросветная тьма. Словно пытаясь ее разогнать, Шастун слегка дергает головой и наконец ощущает прикосновение ткани к гладко выбритой щеке. "Так, спокойно, без паники, спокойно. Что произошло?" Голова, будто налитая свинцом, на любые попытки активной мозговой деятельности откликается тупой ноющей болью в области висков, и воронежцу хочется взвыть, но он не издает ни звука. " - Не пойти бы тебе к черту, а, Арс? - Антон. Антон, подожди!" Так, вот он ругается с Арсением и в порыве злости выходит на улицу перекурить. " - Сука, да зажигайся ты уже!" Вот он лихорадочно щелкает зажигалкой, в которой начинает заканчиваться газ, но та на последнем издыхании все же дарит столь необходимый огонек. " - Эй, парень!" Есть! Это оно. Крайнее воспоминание. Но дальше что? Что было дальше?! Антон, приходящий в себя постепенно, осознает, что все полетело к чертям лишь потому, что он не послушался Арса. В очередной раз не послушался и полез, куда не следует. Шастун, чувствуя все же подкатывающую к горлу панику, стремится сдернуть с лица мешок, но едва ему стоит попытаться шевельнуть онемевшими запястьями, как в те болезненно впиваются веревки. Парень шипит сквозь зубы от неожиданных неприязненных ощущений и слышит отдаленно чьи-то приближающиеся голоса. - Кажется, очнулся? - что-то отдаленно знакомое. - Да давно уже, в себя приходит. Мешок сдергивают с его головы, и даже весьма тусклое освещение порядком слепит глаза, привыкшие к темноте. Антон успевает различить лишь очертания фигуры, замершей перед ним, и тут же крепко жмурится из-за пронзившего его предположения. - И чего ты глаза закрыл? Шастун молчит, только еще крепче жмурится и вообще старается не поднимать головы. - Слушай, ты... - Если вы покажете мне свое лицо, то значит живым я отсюда точно не уйду, - перебивает похитителя Антон и слегка сжимается всем телом, на сколько это позволяет сделать поза связанного человека, сидящего на стуле. Чьи-то пальцы касаются его подбородка и довольно мягко, но настойчиво заставляют поднять голову. - Я показываю тебе свое лицо только потому, что ты его уже видел, уяснил? А теперь посмотри на меня. Воронежец нерешительно приоткрывает левый глаз, начавший слегка слезиться от света с непривычки, и сразу же узнает человека перед ним. - Лампу приглуши, - командует кому-то Вадим и опускается перед парнем на корточки, - Ты меня помнишь? - Помню. - Уже хорошо. Значит, в клубе меня узнал? - Узнал. Вы - Вадим, - Шастун ощущает невиданный до этого прилив смелости. Помирать - так с музыкой. Но мужчина напротив удовлетворенно кивает головой, поднимается и делает шаг назад. "Обычно в такие моменты в кино достают ствол и шмаляют в лоб жертве", - с сожалением успевает подумать Антон, преодолевая желание вновь зажмуриться. - По твоему, я убил ту девушку? "Это вопрос? Звучит, как вопрос. Но почему он у меня спрашивает?" - Ярославу Медведину. Да. Мужчина удивленно присвистывает и, улыбаясь, скалится, совсем как в тот вечер. Антон хмуро смотрит на него исподлобья и думает, роет ли он могилу сам себе сейчас, или все уже давно было предрешено? - А ты прошаренный, уважаю. И с моим именем прав, и с её тоже. Везде угадал, кроме одного. Вадим громко цокает языком, словно бы придавая важности тому, что он скажет сейчас, хотя все внимание Шастуна итак целиком и полностью к нему приковано. - Я её не убивал.