Как две капли воды

      Здесь так сыро и отовсюду несет гнильем и плесенью. В кромешной тьме с трудом угадываются очертания массивной, железной двери, пересеченной тонкими белыми царапинами. Откуда то снаружи доносятся грубая, схожая на лай ,речь. Промозглая сырость заползает под тонкую рубашку, щекоча кожу. Свет падал лишь из зарешеченного, крошечного окошка в двери. За дверью , явно был туннель или коридор, судя по гулкому эху чьих то голосов. Тонкие, желтоватые полосы света, ложатся у самых ног, как худые коты.       Внезапно, над самым ухом юноши раздался тихий, сиплый стон и что то неспешно зашевелилась, как потревоженный хищный зверь в берлоге. Отшатнувшись, солдат пополз прочь от этого нечто. В кромешной мгле он не мог различить ни фигуры, ни лица сокамерника. А может это та самая женщина, что напоила его там, в глухом сибирском лесу. Неужели и она попалась в силок и теперь лежит здесь, подле него: слабая, израненная? Нет-нет! Разум отторгал эту мысль, едва та являлась в воспаленное сознание. Он испуганно тянет ослабшие, скованные тугими браслетами оков. Юный пленник на ощупь находит источник звуков, крепко сжимая в пальцах грубое сукно ватника.       - Сейчас…сейчас!,- горячо шепчет красноармеец, разворачивая незнакомца лицом к себе. Бережно, боясь принести еще большие страдания и муки, он придерживает мученика за плечи, думая, что в руках его хрупкое женское тело, охваченное огнем беспамятной боли. Когда труды его все же увенчались кое-каким успехом, молодой офицер склонился над ликом его спасительницы, но каково же было его удивление, когда вместо бледного лица, обрамленного золотом коротких локонов, предстал пред ним лик его фронтового товарища. Круглолицый, большеглазый Иван Сидоров, совсем еще мальчишка, он бежал из родного дома, оставив за спиной ,возможно, безопасную жизнь, испуганных отца и мать. Сколько знал он Ваню, тот не был разговорчив и весел, да и какое веселье, когда враг уже стоит на пороге родного дома с оружием наперевес? Крайне способным был он в глазах однополчан и детей полка, прибившихся, беспомощных сирот. Не раз, и не два, солдаты делали бесплодные попытки узнать больше о добровольце, чем возможные имя и фамилию, а так же историю, что по мнению многих, было лишь фантазией ребенка. Но и его можно было легко понять, как и каждого, кто убаюкивал самого себя сказками о семье, забываясь тревожным сном, под единственной уцелевшей стеной некогда отчего дома. Война с треском крушила жизни и судьбы простых людей, что не делили земли на свои и вражеские, что просыпались, радуясь каждому восходу огромного, солнечного диска. Утопая в водовороте отчаянных страхов и несбывшихся, погребенных с отцом и матерью, мечт. Они шли сквозь снега и заледенелую грязь у обочин, вдыхая смертельный от горячего пепла воздух, черным вороном долетавший до путников, неся на своих мертвенных крыльях зловоние безысходной беды и горя. Шли они дальше, не зная, куда и что ждет их там, кто встретит после тяжкого пути, да и дойдут ли они вообще. Не было у них более, ни крова над головой, ни тепла, к которому можно протянуть озябшие ладони, они лишились всего в один краткий миг. Всему вина война и эти клятые…       - Дмитрий? Вы? ,- мальчик с трудом разомкнул губы, едва ли произнося осмысленные слова. Голова взорвалась вспышкой непереносимой боли, от чего Иван жалобно заскулил. Его мертвенное лицо до половины закрывала истрепанная пилотка. Черные, опаленные пятна, не больше пяти копеек, но по ним, как по звездам, можно было прочесть, гороскоп его мук. <      -Да, мой мальчик, это я. Тебя хорошо задело, вижу. Но…как ты попал сюда, да и что это за место?,- слишком поздно дошло до Дмитрия, что мальчик еще не готов к столь утомительным и длительным разговорам. Его силы были на исходе и он балансировал меж бессознательной тьмой и сырым, угнетающим миром. Невзирая на свое состояние, мальчик довольно бойко начал свой нелегкий путь, по извилинам родной, но такой чужой памяти, что явно была не полной.       - Я…я не помню, как давно стал частью этого места. По правде говоря, я и не видел того, что находится за этой дверью. Лишь какие то чужие голоса, они что тот говорят, но , увы, я не совершенен в иностранных языках, знаю только, что не русские они…фашисты. Они караулят выход дни и ночи.,- мальчик нервно сглотнул горький ком, вставший поперек горла, мешая вдохнуть. Мог ли он пересказать то, что кануло в небытие, то , что он утратил безвозвратно? Память мальчугана походила на рваную кинопленку, из которой кто то без жалости и сомнения , изъял неугодные ему кадры. Не знал Иван, что и сказать ему, он лишь глуповато смотрел на Дмитрия, чувствуя жгучий стыд…или это вновь горячка?       Не помня себя от ужаса и нетерпения, Дмитрий сидел как на иголках, то и дело бросая робкие, косые взгляды на мальчика. А тот лишь виновато хлопал огромными, усталыми глазами, как будто надеясь, что солдат поймет его «объяснение», ибо говорить, сил уже не осталось вовсе. Глубокие раны раскрывали свои хищные пасти, ослабляя юного бойца. Но как не странно, смерть не пугала мальчика, даже не заставляла его сердце сжаться в железных тисках волнительной дрожи. Где то в извилинах тёмной памяти, горел уголек , согревая озябшую, продрогшую детскую душу жаром собственного воображения, заменившего жизнь. Не сожалел об этом Ваня ни минуты, так как истинная жизнь его, до попадания в плен, была для него самой большой тайной.       -Вань, ты видел кого то? Может сюда кто то заходил?       - Заходил, но я не видел лица, тут так темно, да и к тому же в бреду могло что угодно померещится. Чем черт не шутит, верно?, -тихо вопросил Иван, слабо улыбнувшись, но тут же вновь скривился от боли, что, казалось плела паутину в каждой клеточке его плоти. Жадная и холодная, поглощала она невинное дитя давно сгибшей матери. Казалось, мир потемнел, утратив прежние , живые цвета, он оплетал взор Ивана тягостной пеленой, словно понимал, мальчику остались считаные минуты.

<center>***

</center>       - От него толку еще меньше, чем от нас. ,- темный силуэт приближался с каждым уверенным шагом, что гулким хлопком отражался от плохо свешенных стен.        - Неужели, прям так и было тебе сказано? Сильно сомневаюсь.,-если б кто то подошёл к спорящим, глядя на них в профиль, он бы точно счел женщину сумасшедшей, а зеркало весьма чистым.       -Твои сомнения ровно ничего не решают, да и вообще мало кому интересны.,- наконец очутившись подле собеседницы, молодая женщина надменно поджала губы. Ее глаза горели огнем ненависти и отвращения.       - Ну они то явно существеннее твоих психов. К слову о психах…       -Довольно, я сказала!,- тонкая жилка задрожала на бледном лбу. Она уж точно не потерпит подобного обращения. Ни в коем случае.       -Не выдерживаешь, когда подле тебя еще один такой же человек? За все эти годы ты так и не привыкла, что твоя корона , лишь плод твоего воображения.,- слова , холодной насмешкой срывались с губ.       -Ты не имеешь права говорить такого, не забывайся,- звонкая пощёчина разлетелась по длинному коридору, заставив юного офицера поднять голову, но он быстро счел, что это ему лишь почудилось.       - А кто ты такая, что б я не имела права говорить тебе правды в глаза?,-не отрезвленная ударом, девушка скривилась от притворной озадаченности.       - Я…,- спор, плавно перерастающий в скандал, был прерван чьими то торопливыми шагами,-Не вижу смысла продолжать эту беседу, - развернувшись на каблуках, женщина прошла мимо своей противницы, легко исчезая в конце длинного коридора.

<center>***

</center>       Печальный взгляд ребёнка, был устремлен ,словно, в самую душу солдата, точно, моля о чем то. Дмитрий отлично понимал, что он непозволительно беспомощен перед мальчиком. Будучи лишь свидетелем его мучительной агонии, он проклинал себя, на чем только свет стоял, хоть это и не помогало юному Ивану, но, зато, кое как осаждало красного спасителя земли русской. Он был достаточно искушен смертями братьев, товарищей и идеалов, но гибель юного цветка, проросшего сквозь разорванную рану матушки-земли, он до последнего нес свой слабый , дурманящий аромат дикой, нетронутой воли. Теперь же, с каждым мигом, сероватые лепестки его сворачивались, сжимались в плотные завитки погибели. Склонялся ослабший стебель, все ближе к могилам безымянных братьев, уже готовясь разделить с ними сладкий сон веков. Теплом дышала измождённая земля, принимая собственного сына в свои родные объятья поредевших крыльев, что она не была намерена опускать.       Ванюш, милый…,- не больше вырвалось из груди Дмитрия, когда в его широких, усыпанных перстнями кровавых мозолей, очутилась крошечная рука мальчугана. Ох, как холодна она была в сравнении с его собственными руками! Отступили его собственные боли, уступая место на подмостках театра живых чувств, ужасу и обречению. Тихо-тихо стало вмиг, умолк лай немцев, испарился скрип дверных петель, пропустило удар крепкое сердце. Уж и медицина б была бесполезные припарки бездыханному телу уж и не было надежды…Был лишь стыд. Горячо вспыхнул он в сердце Дмитрия, опаляя своим диким огнем, его опечаленные глаза. Тихое, прерывистое дыхание, потухающим фитилем, догорало в мальчике, давая ему последний шанс увидеть лицо защитника отчизны, успеть сказать лишь малость, тех исполненных благодарности речей , что мог бы принести даром, на день мира. Но не думал он даже, каким был бы этот день, ибо точно знал-до этого дня ему не дожить. Увы, но Иван не был глупцом или лгуном, он говорил, опираясь на крепкий устой реальности. Мог ли он винить тех, кто во сне и наяву бредил волшебными сказками о том, что победа близка, стоит лишь протянуть к ней ладонь, призывая сложить знамена? Нет, ведь каждый хватается за свою соломинку, когда вода доходит до глаз.       -Дмитрий…спасибо. И да сберегите землю русскую от врага!       -Я сделаю это, а цена пусть интересует того, кто за блеском монет не видит света белого. Не быть нам плененными фашистами, не расти детям нашим под острием ножа…Не втоптать им в землю могилы наших ангелов!,- С этими словами, Дмитрий сорвал алую звезду с пилотки, вложив в холодные пальцы. Осветив камеру последним лучиком улыбки, солнце жизни мальчика, ушло за горизонт. Не отпуская бездыханного ребенка, проговорил солдат, как пред иконой,-Наша звезда не угаснет!