Семь дней

Чангюн медленно, шаг за шагом, идёт на ощупь в кромешной темноте. Что-то рассмотреть оказывается просто невозможной задачей. Ему даже кажется, что дышать становится труднее: невыносимая и жуткая тьма поглощает, пробираясь внутрь, в самое сердце, мешается с кровью, окрашивая ее в черный, и вязко течет по венам. По телу пробегает леденящий, почти могильный холод. Чувство гнетущего, панического страха разрастается неприятным осадком на дне души. Где-то далеко едва уловимо слышится раздражающее тиканье часов. Он сглатывает удушливый ком в горле и пытается не быть трусом. За спиной раздаются медленные шаги. Он оборачивается, но бесполезно: там сплошная чернота. Пальцы нервно подрагивают, на лбу выступает испарина, с губ срываются рванные выдохи. Ему страшно. Чангюн бежит в неизвестность, но шаги повсюду преследуют его, догоняют и кажутся совсем близкими. Он пытается отдышаться и отчаянно хочет спрятаться, но над ухом внезапно раздается тихий шепот: «Я люблю тебя». Его догнали. Чангюн нервно дёргается и резко открывает глаза, встречая взором белоснежный потолок с мелкими трещинками старой краски. Дыхание неровное, прерывистое, губы, как и горло, жутко пересохли. Он резко садится на кровати, отчего в глазах заметно темнеет, и стирает тыльной стороной ладони холодный пот со лба. Сердце стучит как заведенное, грозясь разбиться о грудную клетку. Конечности сковывает, будто в них залили раскаленного свинца. Руки мелко дрожат, что приходится сжать кулаки, чтобы успокоиться. Чангюну редко снятся сны, а такие жуткие вообще никогда. Но он не знает, что пугает его больше: та темная неизвестность или три заветных слова голосом Кихёна? На часах непозволительная рань: за окном солнечные лучи только-только мягко касаются холодной земли. Спать хочется невыносимо, но он не ложится, боясь снова увидеть странные сны и еще более странные признания. Те самые часы тикают у него в голове, сводя с ума. С улицы слышится звук похожий на старенький кряхтящий мотор — и это безмерно радует, отвлекая его внимание. Он поднимается с кровати и подходит к окну. Кожа моментально покрывается мурашками, ощущая контрастную прохладу после теплой постели. На улице ни души, зато у дома семьи Ю красуется желтый микроавтобус с цветными детскими рисунками по бокам. Чангюну интересно, что он тут делает, а когда запыхавшийся Кихён с дорожной сумкой в руке выбегает из дома и садится в него, вопросов становится еще больше. Он вглядывается внимательнее и весь напрягается, пытаясь понять, о чем розововолосый говорит с водителем. Открыть в себе суперспособность слышать на дальних расстояниях не удается, зато он замечает, как парень тепло улыбается мужчине. Это конечно глупо и странно, но Чангюн ждет, что Кихён напоследок посмотрит в окно, заметит его и также улыбнется. И Кихён слышит его желание. Они встречаются взглядами — и это просто необъяснимое, невероятное чувство. Чангюна прошибает высоковольтным током, пуская мурашек по спине и поднимая дыбом короткие волоски на руках. Пульс отдается скорыми ударами в ушах. У него вдруг кружится голова: от недосыпания или от переполненных эмоций — не столь важно. Мозг всё еще отказывается понимать, как такое возможно. Однако Кихён машет ему рукой и все-таки улыбается. Тепло так, нежно и сладко. Его улыбка полностью обезоруживает. В неё весьма легко влюбиться по уши. И Чангюн вдруг понимает, что, кажется, уже. С губ срывается непроизвольный вздох, собравший в себе всю тягость нескончаемых душевных мучений человечества. Он машет рукой в ответ и чувствует, каким стремительным является его полет в бездну дел сердечных. Принятие созревающих чувств к Кихёну оказывается под большим вопросом, за которым следует сразу три жирных восклицательных знака. Так и хочется влепить себе пощечину, а потом и вовсе хорошенько отпинать где-нибудь в закоулке здравого смысла и осознания. Чангюн ведь обещал себе больше не быть таким легкомысленным. Обещал ведь больше не влюбляться так легко. Утро у него выдается тяжелым. Дело даже не в его дурацком сне или раннем подъеме, не в оладьях, которые он терпеть не может, или раздражающей болтовне телевизора. Дело, как и всегда, в Ю Кихёне. Тетушка между делом говорит, что тот отправился в загородную поездку с детишками из центра познавать зимнюю природу леса. «Тебе тоже надо было поехать. Не понимаю, почему он тебя не взял с собой», — щебечет женщина. И Чангюн тоже абсолютно не понимает. А ещё это, конечно же, странно и глупо, но он задет и, кажется, даже обижен. Он возмущенно фыркает и решает посвятить день себе любимому, да больно надо на эти леса смотреть. Чангюн звонит Юно и жалеет об этом с первых минут разговора. Юно — хороший человек, хороший друг, но иногда его бестактность и прямота вводят в ступор. Тот спрашивает, почему не получил ответа на то самое сообщение, что запросто испортило настроение. Чангюн говорит, что ему нечего ответить, и не врет. Он вдруг понимает, что ему больше не больно, что он может говорить об этом спокойно, что дышит легко и свободно. Чангюн не верит. Он предается воспоминаниям о своих школьных годах. По сути вспоминать совсем нечего: он был слишком замкнутым, спокойным и скучным учеником, у которого один день был похож на предыдущий, и единственным желанием было побыстрее закончить всю эту учебную канитель. Разве только то, что он часто переводился с одной школы в другую, потому что нигде не мог завести друзей (да и не пытался, не считал нужным) и рано или поздно в школе его начинали считать странным. Его раздражали косые взгляды и перешептывания за спиной и ему легче было перевестись, чем попытаться с кем-то подружиться. А всё потому, что в период полового созревания, когда у всех мальчишек гормоны скачут, как сумасшедшие, Чангюн вдруг задумался не скачут ли его гормоны по этим самым мальчишкам. Он метался в сомнениях, не спал ночами, прокусывал губы до крови, боясь, что его заветный секрет кто-то может узнать. История завязавшейся дружбы между ним и Юно уже всем известна, да только в те годы был ещё один персонаж, старший брат Юно, Но Юнхен. Когда новый друг познакомил его со своим братцем, Чангюн четко и уверенно определился в своей ориентации. Юнхен чертовски красивый, старше на несколько лет, а ещё он понимающий, непредсказуемый и с ним было интересно. Он всегда покупал хот-доги на троих, играл в футбольной команде своего университета, говорил, что оценки не являются показателем умственных способностей, и провожал Чангюна до дома, потому что ему все равно на тренировку, а это по пути. Чангюн до сих пор помнит, как в один из таких вечеров не струсил и признался, что предпочитает мальчиков девочкам. (Юно потом ещё месяц дулся, потому что узнал это не первым.) Вместо насмешек и упреков этот чертов Но Юнхен легко коснулся его губ своими, украв первый поцелуй у робкого старшеклассника. Чангюн тогда покраснел, как спелая вишня летом, и нервно заикался, не в силах остановить дрожь в вспотевших от волнения руках. С этого момента начались их головокружительные отношения. С этого момента забитый, неуверенный в себе, робкий Им Чангюн навсегда остался в прошлом. Юнхён научил его быть уверенным в себе, в своих чувствах и убеждениях, научил не бояться быть собой и не стесняться своего мнения, научил любить и быть любимым. Юнхён был первым у Чангюна во всех смыслах и пониманиях этого слова. Два года отношений, а у него всё еще круговорот бабочек сводил внутренности от любого незначительного прикосновения парня. Чангюн буквально заглядывал ему в рот, не скрывал восторга в глазах, когда смотрел на него, и ловил каждый жест с замиранием. Он был слишком влюблен в него, а ещё до ужаса по-детски наивен, когда не видел конца и края их счастливым отношениям. Поэтому Юнхеновское «извини, я не вижу наше будущее совместным» по закону жанра в дождливую октябрьскую ночь со скрипучим треском вдребезги разбило сердце, мечты и желания юного подростка. Чангюн тогда горько плакал и не скрывал этого, потому что Юнхен научил его не стесняться своих чувств. Он унижался и просил остаться, но голос парня был необычайно холодным и безжалостным, а взгляд виноватым. Чангюн полгода не мог прийти в себя, еле как окончил учебный год, а ещё не мог общаться с Юно. Сердце каждый раз болезненно сжималось от их внешней схожести и парочке общих братских привычек. Но Юно не терял надежды и проявлял настойчивость. Однажды ему пришлось вытаскивать рыдающего друга, типичного подростка убитого горем в переходный период, из ванной с лезвием в руке. Чангюн струсил и ничего с собой не сделал, но Юно вышел из себя. Он со всей дури влепил ему кулаком по лицу, а потом ещё под ребра и два раза в живот. «Даже думать не смей, придурок!». Эти слова до сих пор отчетливо звучат в голове Чангюна. Тогда-то он, избитый лучшим другом, валяющийся скрюченным комком на полу собственной комнаты, задыхающийся, болезненно скулящий, кашляющий и рыдающий, осознал, что творил со своей жизнью. Он осознал, перестал страдать, но чувств не забыл. Иногда бывало, что воспоминания о Юнхене доводили чуть ли не до панической атаки, но он быстро брал себя в руки и отвлекался, чем мог. После Юнхена у него были отношения несколько раз, но всё не то. Все они были похожи на него, только более упрощенной версией. Чангюн никак не мог отпустить свою первую любовь. Сейчас Чангюн безмерно благодарен ишачьей упертости друга, ведь всё могло закончиться гораздо печальнее. Сейчас Чангюн с презрением и четким понимаем того, насколько был отвратительно жалок, вспоминает тот период своей жизни. Сейчас Чангюн остро осознает, что отпустил то, что его так долго мучало. Сейчас Чангюн верит. Стоило только появиться розововолосому Ю Кихёну. Он неосознанно проводит параллель между Юнхеном и Кихёном, делая сравнительный анализ. Некоторые черты их характера пугающе схожи. Например, взять ту же их упёртость. Или собственный взгляд на любую вещь, происходящую в мире. Их манера со всей страстью отдаваться любимому делу и ко всему относиться с пониманием. С ними обоими интересно. Только Кихён в сотни тысяч раз лучше, идеальнее и «как такой парень вообще может существовать?». Чангюн прощается с другом, откидывает телефон и выдыхает с облегчением. В голове одновременно пусто и тысяча мыслей. Ощущение будто заново родился, будто снова научился жить, а не существовать. Он вдруг беспричинно улыбается, что абсолютно на него не похоже. Это пугает, но ему нравится. Принятие созревающих чувств к Кихёну всё ещё под большим вопросом, только за ним следует уже не три, а два не таких уж и жирных восклицательных знака. День тянется как мятная жвачка, которая всегда есть у Чангюна в кармане. Говорят, что от безделья быстро устаешь. Так вот, это чистая правда. А еще в такие моменты начинается мозговоспалительный процесс анализа своей жизни и накручивания проблем на шею в виде удушливой петли. Чангюн очень хочет разложить все свои чувства по полочкам, но эти самые полочки не выдерживают тяжести тех самых чувств. Его со скрежетом в зубах зверски мучают два вопроса. Во-первых, как он мог впустить Кихёна так легко и быстро в свое сердце? А во-вторых, видит ли Кихён их будущее совместным? Чангюн тонет в сомнениях, незнании и неуверенности. Он кусает пересохшие губы и нервничает, как перед самым важным экзаменом в своей жизни. Ему интересно, что Кихён думает на его счет, что он вообще чувствует и как бы отреагировал на его мысли. А ещё ему интересно, чем сейчас занят парень, не замерз ли он в этой поездке и хорошо ли поел. Кихёна вдруг становится слишком много в его голове. Чангюн внезапно понимает, что хочет поскорее увидеть его тёплую улыбку, услышать мягкий голос и, быть может, даже нежно поцеловать в тонкие губы. Ожидание встречи ломает его изнутри, крошит нетерпением на мелкие осколки и требует побыстрее утолить непреодолимое желание. Время не идёт, не ускользает меж пальцев, как это с ним происходит обычно. Чангюн скучает. А еще ему хочется курить. Не сказать, что он злоупотребляет этой вредной привычкой. Просто иногда, в особенно стрессовые моменты, накатывает дикое желание скурить пару-тройку ментоловых, зажевать мятной жвачкой и позволить одежде пропитаться запахом сигарет. Он не помнит, когда в последний раз курил. Зато помнит, как впервые попробовал. Это было в самую холодную и дождливую осень в его жизни. Спустя две недели после того, как Юнхен оборвал с ним все связи, Чангюн зашел в магазин около дома и купил свои первые ментоловые сигареты. Почему ментоловые, он не знает, но других он так и не пробовал. Ему тогда необходимо было чем-то заполнить отсутствие Юнхена в его жизни и щемящую пустоту в душе. Он выбрал в качестве заполнителя отравляющий сигаретный дым. Вечерний морозный воздух кусается даже через теплую одежду. Пальцы неприятно покалывают, но Чангюн упрямо достает вторую сигарету и щелкает зажигалкой. Прятаться за домом от мамы, скуривая одну за другой, в его возрасте уже не престижно, но он не хочет расстраивать любимую женщину. Он смотрит на звездное полотно, расстелившееся над головой, и выдыхает не то пар, не то дым. Кихен появляется слишком неожиданно и совсем не вовремя, когда от начатой сигареты, сжатой меж губ, остается ровно половина. Чангюн видит, что парень сбит с толку, но не спешит оправдываться. Он почему-то решает сразу выложить все карты на стол: пусть розововолосый знает о его вредных привычках. Чангюн чувствует прилив нежности, разливающейся по венам густой теплотой, просто оттого, что наконец-то видит Кихёна. Он доволен и не скрывает этого, растягивая уголки губ в короткой улыбке. Кихен без слов садится рядом и смотрит так, будто увидел восьмое чудо света, не иначе. В его глазах растерянность мешается с негодованием. Чангюна это забавляет: выглядит мило. — Не знал, что ты куришь. — Я не курю. Иногда балуюсь. Они замолкают, но тишина такая уютная, что внутри расцветают ромашки. Почему ромашки, Чангюн не знает. Просто ему кажется, что Кихён в олицетворении цветка — это обязательно нежная летняя ромашка. Кихён показательно кашляет, всем своим видом выражая недовольство. Он бесцеремонно отбирает сигарету, случайно (или нет) касаясь неожиданно теплыми пальцами чангюновских губ. — Не кури. — Не буду. — Это вредно. Чангюн обещает и бросит ведь. Не потому, что это вредно, а потому, что Кихен просит. Он вдруг чувствует, что ради этого парня готов бросить всё, что угодно. Это тоже пугает, но ему нравится. Чангюн не понимает, когда успел позволить всему этому пустить корни в своем сердце и засесть в нем настолько глубоко. Он спрашивает о поездке, и Кихён начинает рассказ, не удерживаясь от красочных описаний событий и эмоциональной жестикуляции. Есть у Кихёна особенная черта: когда он что-то рассказывает, то полностью поглощён историей, будто заново переживает ее события. И эта черта его характера такая здоровская, потому что ты мигом оказываешься в той или иной ситуации и пропускаешь события его рассказов через себя, словно присутствовал там лично. — Знаешь, вчера… — говорит Чангюн, играясь с зажигалкой. — Я очень благодарен за вчерашнее, честно. Кихен пожимает плечами, мол, не стоит, о чем ты, но Чангюн ведь решил выложить все карты на стол. Он нервно выдыхает и смотрит себе под ноги, в попытке подобрать верные слова. Не считая Юно, Кихён первый и единственный, кому Чангюн решается рассказать о Юнхёне. История получается какой-то скомканной, обрывистой, смазанной, прямо как эмоции, бушующие внутри, как огромный пазл, который придется собирать самому. Но Кихён ведь понимающий. Его взгляд такой глубокий и пронизывающий: на дне его темных глаз плещутся нежность и ласка, греющие своим теплом. Он просто кладёт свою ладонь на коленку Чангюна, слегка сжимая, и этот жест говорит намного больше любых слов. — Причиной моего вчерашнего поведения послужило сообщение моего друга, — объясняет Чангюн. — Юнхен женится. Кихён тяжко вздыхает, смотрит сначала на мерцающие далекие звезды, а потом на парня. Кончики ушей, нос и щеки порозовели от кусающегося мороза, но он не чувствует холода. Он слишком потрясен историей Чангюна, медленно переваривая каждый фрагмент мозаики. У него дилемма: это любовь жестока, если кому-то потом может хватить духа взять в руки бритву, или человек настолько глуп, что допускает даже секундную мысль о таком. — Ты огорчен? — Знаешь, если бы я узнал об этом дней пять назад, то, наверное, огорчился бы по привычке. Страдать по Юнхену действительно стало какой-то привычкой без каких-либо реальных чувств. Но сейчас мне всё равно, что у него там творится. Меня волнует совсем другое. — Что, например? — Ты, например. Они одновременно замолкают, позволяя тишине поглотить их. Кихён смущённо отводит глаза, не в силах выдержать чангюновского тяжелого взгляда. В этот момент щеки и уши краснеют не от холода. Он шмыгает носом и не знает, что ответить. Не знает, верить этим словам или списать всё на лёгкий флирт. Чангюну нравится, что с Кихёном можно поговорить обо всем и помолчать ни о чем. Нравится смотреть на этого парня, наблюдать за ним и впитывать каждый шорох одежды, каждое движение губ, каждый взмах ресниц. Он ощущает себя полным дураком, опьяненным чувствами, но что может быть прекраснее любви? Принятие чувств к Кихёну больше не под вопросом. Чангюн вдруг решается и произносит так легко и свободно, что дыхание сводит: — Ты мне нравишься. Зимняя ночь кажется сказочной. И это, возможно, самый романтичный момент в жизни обоих. Признание звучит тихо, но уверенно, разрезая ночную тишину на мелкие кусочки. Чангюн говорит это даже скорее себе, чем ему. Кихён смотрит прямо в глаза, разжигая между ними искры. Чангюн видит в его взгляде замешательство, что очень напрягает, заставляя нервничать, как старшеклассника перед новой красивой учительницей. Кихён медленно выдыхает, словно в легких закончился весь воздух, словно утратил способности здраво мыслить, словно оказался в сладком сне. Он взволновано облизывает губы и отводит глаза в сторону, ничего не отвечая. Разбивая вдребезги своим молчанием чангюновское сердце.