Я не верю в сказки, Поттер

Мне пришлось перерыть всю квартиру, прежде чем я нашёл пару чистых носков. В юности я не был педантичным в вопросах порядка, особенно после освобождения от Дурслей. В первые годы проживания в Хогвартсе мне хотелось раскидывать одежду по комнате, ощущая себя дерзким, свободным и самостоятельным. Но теперь неряшливость Итана просто выводила из себя — эта его гадкая привычка вываливать всё на пол в поисках своих вещей, а потом заталкивать обратно комом, не разбирая где чьё. То ли начал сказываться мой возраст, то ли годы, прожитые с Северусом, что более вероятно, но я даже кружки перестал оставлять на ночь в раковине, а этот невозможный мальчишка... Интересно, Снейп тоже так думал обо мне в первые годы нашей совместной жизни? Я сел на край застеленной кровати и с каким-то отупением уставился на надетый носок с дырой на пальце. Безрадостный смешок бульканьем вытолкнулся из груди. Казалось бы, такая ничего не значащая мелочь, но она окончательно выбила меня из колеи. Северус не терпел неряшливости ни в собственном внешнем виде, ни в чужом, всегда резко комментируя чужую безалаберность. Как при этом в Хогвартсе он умудрялся выглядеть неопрятным, для меня так и остается загадкой, но за годы, проведённые бок о бок, у меня никогда и мысли подобной не возникло. Даже когда у нас было совсем туго с деньгами в первые послевоенные годы, даже тогда он следил за собой. И за мной. Мы прожили со Снейпом вместе почти семнадцать лет, и за это время я ни разу не сказал ему спасибо за ту невидимую заботу, которой он меня окружал. Стоило чему-либо износиться или прийти в негодность, он каким-то чудом находил то же самое, только новое, даже проклятые носки со снитчами, и заменял, не акцентируя на этом внимание, как будто делал это для себя. А я и не замечал этого, многие годы не замечал. Потом не придавал никакого значения, принимая как должное. И когда мы оба поняли, что мои износившиеся чувства заменить на новые он не в силах, всё это было уже не важно. Наверняка, он пытался, искал способы в своих толстых пыльных книжках и бесполезном в данном случае жизненном опыте. Не помогло. Я посмотрел на часы — начало десятого. Я уже должен был явиться на рабочее место, но высокая должность даёт свои привилегии. Никто не спросит за опоздание, и мне не придётся ничего врать. Стянув носок и свернув его, я огляделся. Апартаменты, в которых я жил последние месяцы, больше напоминала комнату студенческого общежития, чем квартиру двух взрослых мужчин. Хорошо, одного взрослого мужчины и мальчишки, но это мало что меняет. Я так привык к строгому, зачастую раздражающему до зубного скрежета укладу, так сросся с возможностью находить всё на своих местах и не тратить впустую время на поиски, что привычный Итану хаос душил меня. Я раз за разом пытался привести наш дом в жилой вид, но он сохранялся таким не более пары часов, и в какой-то момент я махнул рукой. Иногда проще пойти на уступки, чем ссориться. И страшно подумать, на какие уступки пошёл Северус в своё время. Наши поездки за границу, праздники, на которые приезжали Уизли шумной оравой — он на все соглашался, уступал. Теперь был мой черёд уступать. Я уперся взглядом в сваленные в угол книги по архитектуре, измятые пергаменты с заломленными уголками. Под ними, прижатая, комом валялась шелковая серая рубашка с обрамлёнными манжетами, купленная в Италии по настоянию Северуса. Его любимая. Я завалился на бок и уткнулся лицом в подушку Итана. Мой мальчик, всегда такой жизнерадостный и светлый, словно застывший в безвременье отблеск лета, от него пахло солнцем и лавандой. Я жадно вдыхал его запах, желая прогнать горечь и разочарование, которые наполняли меня с каждым днём всё больше. Мне так хотелось вернуть ту уверенность, с которой я собрал вещи и ушёл к нему, хлопнув дверью. Так отчаянно хотелось... *** Покупать продукты я привык в маггловских магазинах. Там и выбор больше, и работают круглосуточно. А ещё ниже цены и вероятность встретить кого-то из знакомых. Итан не против, а я привык ещё с тех времён, когда мог купить либо лежалое мясо под чарами консервации в магических лавках, либо консервы и замороженные овощи в «Теско» и «Паундленд». Несмотря на ожидания многих моих знакомых, даже Рона с Гермионой, после войны моя слава не принесла мне баснословного богатства. После победы над Волдемортом мы все ждали освежающего глотка свободы, но получили лишения и неопределённость под гнётом экономического кризиса и политических пертурбаций. Последний год борьбы слишком сильно затронул маггловский мир, явно показав потенциальную угрозу магического сообщества, и перепуганные маггловские парламентарии, которые отвечали за взаимодействие двух миров, прекратили сотрудничество. Отгородились, забаррикадировались, и слышать ничего не хотели о волшебниках. Магический мир оказался не готов к такой изоляции. Работники министерства, в том числе мистер Уизли, массово теряли работу, заповедники и исследовательские центры лишались финансирования в пользу пострадавших семей и различного рода реконструкций. А вкупе с разрухой, сотнями погибших, перестановками в Министерстве и поголовными судебными разбирательствами, облегчение сменили слёзы, недоверие и безысходность. Самая настоящая экономическая и демографическая катастрофа. Удивительно, какими наивными мы были, полагая, что всё наладится, стоит одному гаду отойти в мир иной. Казалось бы, я единственный должен был оказаться «в шоколаде»: победитель, вдохновитель, всё к моим ногам! Любое мало-мальски значимое событие сопровождалось явлением Героя. И самое главное, мне за это платили, хоть деньги и утекали между пальцами прежде, чем я успевал на них хотя бы взглянуть. Получилось так, что мои статьи расходов во много раз превышали доходы. Я и предположить не мог, что услуги адвокатов стоят так дорого. Впрочем, наверное, если бы они защищали не бывшего Пожирателя, и не приходилось давать взятки десятками тысяч галлеонов зажравшимся судебным приставам, всё было бы не так плохо. — Неужели они ничего не могут сделать лично для тебя? — удивлялась Молли, тем не менее принимая от меня деньги, которыми я старался им тоже помогать. Какая наивность. Конечно, они делают это лично для меня, но за очень большие суммы. В противном случае и суда бы не было, а я не мог этого допустить. Разбирательство по делу Северуса Снейпа вышло абсурдно долгим. Самых опасных, но ещё способных на борьбу пожирателей заперли в Азкабане, куда вернулись дементоры. Завели дела и начали разбирать — неторопливо, как корзинки на летнем пикнике, и в алфавитном порядке, чтобы ни у кого не было шанса обвинить представителей власти в предвзятости. Сперва я пытался пользоваться только своими связями. Весь первый год я стучал во все двери, убеждая, уговаривая, прося, угрожая. Ни одна газета не пошла со мной на сотрудничество, даже «Скитер» не освещала моего хождения по мукам: все тряслись за свои рабочие места, как за единственный способ выжить в этом разваливающемся мире. Как ни странно, мне тогда помог Малфой. Я дал показания в его пользу — точнее, сказал правду, что знал. Адвокаты смогли это вывернуть в свою пользу, и через пару месяцев после освобождения он явился ко мне на Гриммо с одним единственным вопросом: — Зачем вы продолжаете бороться за него? За Снейпа? Я не первый раз слышал этот вопрос. Когда всё только начиналось, друзья смотрели на меня с пониманием, потом понимание исчезло. Причины, по которым мне было важно вытащить Снейпа из Азкабана — они, несомненно, были — но сформулировать их и озвучить я смог не сразу. Но в какой-то момент незадолго до Битвы мне начало казаться, что по эту сторону баррикад нас всего двое — тех, от кого зависит исход. Что я — это меч, а он — рука, которая этот меч заносит. Что меня год за годом возили по шершавой поверхности камня, затачивая и проверяя на прочность, и именно он шёл первым под удар, пряча за себя, уберегая, убеждая остальных, что я пока не готов. Он спасал меня, подставлялся сам, хотя я видел, насколько сильно он хочет жить. Так отчаянно он цеплялся за каждую возможность, искал лазейки и пути, что даже я снова захотел жить после того, как узнал, что являюсь хоркруксом. Северус вернул мне это желание и помог найти силы на его воплощение. И на победу. Выбить оправдание из прогнившей судебной системы — это меньшее, чем я мог отплатить за потраченные годы, за вложенные в меня его надежды и силы. Он ведь ни о чём не просил. Он даже не знал, кто за всем этим стоит, хотя наверняка догадывался. Но Малфою я ответил другое, хоть и не менее правдивое — что мною движет долг помочь человеку, столько сделавшему для победы. Но мои иллюзии о свободе и дивном новом мире рушились по мере того, как я увязал в болоте прогнивших законов и людей. Каждая новая закрытая дверь пробуждала во мне то, что взращивал Дамблдор на протяжении стольких лет — стремление идти до конца и добиться цели любой ценой. Конечно, если в счёт будут включены исключительно мои жертвы. — Ничего другого я не умею, мистер Малфой, — признание было простым, оно легко слетело с языка. И какие бы чувства ни вызывал во мне этот человек прежде, тогда он казался мне куда более понимающим и близким, чем Рон с Гермионой, активно строящие своё светлое будущее и искренне не понимающие, зачем я оглядываюсь в прошлое. Люциуса мой ответ, похоже, удовлетворил, поскольку он предоставил своих адвокатов и свои связи. И только тогда, спустя без малого полтора года после Великой Победы, началась настоящая борьба за свободу человека, который к тому моменту почти потерял для меня даже свой облик. Он стал идеей, миссией, целью. Битва за него оказалась не менее изматывающей, чем борьба с Волдемортом, и к её триумфальному завершению я был истощён не только морально и физически, но ещё и финансово. Оставшееся от родителей наследство ушло первым ещё до появления Малфоя. Потом я продал всё ценное из дома на площади Гриммо, потом мебель, потом и сам дом. Его купило министерство за сущие копейки, но у меня не было времени ждать и искать, кто в текущей экономической яме окажется достаточно состоятельным и заинтересованным, чтобы приобрести старый особняк Блэков. Дальше в ход пошло имущество Снейпа. Позволял ли мне кто-то вламываться к нему в дом и разорять его? Я бы посмотрел на тех, кто попробовал бы мне помешать. Даже его дом мы продали: адвокаты наведались в Азкабан и вернулись оттуда с подписанными бумагами. По их словам, Снейп даже не смотрел, что подписывает, в таком плохом состоянии он находился. Я же не видел его даже на слушаниях. Его выпустили по-тихому через два года. Самое дорогое судебное разбирательство по делу Пожирателя обошлось без прессы и зрителей. В тот день мы увиделись впервые со дня Битвы. Он переступил порог дома в Спиннерз энд, прошёл в гостиную и остановился, оглядываясь по сторонам. Зрелище было удручающим: камин, голые стены со следами снятых картин, пустой книжный шкаф и две табуретки. Больше в комнате не было ничего. Я бы сказал, что и в доме, но на кухне ещё жил кусок серванта, а в спальне осталась старая скрипучая кровать, да кое-какой никому не нужный хлам жался по углам и на чердаке. И, конечно, я, как элемент мебели, сидящий на одном из двух табуретов. — Понятно, — вздохнул он и сел рядом. Он, кажется, правда понял. Я попытался ему улыбнуться, но не смог сдержать безрадостного смеха. Не было ни облегчения, ни радости, только пустота и неизвестность — дело закрыто, что дальше? — А подвал? — мне почудилась надежда в его голосе. — Тоже. Снейп подался вперёд, уперся локтями о колени и закрыл лицо руками. Несколько минут он так и сидел, то ли обдумывая что-то, то ли просто пытаясь осознать себя в другом месте. Я было потянулся, чтобы коснуться его, но он неожиданно резко встал и начал обходить дом. Он заходил в каждую комнату, я слышал, как ударяются о стены скрипучие двери, когда он с силой их распахивал. Первый этаж, второй. Вернулся он с кучей бумажек и тряпья, кинул всё это в камин и поджёг. Судя по трепещущим крыльям носа и неровным розовым пятнам на скулах, он был на взводе и думал, что бы ещё такое спалить. Взгляд метался по углам, зацепился за табурет, остановился на мне. Что, меня? — Где ты живёшь? В доме Блэка? — Нет. Он продан. Он снова уставился на табуретку. — Я вроде как тут живу. По крайней мере, жил последние пару недель. — Дом же продан. — Да, местному застройщику. Снос состоится примерно через месяц. Он кивнул, не спрашивая, почему здесь, почему не у Уизли, или ещё где. А потом он подошёл и протянул ко мне руку. Наверное, хотел коснуться плеча, но вместе этого приподнял воротник мантии и просунул палец через дыру в ткани. Я пожал плечами, полностью снимая с себя ответственность за неряшливость, и, обхватив его запястье, потянул на себя, прислонился лбом к его предплечью. Мне надо было почувствовать, убедиться, что всё по-настоящему. От его одежды пахло пылью, потом и ещё чем-то едким. Так пахнет Азкабан? Северус отстранил меня очень мягко и отправился на второй этаж спать. А я поехал на открытие центра реабилитации для ветеранов, хотя очень хотелось подняться следом и тоже завалиться спать. Но долг в пятьдесят тысяч галлеонов сам себя не покрыл бы. Через пару недель Снейп переехал в одноэтажный дом в районе Уимблдона: его счёт в Гринготсе, оберегаемый гоблинами, единственный оказался нетронутым, хоть сбережения и оказались достаточно жалкими. Новый дом был совсем небольшой: две крохотные спальни, кухня и гостиная. Впрочем, вещей у него с собой тоже было немного — один чемодан. Я ехал с ним, желая посмотреть, как он устроится, чувствуя ответственность, словно теперь я должен его оберегать, как он когда-то оберегал меня. Сказать, что Снейп был рад — скорее Волдеморт возродится, но он и не прогонял меня. Ни тогда, ни после. Глядя на аскетичную обстановку и полупустые полки, я ловил себя на греющей мысли, что ничего больше у него нет. А точнее, что я — то немногое, что у него есть. В том доме мы прожили вместе шестнадцать лет.