Летний Излом

      Салина проснулся от странного разговора.       — Ротгер! — тихо шикнул Кальдмеер.       — Ну что? — шепотом отозвался Бешеный.       — Немедленно убери свои загребущие руки.       — Я, между прочим, для тебя стараюсь!       — А я говорю: пусть стоит.       — Тебе же мешает…       — Не мешает.       Не поверив своим ушам, Хулио пробормотал:       — Чем вы, кошки подери, занимаетесь?       — Любовью, — хохотнул Вальдес. — Третьим будешь?       — А вы меня в серединку пустите? — хмыкнул родич соберано, выползая из-под спальника.       — Еще чего, — вице-адмирал хитро прищурился.       — Минералки не хотите? — спросил Ледяной. — А то Ротгер меня уже достал с этой бутылкой…       Салина с благодарностью принял столь желанную жидкость.       — Еще кто кого достал, — не сдавался Бешеный.       Он сидел с краю, завернувшись в плащ Лита, и то и дело начинал теребить меховой воротник. Кальдмеер лежал на спальнике, одетый в одни только джинсы.       — Давно проснулись? — утолив жажду, поинтересовался Хулио.       — С час примерно, — ответил Олаф. — Еще рано, все остальные спят.       — Ничего, — подал голос Вальдес, — солнце уже высоко, скоро жарить начнет — сразу проснутся.       Салина протяжно зевнул и, потянувшись, перебрался поближе к выходу.       — Схожу что ли умоюсь, — пробормотал он.       — Ручей-то найдешь? — спросил Ротгер.       — Найду, — кивнул родич соберано и, натянув обувь, поплелся в сторону кустов.       Провожая его взглядом, вице-адмирал задумчиво произнес:       — Надеюсь, до обеда мы соберемся.       — Куда-то торопишься? — удивился Ледяной.       — Да, — Бешеный ответил усмешкой, — хочу кое с кем остаться наедине, пока не началась следующая пьянка. Олаф.       — Да?       — Ты не пробовал шиповник хотя бы руками раздвигать?       Адмирал цур зее с интересом ощупал лицо и ответил:       — Да я вроде бы так и делал…       Покачав головой, Вальдес откинул плащ и оделся. Выбравшись наружу, он тут же воскликнул:       — О! А вот и первая ласточка.       Кальдмеер нехотя выполз из-под тента и увидел, как упомянутая «ласточка» пытается найти обувь под палаткой, собирая пыль всклоченными черными волосами. Кое-где из волос торчали перья. Справившись с задачей, Алва выпрямился и сладко потянулся. На землю меланхолично упал кусок мяса.       — Гм, — озадаченно произнес Ворон, глядя вниз.       Вальдес заржал.       — А! — соберано вдруг улыбнулся. — Это же кусок Рамона…       Вице-адмирал согнулся пополам.       — …в смысле, мы ему прикладывали. Слушай, хватит ржать! Между прочим, если бы Филипп нас так вовремя не позвал, тебя бы сейчас по частям собирали.       — Но он же… — Бешеный не мог остановиться, — …маринованный!       — Какой был, такой и приложили, — хмыкнул Рокэ, обуваясь. — Остальные проснулись? Или только, — тут он сделал чувственную паузу, — вы с Кальдмеером?       — Что еще за грязные намеки? — Ротгер встал в позу. — У нас возвышенные платонические отношения.       — Я заметил, — фыркнул Алва, потянулся еще раз и, почесав затылок, обвел взглядом лагерь.       — Хулио пошел умываться.       — Хорошая идея, — соберано зевнул и, направляясь к шиповнику, шутливо пригрозил: — Вернусь, и займемся чем-нибудь общественно-полезным.       Когда Ворон исчез в зарослях, Бешеный подошел к тенту и многозначительно посмотрел на Ледяного.       — Что? — удивился тот. — Я ведь говорил тебе, в тех кустах кто-то был.              — Двадцать минут второго, — вздохнул Вальдес, заводя мотор.       — Ничего, успеешь отоспаться, — Антонио похлопал его по плечу. — Росио решил начало на десять перенести.       — На десять? — Хулио оторвался от мангала и приоткрыл глаз. — А ты успеешь на самолет?       — Он в половину третьего, — пожал плечами второй адмирал, — посижу с вами до полуночи, а там и поеду. Все равно много пить не собирался.       — Спасибо, что смог выбраться, — сказал Ротгер, сдавая назад, — а то сколько уже не виделись.       — Это точно, — согласился Бреве.       На этот раз впереди ехал Аларкон. Наблюдая за тем, как джип подпрыгивает на особенно выдающихся кочках, Ледяной задремал.              Ему снилось, что он стоял на вершине хексбергской горы в серый осенний день и наблюдал за кораблями, которые неспешно и величественно входили в залив. Их было много — целая армада. Видавшие виды паруса наполнял попутный ветер, весело развевались флаги… как вдруг из тумана появилось блеклое отражение линеалов. Серые тени зловеще двигались параллельным курсом, и Кальдмеер почувствовал нестерпимую боль в груди. Она затягивала его целиком, не оставляя надежды на возвращение.       Глухой звук пушечного выстрела заставил очнуться. Горные ведьмы обступили адмирала и, накинув на него рыболовные сети, потянули за собой.       — Идем, Олаф, — шептали они, — идем, полетаем.       Им невозможно было сопротивляться. Кэцхен увлекли его к обрыву, и спустя мгновение он уже стремительно падал в море. Они смеялись, дергая Ледяного за руки, за волосы, за одежду, и требовали, чтобы он расправил крылья, которых нет. В последнее мгновение Кальдмеер поймал шальной порыв и, вцепившись в него, понесся над волнами — сквозь туман.       Солёные брызги, грохот пушек, очертания кораблей — всё мешалось перед глазами. Это было… ужасно и восхитительно одновременно. Ведьмы хохотали, виляя между двумя линиями, ударяли волны о мокрые борта и устремлялись дальше. Свист картечи, летящие щепки, крики людей — танец смерти, танец войны. Пугающий азарт заставлял метаться от одного корабля к другому, от настоящего — к черной тени. Призракам из тумана здесь было не место!       …Туман или дым — он уже не понимал, но это больше не имело значения. Хохоча и запрокидывая голову, Олаф гнал пришельцев из залива. Внезапно стало темно — кувыркнувшись в воздухе, он врезался спиной в борт корабля и раздраженно сдернул с головы так некстати налипшую тряпку. Грязно-синий флаг с лебедем скользнул в морскую бездну, и у адмирала цур зее похолодело внутри. Он поднял взгляд — прямо перед ним огромный линеал давал полный бортовой залп по одной из теней. Черные щепки летели в разные стороны, рвались призрачные паруса... До Ледяного донесся стон, полный отчаяния и боли — корабль неуклюже поворачивался кормой.       …«Е», «НО», «РК» — буквы никак не хотели складываться в слово — «ДРОО», «Н». Проклятье! Призрак исчезал в тумане, и Кальдмеер бросился вперед, чтобы все-таки прочесть название. Над головой что-то устрашающе затрещало, посыпались обломки и, рванувшись в сторону, адмирал цур зее со всего маху врезался лбом в переднюю панель автомобиля.              Кажется, из глаз все-таки посыпались искры…       Вальдес схватил его за плечо и, рывком вернув в сидячее положение, в сердцах воскликнул:       — Твою мать, Олаф, ремни безопасности что, не для тебя придумали?!       Зажав лоб ладонью, тот откинулся на сидение и глухо зашипел. Все еще плохо соображая, Ледяной осмотрелся: они стояли недалеко от забора, за которым возвышался большой дом с красной черепицей, — и все-таки спросил:       — Что это было?       — Выбоина на дороге, — тяжело вздохнул Бешеный, трогаясь с места.       — А я четыреста раз говорил Рамону, чтобы он ею занялся, — проворчал Хулио, тоже получивший от мангала. — Её ведь, заразу, и не заметишь, пока не…       — Ладно, — Ротгер взял себя в руки, — сейчас принесу из дома что-нибудь холодное. Ну-ка, дай посмотрю.       — На дорогу смотри, — буркнул Кальдмеер.       — Я тебе это припомню, — предельно спокойно заметил вице-адмирал.              Вынужденная остановка не заняла много времени, хотя возможно, адмирал цур зее, воссоединившийся с куском льда в махровом полотенце, просто задумался. Он попытался в подробностях вспомнить сон, но так и не смог понять, что это было. Если кошмар, то откуда взялось это упоительное чувство правильности происходящего? А если нет, то почему…       Голова обиженно ныла, однако в целом обошлось без последствий. Вальдес отпустил пару каких-то шуточек и, вернувшись в машину, молча завел мотор. Когда они выехали на дорогу, Кальдмеер поинтересовался:       — Язык проглотил?       — Я слежу за дорогой, — хмыкнул вице-адмирал.       Вздохнув, Ледяной поправил компресс и отвернулся к окну.       — Все еще болит?       — Не очень.       — Олаф, — серьезно произнес Вальдес, — просто скажи мне: как это у тебя получается?       Тот пожал плечами.       — Ну-ка, убери. Точно лоб не разбил?       — Да точно, — поморщился Кальдмеер, опуская полотенце, и снова вздохнул.       — В чем дело?       — Мне приснилось... не знаю, как это рассказать. Как будто было какое-то морское сражение, и там летали кэцхен — они топили корабли, и я тоже — вместе с ними, а потом... Там был флаг, и... это были мои корабли, понимаешь? — адмирал цур зее закрыл лицо рукой, в которой держал компресс. — Я пустил ко дну... свой флот.       Повисло молчание, после которого Бешеный задумчиво произнес:       — А тебе не кажется, что ты слишком много на себя берешь?       — При чем тут это? — пробормотал Олаф. — Я думал — это вражеские корабли, они выглядели... зловеще. Как будто были призраками.       — То есть, они тебе не понравились? — уточнил вице-адмирал, сворачивая на очередном перекрестке.       — Да, очень.       — Ладно, а как ты понял, что это твои корабли?       — Я увидел флаг, который утонул в море.       — И он точно был с призрака?       Иногда Вальдеса хотелось придушить за дотошность. Видимо, так давала о себе знать его бергерская половина. Вздохнув, Ледяной опустил руку и посмотрел в боковое зеркало. Оттуда на него грустно взирал человек со шрамом на щеке. Кальдмеера всегда забавляло, что для всех приметный рубец был справа, а для него — наоборот, ведь он видел свой шрам только в отражении.       При мысли об этом что-то словно щелкнуло внутри, и адмирала цур зее озарила догадка. Он закрыл глаза, чтобы вспомнить надпись на корме корабля. Это оказалось непросто — картинка расплывалась, но Олаф был настойчив, вылавливая из памяти бледно мерцающие буквы: «Е», «НО», «РК», «ДРОО», «Н».«Еноркдроон»...       — Ротгер, — не открывая глаз, тихо сказал Ледяной, — это был мой флот. Я видел её.       — Кого?       — Ноордкроне.       Вальдес не ответил.              — Дитрих, — вице-адмирал без стеснения присаживается на край стола, — могу я задать тебе вопрос личного характера?       — Нет, — бурчит кузен.       — А исторического? — не сдается Бешеный.       — Ротгер, ты не хочешь для начала извиниться? — Лаузен пристально смотрит на родственника.       — Извиниться? — тот удивленно поднимает брови. — За что?       — За то, что ты здесь устроил. Тебе обязательно выставлять меня идиотом при посторонних?       — Если ты про господина Кальдмеера и тот эпизод с адмиральским креслом, — Вальдес делает вид, что зевает, — то, боюсь, у тебя паранойя. Олаф с присущей ему невозмутимостью выслушал нас обоих и ничего плохого не сказал.       Дитрих испепеляюще смотрит на кузена и, вздохнув, сдается:       — Ладно, что ты хотел спросить?       — Тебе известно что-нибудь про Ноордкроне? Кроме того, что это одно из королевств варитов, достигшее своего расцвета в предыдущем Круге Скал.       — Вообще-то, — Дитрих деловито поправляет очки, — оно достигло расцвета в конце предыдущего Круга Молний, а уже к середине упомянутого тобой Круга Скал стало частью более могущественного соседа — Шнехельма.       — Это... очень интересно, — Бешеный многозначительно кивает головой. — А в истории этого государства, я имею в виду Ноордкроне, конечно, были какие-то примечательные события?       — Скорее всего, но сведения, дошедшие до нас, слишком обрывочны, — кузен пожимает плечами. — Судя по находкам, там правили потомки Ньёда, который, в свою очередь, считался потомком знаменитого Наттфарна. В таких общеизвестных произведениях как «Песни Игульфрид» и «Барёд — храбрый воин» упоминается несколько правителей Ноордкроне. Если интересно, можешь почитать.       — Ты издеваешься?       — А как же, — Дитрих мстительно усмехается.       — Ладно-ладно, — Бешеный соскальзывает со стола и направляется к двери. — В любом случае, спасибо. Ты знаешь чуть больше, чем Интернет.       — Я тронут, — фыркает кузен и, спохватившись, спрашивает: — Ротгер! А зачем тебе вообще это понадобилось?       — Да так, — обернувшись в дверях, вице-адмирал смеется, — поговорили с Олафом о былых временах, кровной вражде и прочих прелестях жизни — вот и стало интересно.       — А, понятно, — кивает Лаузен, возвращаясь к своим делам. — Приходи, кстати, на ужин.       — Когда?       — Да хоть сегодня.       — Договорились.              Дома Вальдес первым делом направился в душ, не забыв прихватить с собой все еще не отошедшего от сна любовника. Теплая вода и массаж, переходящий в нечто большее, быстро вернули Олафа в реальный мир.       Наверное, не будь душевая кабинка такой тесной, они бы остались там навсегда. Улучив момент, Бешеный обхватил голову адмирала цур зее и начал пристально рассматривать место ушиба.       — Ну? — не выдержал «пациент».       — Шишка небольшая, а так все нормально вроде бы, — помедлив, ответил вице-адмирал и вдумчиво поцеловал его лоб. — Не раскисай.       — Я не раскисаю, — возразил Кальдмеер, обнимая любовника.       — А то я не вижу, — шепнул тот в самое ухо.       Стоять под душем вместе было на удивление приятно. Вместо вожделения пришло странное ощущение покоя и осознание правильности происходящего.       — Олаф, — сказал Бешеный, — ты не должен себя винить. После девочек иногда снится… странное, но это скорее повод задуматься, а не переживать.       — А что видел ты? — адмирал цур зее немного отстранился и посмотрел в темные глаза.       Подумав, Вальдес ответил:       — Мне часто снится вершина горы. Я прихожу туда, а дерева нет. И девочек нет, и вместо моря — пустыня. До самого горизонта.       Ледяному показалось, что он тоже увидел эту пугающую картину и ощутил какой-то беспросветный ужас: когда понимаешь, что ты один даже не в целом мире, а во всей вселенной, и никто тебе не отзовется. Никогда.       …После того, как они стали любовниками, Кальдмеер думал, что началась завершающая стадия их отношений. Теперь он смотрел в глаза Ротгера и понимал, насколько глубоко заблуждался. Не зная, как выразить это словами, Олаф обнял его еще сильнее, прижал к себе, погладил по мокрым волосам.       — Ну, перестань, — напрягся Бешеный, — я же не…       Эта стадия упрямства адмиралу цур зее была знакома и только убедила его в правильности догадки. Через некоторое время Вальдес сдался и, уткнувшись ему за ухо, наконец-то расслабился. В такие редкие моменты он становился просто идеальным человеком.       Прошло несколько минут, прежде чем вице-адмирал отстранился и, нахмурившись, спросил:       — Ты ничего не слышал?       — Я и не слушал, — рассеяно признался Ледяной.       — Мне показалось, что дверь хлопнула, — Ротгер потер переносицу.       — Если нас еще кто-то застукал… — начал было Олаф.       — Типун тебе на язык! — фыркнул Бешеный, выключая воду.              Ощущение чужого присутствия не покидало, и, обмотав полотенце вокруг бедер, вице-адмирал прошелся по комнатам второго этажа, а после спустился вниз. Источник беспокойства обнаружился на кухне — тетушка стояла у окна и целеустремленно разглядывала соседский забор.       — Юлиана? — на всякий случай племянник решил удивиться, потому что поза женщины не предвещала ничего хорошего. — Вот уж не ожидал тебя уви…       — Ротгер! — зло перебила она. — Я требую объяснений.       — Объяснений? — Вальдес продолжил изображать идиота.       По правде говоря, он действительно не знал, что разозлило госпожу Вейзель на этот раз.       — Да, объяснений, — сощурившись, Юлиана угрожающе двинулась в его сторону, — почему…       Бешеный дернул плечом и, слегка повернувшись вправо, приготовился держать оборону. Точно также он делал в детстве, когда готовился к неминуемой взбучке от бабушки. Госпожа Вейзель повторяла свою мать вплоть до мельчайших деталей — даже волосы стала убирать в похожий пучок.       — …я прихожу в дом своего племянника, и вижу, как он обжимается в душе с каким-то мужиком!       — Что?!       — Что слышал! — взвыла Юлиана. — Я на многое закрывала глаза, Ротгер: на то, что ты эгоистичный, безответственный, эксцентричный человек, которому совершенно плевать на своих родных и близких…       — Это не правда, — пока еще спокойно возразил Вальдес.       — …который не в силах вспомнить даже про дни рождения своих родных или годовщину нашей с Куртом свадьбы, не говоря уже о менее значимых семейных праздниках. Да, Ротгер, просто позвонить и поздравить для тебя невероятный подвиг.       — Юлиана, хватит.       — Молчи, когда я с тобой разговариваю, — она подошла еще ближе и продолжила. — Я закрывала глаза, когда ты был не в себе и говорил откровенно странные вещи, когда насмехался над тем, что мне дорого…       — Нет.       — …за последние десять лет, Ротгер, я не услышала от тебя ни одного хорошего слова, сказанного по доброй воле.       — Юлиана, — громко ответил Бешеный, — ты перегибаешь палку.       — А ты не перегибаешь? — сверкнула глазами госпожа Вейзель. — Ты не позоришь всю нашу семью? Хексберг — маленький город, что будет, когда о твоих гайифских делишках узнают соседи?       — Это их проблемы, — прорычал вице-адмирал.       — Нет, это — твои проблемы. И, к сожалению, мои тоже.       — Тогда скажи им, что я в очередной раз не в себе, — зло усмехнулся Вальдес, — думаю, они будут счастливы это услышать.       Он развернулся, чтобы уйти, но Юлиана схватила его за руку.       — Ротгер!       — Что? Это всегда помогало, давай! Смелее, не стесняйся. Моя шкура всё стерпит!       — Ротгер, ты…       — Дверь — в той стороне.       — …ты просто чудовище!       — Уходи.       — Тварь бездушная, — прошипела Юлиана, залепив ему пощечину, — что толку просить тебя подумать о своих близких.       Вальдесу показалось, еще немного — и он действительно станет воплощением всех пороков, которые приписывала ему тетушка. Подхватив госпожу Вейзель под руку, вице-адмирал молча потащил ее к выходу. Если бы он мог метать глазами молнии, вокруг бы уже все полыхало.       — Не смей меня выгонять! — Юлиана пыталась вырваться.       — А ты не смей говорить такие слова в моем доме, — огрызнулся Бешеный.       Щека до сих пор горела, а на душе было так гадостно, что хотелось удавиться. Обычно Ротгер не реагировал на оскорбления, но у бабушки и тетушки был особый дар. Видимо, передавался исключительно по женской линии, потому что у него самого никогда не получалось настолько быстро и качественно опустить человека.       — Я говорю тебе правду, — не сдавалась госпожа Вейзель, — мы ведь родная кровь, Роди, я всегда желала тебе только добра.       — В таком случае, я на стороне зла. Всё, уходи, не хочу тебя слушать.       — Мы должны поговорить.       — Поговорили уже, мне хватило, — Бешеный остановился у двери и перевел дух. — По самые уши.       — Просто признайся: у тебя проблемы, — уловив момент, тетушка схватила его за плечи и серьезно спросила: — На работе?       — Нет, — Вальдес вздрогнул от ее прикосновений.       — Ты подсел на наркотики? Задолжал кому-то?       — Нет, — он снова начал выходить из себя.       — Не ври мне.       — Да не вру я тебе! Создатель! Юлиана, пока ты не пришла и не начала на меня орать, в моей жизни было все прекрасно!       — Тогда почему ты трахаешься с мужиками?       Бешеный страдальчески закатил глаза — это было выше его сил.       — Почему ты просто не можешь мне всё рассказать? — на глазах тетушки выступили слёзы. — Ты мне не доверяешь? Что с тобой происходит?       — Со мной все в порядке, — вкрадчиво, практически по буквам, произнес Ротгер.       — Тогда что этот мужчина делает в твоем доме?       — Юлиана, успокойся, он мой любовник. Он мне нравится, у нас все хорошо.       — Что? — сентиментальная стадия закончилась и Юлиана снова пришла в ярость. — Что ты сейчас сказал? Тебе это… нравится?       — Да, мне это нравится, — как можно спокойнее ответил Вальдес, хотя его уже трясло.       — Нравится, когда тебе в задницу…       — ДА!       Еще одна пощечина не достигла цели. Поймав запястье тетушки, вице-адмирал едва сдержал себя от того, чтобы сдавить его до хруста. Здесь, на севере, бергерши нередко распускали руки — так повелось еще с Седых Земель. На юге получить удар от женщины было страшным оскорблением. Мужеложство осуждали и там, и там. Обе половины Бешеного негодовали, но южная — в особенности.       — Это… — Юлиана не могла подобрать слов, но её лицо говорило само за себя.       Ротгер распахнул дверь. Высвободив руку, госпожа Вейзель обулась, но уйти молча не смогла.       — У тебя совсем нет совести, — сказала она уже на крыльце.       — Хорошо, — смирился вице-адмирал.       — Признайся, когда ты в последний раз был на могиле родителей?       Тяжело вздохнув, он с укором посмотрел на тетушку. Если ссора доходила до упоминания Фредерики и Алехандро, это, как правило, заканчивалось долгой размолвкой.       — Весной, перед отъездом. Два месяца назад. Ты довольна, Юлиана?       — Ты… — она изменилась в лице, — ты не говорил.       — А ты не спрашивала, — Вальдес отвернулся и захлопнул дверь.       — Ротгер! — донеслось снаружи. — Ротгер, я…       Дальше он не слушал. Пнув ни в чем не повинный ботинок, вице-адмирал направился в ванную — за касерой, однако был перехвачен по дороге.       — Ни слова не говори, понял? — угрожающе предупредил Бешеный.       Ледяной кивнул и, взяв за руку, повел его наверх.              — Спешите, Олаф? — с усмешкой спрашивает Готфрид.       Вопрос неожиданный. Более того, по ощущениям самого Кальдмеера — не предвещающий ничего хорошего.       — Да, — отвечает адмирал цур зее, — не хотелось бы опоздать на самолет.       — Снова в Хексберг... — кесарь делает многозначительную паузу и, поднявшись, отходит к окну.       Следуя этикету, Ледяной тоже встает. Вот так оно и бывает — сбываются худшие опасения.       — Да, — ровно подтверждает Олаф, — надеюсь, в этот раз удастся принять участие в гуляниях. Все-таки бергеры молодцы, что поддерживают традиции своих предков...       Готфрид кивает, не глядя в его сторону. Кальдмеер прекрасно знает, что означает этот жест. Да, кесарь в ярости.       — Вот уж не знал, что вы за агмов.       Началось.       — Я не за агмов, — не теряя самообладания, произносит Ледяной, — я против изживших предрассудков. Кровная вражда ушла вместе с кровной местью, а у наших предков общего больше, чем...       — Господин Кальдмеер, — резко перебивает Готфрид, — вы же отдаете себе отчет, что разговор совсем не о том.       — Да, Ваше Величество, однако не очень понимаю, что конкретно Вы имеете в виду.       — А то и имею, что меня не устраивают ваши участившиеся визиты к Ротгеру Вальдесу, как и его — к вам, — кесарь, наконец, поворачивается, и становится видно, насколько сильно он покраснел от злости: — Я достаточно конкретно выразился?       — Более чем, — отвечает Олаф.       Кажется, изнутри всё покрывается инеем. Повисает гнетущая тишина, которую нарушает голос Готфрида. Он не скрывает своей неприязни:       — Не ожидал от вас... такого! Признаюсь, я бы не поверил, не будь у Вернера доказательств...       — Я попрошу напомнить господину Бермессеру, что это — нарушение неприкосновенности частной жизни, — хочется сорваться, закричать не своим голосом, что в гробу он видал и Вернера, идоказательства, и фобии Его Величества, — которое преследуется по закону, не говоря уже о том, что это противоречит...       — Олаф, хватит. Вы всё прекрасно понимаете. Такая частная жизнь меня не устраивает, во всяком случае, пока вы командуете Западным флотом.       У Кальдмеера дергается щека. Он понимает, что рано или поздно ему пришлось бы держать ответ перед кесарем, но такой бурной и... скотской реакции не ожидал.Наивный дурак. Вернер получил бы несказанное удовольствие, наблюдая Ледяного в смятении.       — Ну? — спрашивает кесарь, не давая адмиралу цур зее уйти в себя.       Его взгляд более чем красноречив. Почувствуй себя ничтожеством, Олаф. Ну же, не стесняйся. Хватит жить в мире иллюзий. Твои права и свободы, твои заслуги перед Отечеством — всё это не имеет ровным счетом никакого значения, когда из тени выходят истинные правители: зависть, жадность, невежество... Готфрид ждет, и ты знаешь, что ему ответить. Всего-то нужно сказать: «Это больше не повторится». И ведь не соврешь — разве такое можно пережить еще раз?..       Случись выбирать между Вальдесом и Дриксен, Ледяной бы не колебался — все-таки клятву он приносил Родине, но здесь был выбор иного рода: присоединиться к пышной партии мерзавцев или пополнить ряды неудачников. Олаф Кальдмеер проигрывал в любом случае.       — Отвечайте, — требует кесарь.       — Ваше Величество, — адмирал цур зее смотрит прямо перед собой, — я отказываюсь продолжать этот разговор, как и любые другие разговоры на тему моих пристрастий, не противоречащих законам Дриксен. Я имею представление о возможных последствиях, однако… однако смею надеяться, что Вы примите правильное решение.       — Олаф, если вы думаете, что не найдется достаточных оснований…       Кальдмеер сжимает зубы — как ему хочется сделать что-нибудь непоправимое, кто бы знал.       — …для отстранения вас от…       Хватит. Надоело.       — Ваше Величество, — устало произносит Ледяной, рассматривая свои руки, — на любого человека найдется достаточно оснований, если их будет искать господин Бермессер. При всем уважении к Вам, этот разговор мне неприятен.       Тупое упорство Кальдмеера злит Готфрида еще больше, но он понимает — продолжать бессмысленно. Хочет — получит, а теперь пусть катится хоть в Закат.       — В таком случае, я вас больше не задерживаю.       У адмирала цур зее дергается щека. Попрощавшись, он уходит, мечтая провалиться под землю.              — Что это за дрянь? — Вальдес принюхался.       — Пустырник, — Кальдмеер сел на кровать, всем своим видом доказывая серьезность намерений.       Вздохнув, жертва семейных разборок опрокинул в себя успокоительное и лег обратно. Ледяной похлопал его по плечу и, поставив стакан на тумбочку, устроился рядом.       — Ротгер…       — А ты еще говорил, у тебя семья ненормальная…       — Может, повернешься ко мне?       Вице-адмирал нехотя перекатился на другой бок, и Олаф ответил:       — У нас, конечно, так громко не кричат, но удавиться хочется не меньше.       — Самое паршивое, — задумчиво произнес Вальдес, — потом она скажет, что у нее была послеродовая депрессия, а то, что я не могу принять душ в собственном доме, не закрывшись предварительно на двадцать замков, никого не волнует.       — Послеродовая депрессия? — Кальдмеер поднял бровь.       — Ага. Её младшим полтора месяца. Родерих и Клара. Очаровательные вопящие близнецы. Но это еще что, — Ротгер перевернулся на живот, — вот когда родился Рейнмар, это действительно был кошмар. Нервы сдавали даже у дядюшки.       — Сочувствую, — Ледяной кивнул.       — Ты сам-то с детьми нянчился когда-нибудь? — кисло поинтересовался вице-адмирал.       Некоторое время адмирал цур зее испытывающее смотрел на любовника, а потом все-таки ответил:       — Ротгер, у меня было три младших брата. И сестра, которая сойдет еще за пятерых.       — А, ну да… — Бешеный положил голову на подушку и заметил: — Ты несправедлив к Петре, она очень даже милая женщина.       — Это сейчас, — не сдавался Олаф, — а когда ей было пять, и она пыталась накормить Германа гвоздями…       Вальдес странно улыбнулся и ответил:       — Тяжело быть самым младшим. Все над тобой издеваются, — подумав, он добавил: — Дитрих и Юлиана заставляли меня есть за них кашу.       — И ты соглашался? — не поверил Кальдмеер.       — А куда мне было деваться, — Ротгер пожал плечами, — на их стороне было возрастное и количественное преимущество...       — Все равно не верю, — Ледяной прищурился.       — Мне было четыре года!       — И что?       — Ничем тебя не проймешь, — проворчал вице-адмирал.       Стараясь не выдать себя лицом, Олаф незаметно потянулся под одеялом к его боку. Перехватив руку, Бешеный мрачно предупредил:       — Только попробуй.       Кальдмеер улыбнулся и, подавшись вперед, примирительно поцеловал его губы. Испытывающее глядя на адмирала цур зее, Ротгер медленно ответил на поцелуй, но его запястья так и не выпустил.       — Расскажи мне, — попросил Ледяной.       — Я... — Вальдес вдруг смутился и отвел взгляд, — крошил им хлеб в постель. В отместку.       Мягко высвободив руку, адмирал цур зее ненавязчиво его обнял. Бешеный вздохнул, а после неожиданно серьезно произнес:       — Олаф, ты можешь из людей веревки вить. Почему ты никогда этим не пользуешься?       — Не пользуюсь? — Кальдмеер не поверил своим ушам.       — Не пользуешься, — подтвердил вице-адмирал, — во всяком случае, сознательно.       Закрыв глаза, Ледяной долго молчал, а потом вдруг ответил:       — Не хочу. Это... нечестно.              Наверное, Бешеный впервые в жизни испытывает настолько противоречивые чувства. Как — как у Олафа получается находить на свою голову настолько абсурдные и безвыходные ситуации?! Последние несколько минут Ледяной молчит, испепеляющее глядя на занавески, трепещущие от ночного сквозняка. Где-то в темноте сада стрекочут насекомые. Проклятие! Ротгер понимает, что готов на всё — лишь бы только Кальдмеер успокоился. Конечно, тяжело, несправедливо, обидно, кошки раздери — словами даже не выразить всех чувств, но…       — Олаф, — Вальдес говорит и понимает, как фальшиво это звучит, однако молчать больше нет сил, — я… пойму, это — дело всей твоей жизни, и ставить его в один ряд с…       — Заткнись, — мрачно огрызается Ледяной.       Мгновение удивленной тишины — кажется, адмиралу цур зее вняли даже кузнечики. Бешеный не может припомнить, чтобы Кальдмеер когда-то говорил с ним таким тоном.       — Я лишь хотел… — начинает Ротгер, но его снова перебивают.       — Если ты скажешь это вслух, — Олаф говорит тихо и четко, распространяя вокруг себя волны холодной ненависти, — клянусь, я уеду прямо сейчас, и мы никогда больше не увидимся.       Так вот кого вы так старательно прячете, господин Кальдмеер. Упрямого, гордого, безжалостного — омерзительного человека. В точности такого же, как Ротгер Вальдес…       Пока-еще-адмирал цур зее пытается встать с кровати, но Бешеный хватает его за локоть и, усадив обратно, обнимает — больше для того, чтобы не ушёл. Ледяной тяжело вздыхает.       — Увижу Вернера — удушу, — на пределе слышимости обещает Вальдес.       — Да какая теперь разница…       — Большая.       Кальдмеер ничего не отвечает. Ротгер чувствует, как его злость сменяется подавленностью, он даже не сопротивляется. Это что-то новенькое, и не сказать, что Бешеного оно радует. Понятно, что Ледяной привык скрывать свои чувства, однако создается ощущение, что никаких чувств у него уже не осталось и дальше будет только пустота.       — Олаф, — Вальдес касается губами его уха, — расслабься. Какой смысл теперь переживать?       — Я не… — отрешенно произносит Кальдмеер и, мотнув головой, говорит: — Просто… не поверишь, обидно. Я же ни к кому в постель не лезу, не говорю, ой, что-то мне не нравится поза, которую вы предпочитаете, не буду с вами работать. Бред какой.       — Людям нравится искать изъяны в окружающих, чтобы самоутвердиться, — отвечает Ротгер, понимая, что действовать надо осторожно.       Нельзя сказать, что Ледяной скрытный человек — он охотно рассказывает, если чувствует встречный интерес, но его наплевательское отношение к себе поражает.Вальдес не представляет, как ему удалось дожить до своих лет и не рехнуться.       — Я понимаю, но… — Олаф закрывает глаза, — …почему я? То есть, понятно, у кого-то зависть там или что-то ещё, но Готфриду-то чего в жизни не хватает?       — Ну, мало ли…       — И вообще, было бы чему завидовать… — бормочет Ледяной, настойчиво отстраняя Вальдеса, — я бы врагу такой жизни не пожелал.       Тот удивленно поднимает брови и, помедлив, произносит:       — А мне казалось, ты своей жизнью вполне доволен.       — Что значит, доволен или не доволен жизнью? — в свою очередь удивляется Кальдмеер, вытягиваясь на кровати в полный рост.— Другой все равно нет. И вообще, я не о том.       — Ну-ка, ну-ка, — устроившись рядом, Бешеный внимательно на него смотрит.       — Не знаю, как это сказать… — Олаф задумчиво разглядывает потолок. — Мне кажется, я всю жизнь только и делаю, что отдаю долги. Нет, понятно, что каждый, наверное, кому-то что-то должен, и эсператизм учит нас, что человек вынужден расплачиваться за совершенные грехи, но… в общем, странно всё это.       Ротгеру есть, что сказать, но он молчит. Зачем говорить о том, чему все равно не найдется достойных объяснений, доказательств? С другой стороны, Ледяной мог бы понять. Наверное. Тряхнув волосами, Бешеный выбирает третий вариант — вплотную придвигается к любовнику и шепчет:       — Со мной вы тоже, стало быть, из чувства долга, господин Кальдмеер?       Олаф улыбается, едва заметно мотая головой.       — Нет, — отвечает он, — с тобой — нет.       Спокойно, легко, хорошо. Лежать вот так вот в темноте, смотреть в черные глаза и понимать, что…       Издавая смачное «тррр», под подушкой начинает звонить телефон.       — Возьми, — говорит Вальдес.       — Перебьются, — бормочет Ледяной.       Закатив глаза, Ротгер нашаривает мобильный— на дисплее светится «Элиза». Вздохнув, Кальдмеер отвечает на звонок.              Из последних сил сопротивляясь дрёме, Бешеный смотрел на спокойное лицо спящего Олафа и думал, кем он мог быть в прошлой жизни. И в позапрошлой. Не то чтобы это имело какое-то значение, но…              — Что она тебе сказала? — Вальдес умирает от любопытства.       — Что и обычно, — адмирал цур зее возвращается на кровать, — от мужиков никакого толку, вся Дриксен держится на одной старушке и вообще я сам себе дурак и мог бы подумать головой, а не… кхем.       — Так и сказала? — Ротгер не верит своим ушам.       — Это сокращенный цензурный вариант, — усмехается Кальдмеер. — Поверь мне, Элиза Штарквинд знает ругательств больше, чем весь Западный флот вместе взятый.       — Однако.       Тяжело вздохнув, Ледяной трет виски. Вице-адмирал уже открывает рот, чтобы что-то сказать, как вновь звонит телефон. Бросив взгляд на дисплей, Олаф меняется в лице и жестко произносит:       — Ни звука, понял?       — Нем как рыба, — кивает Бешеный.       — Да, Ваше Величество, — неожиданно официальным тоном отвечает адмирал цур зее и встает, — я слушаю.Нет, еще нет…       Он останавливается напротив окна и еще долго слушает позвонившего, лишь изредка вставляя односложные фразы. Вальдес редко видит его таким и наслаждается зрелищем. Это чувство сродни восхищению — гордость за друга. Что бы там ни говорили про Ротгера, он умеет делить не только радость, но и горе. Другое дело, что далеко не все в этом нуждаются. Для многих несчастье — единственное по-настоящему ценное сокровище, и такие люди берегут его от посторонних глаз и ни за что на свете не доверят даже самому близкому человеку…       — …я тоже надеюсь на это, Ваше Величество, — бодро соглашается Кальдмеер. — Да. Да, безусловно. И Вам хороших снов.       Закончив звонок, Олаф разом теряет весь свой энтузиазм и, вернувшись, тяжело опускается на кровать. Потом ложится и закрывает глаза. Не решаясь задать вопрос да и не особо представляя, что надо спрашивать в таких случаях, Ротгер двигается ближе и обнимает любовника.       — Все нормально, — поспешно отвечает Ледяной.       — Точно? — с сомнением произносит вице-адмирал.       — Да, — Кальдмеер поворачивается на бок и тоже его обнимает.       — Что он тебе сказал?       На лице Олафа появляется странное выражение.       — Не знаю даже, что думать, но он… извинился.       Бешеный удивленно поднимает брови.       — Нет, не прямым текстом, конечно, — быстро уточняет адмирал цур зее, — но суть его монолога сводилась именно к этому.       — Вы — страшный человек, господин Кальдмеер, — назидательно изрекает Вальдес, — перед вами даже кесари извиняются!              Олафа разбудила смска. Печально завибрировав, телефон прополз по тумбочке несколько миллиметров, и был остановлен электронными часами, которые показывали три минуты шестого. Зевнув, Ледяной прочитал сообщение от Руппи: «Приезжаю в 18:53 поездом из Эйнрехта. Буду рад, если удастся увидеться до посиделок в баре». На практике это означало, что Фельсенбург хочет, чтобы его встретили. Адмирал цур зее еще раз посмотрел на время прибытия, потом на часы, потом — снова на время. Ротгер вроде бы говорил, что отсюда до железнодорожного вокзала ходит какой-то трамвай, но сколько времени занимает поездка?       Ехать, разумеется, никуда не хотелось — и не только из-за лени. Оставлять Вальдеса после того, что произошло, было как-то некрасиво, да и встреча наедине с бывшим адъютантом не сулила ничего хорошего. Кальдмеер до сих пор относился к нему... трепетно и, можно даже сказать, с любовью, однако далеко не с той, с какой хотелось самому Руперту.              Фельсенбург долго рассматривает завсегдатаев фастфуда и, вздохнув, начинает разговор:       — Мой адмирал, я...       — Руппи, — мягко перебивает Олаф, — я уже не твой адмирал.       «Два дня как, и такое облегчение, а?». Однако Кальдмеер не имеет привычки отвлекаться на голоса в голове, особенно, когда есть реальный собеседник.       — К сожалению, — бывший адъютант пытается выдавить улыбку, и у него это почти получается.       За те шесть лет, что Ледяной знает Руппи, тот сильно изменился: из наивного и доверчивого паренька стал самодостаточным и решительным молодым человеком. Под внешней серьезностью еще проглядывает импульсивная натура, но это лишь вопрос времени — когда-нибудь он повзрослеет окончательно, и тогда можно будет вздохнуть спокойно.       — Перестань, — адмирал цур зее делает протестующий жест рукой, — и радуйся возвращению на землю. К тому же, у тебя отличные перспективы. Я говорил с Элизой, и она в кои-то веки согласна с твоими родителями: сейчас самое время.       — Господин Кальдмеер... — закрыв глаза, устало возражает Фельсенбург.       Ледяной подпирает щеку кулаком. Не смотря на то, что сейчас на нем джинсы, идиотская серая водолазка (последняя из оставшихся в живых) и ничем не примечательная ветровка, когда Руппи так говорит, ему кажется, что он находится на приеме у Его Величества. Наверное, в высшем обществе подобные интонации впитывают с молоком матери.       — ...я не уверен, что готов к этому, но приказ уже подписан, а значит, мне остается лишь смириться.       Настучать бы за такое по голове, но…       Фельсенбург больше не адъютант адмирала цур зее, а премьер-лейтенант в отставке. Сказать по правде, ему следовало уйти раньше — семья готовила его к политической карьере, а служба на флоте была лишь красивым дополнением к образу будущего канцлера или даже кесаря, если верить неутешительным прогнозам врачей о моральном здоровье малолетнего сына Готфрида. Олаф трет переносицу: меньше всего на свете хочется сейчас думать о политике.       — Руппи, — говорит он, — если тебе интересно мое мнение, которого никто не спрашивал, то я бы предпочел, чтобы ты продолжил службу.       — Правда? — молодой человек вскидывается, впервые за вечер становясь самим собой.       — Да, — Ледяной кивает, — мне будет не хватать тебя: и как помощника, и как человека. Ты мог бы сделать блестящую карьеру на флоте, но с другой стороны, на земле ты можешь принести ему еще больше пользы...       — Да, конечно, — не скрывая разочарования, вяло отзывается Фельсенбург и смотрит в сторону.       Каждый раз, когда они остаются наедине, неизбежно начинается эта игра. Обычно Кальдмеер делает вид, что ничего не замечает, но сегодня, они, возможно, в последний раз встречаются в такой непринужденной обстановке. Ледяной бы и не прочь поиграть, особенно теперь, когда не боится за собственную выдержку, но вся беда в том, что Руппи до сих пор ему доверяет — не хочет не доверять, отказывается принимать, что его адмирал действительно умеет быть бесчувственной скотиной. Да, не любит, но умеет.       Олаф долго смотрит на молодого человека, и тот не выдерживает — отвечает на взгляд, нервно сцепляя пальцы. Упрямец.       — Руппи, — Кальдмеер бесшумно кладет ладони на стол и, подавшись вперед, тихо говорит, — я умею отличать капризы от несчастий.       — Я похож на счастливого человека? — огрызается Фельсенбург и, смутившись, тут же бормочет: — Простите...       — Сказал бы я, на кого ты похож, — Ледяной улыбается уголком губ.       Лицо бывшего адъютанта выражает столько эмоций одновременно, что очень тяжело удержаться и дать ему хоть минуту покоя. В то же время адмирал цур зее понимает, что легко может замучить парня до смерти. Отношения, которые не ведут ни к чему хорошему. Когда двое не понимают друг друга, даже самое светлое чувство обречено на провал — к сожалению, он знает это слишком хорошо. С Ротгером всё иначе, и даже не потому, что силы равны, просто... Олаф не может подобрать для этого слов, он никогда не думал, что можно так хорошо и ясно чувствовать другого человека — даже лучше, чем себя.       — Я... я знаю, — подавленно кивает Руперт, — но ничего не могу поделать.       А вот это уже пахнет жареным.       — Мы ведь всё обсудили, — осторожно напоминает Кальдмеер.       — Да, я помню и всё понимаю, и вы действительно правы, но... — Фельсенбург внезапно закрывает лицо рукой и порывисто шепчет: — Создатель! Это... это выше моих сил.       — Руппи, — убедившись, что в их темный угол никто не смотрит, Ледяной быстро пересаживается к молодому человеку и, сжав его плечи, говорит тихо и спокойно: — ты сможешь с этим справиться.       — Вы даже не знаете, о чем я, — отняв руку от лица, едва слышно отвечает Фельсенбург.       Олаф умеет сдерживать усмешки там, где они совершенно не нужны, поэтому просто задает вопрос:       — И о чем же?       — О ненависти, — бывший адъютант поворачивается, смотря на удивление прямо и спокойно — становится ясно, что это чувство доставляет ему удовольствие; смакуя каждое слово, он произносит: — Я — ненавижу.       — Что ж, — Кальдмееру неловко и как-то неуютно, но он старается не подавать виду, — значит, так мне и надо.       — Не вам, — издав странный злой смешок, молодой человек улыбается, и его улыбкой можно убивать. — Я ненавижу не вас...       Уже открыв рот для вопроса, адмирал цур зее останавливает себя — зачем спрашивать, если и так знаешь ответ?       — ...я ненавижу его, — шепчет закатная тварь, приняв облик Руппи, — ненавижу Ротгера Вальдеса.              Отогнав воспоминания, грозящие перерасти в очередной кошмар, Олаф придвинулся к Бешеному и позвал его — негромко, но настойчиво. Потом еще раз. И еще. На четвертый раз вице-адмирал недовольно заворочался, пробормотав:       — Уже?       — Нет, — Кальдмеер старался говорить как можно мягче, — мне тут Руппи написал, просил встретить...       — А сам он никак не может? — зевнул Вальдес.       — Может, но...       — Ясно всё с вами, добрая душа. Но мне-то можно дома остаться? — он лукаво приоткрыл левый глаз. — Или ты хочешь, чтобы я сказал: о нет, не смей туда ездить, — и можно было все стрелки перевести? Ну уж нет!       -Тогда нам за тобой заехать? — сухо поинтересовался Ледяной, уязвленный тем, что Ротгер раскусил его даже в полусне.       — Во сколько поезд приходит?       — В семь.       — Семь... семь... — Бешеный посмотрел на часы и, подумав, покачал головой. — Нет, не успеете. Да и смысл парня по всему городу таскать? Он наверняка с тобой пообщаться хочет, так что езжайте потом сразу в «Зубан», а я хоть отосплюсь.       — Но ты точно приедешь? — на всякий случай уточнил Олаф.       — Приеду, — Вальдес еще раз зевнул, — куда я денусь.       Адмирал цур зее захотел взять с любовника обещание, но передумал. В конце концов, с чего бы? Обняв Ротгера, он полез целоваться.       — Но-но! — засмеялся тот. — Имей совесть, я сплю! А то проснусь, и никуда ты не пойдешь.       Кальдмеер преувеличенно печально вздохнул, как бы смиряясь с неизбежным, но все-таки сумел сорвать пару возмущенных и не самых приятных на вкус поцелуев.              Выйдя из вагона, Руперт осмотрелся, однако Ледяного так и не увидел. Он написал, что встретит, а значит, не было причин волноваться — мало ли, почему человек мог опоздать. Но Фельсенбург переживал: ему казалось, что за те несколько месяцев, что они не виделись, Кальдмеер окончательно про него забыл. Молодой человек умел быть честным с собой и понимал, что его отставка принесла адмиралу цур зее огромное моральное облегчение. Новым адъютантом стал Зепп, которого рекомендовал Шнееталь — со слов самого шаутбенахта, он «буквально парня от сердца оторвал».       Воспоминание о Канмахере черной тучей зависло над таким, казалось бы, хорошим настроением Руперта — они не разговаривали уже три месяца. Не то чтобы поругались, но в какой-то момент молодой человек понял, что не может видеть счастливое лицо Йозева.       От одной из колонн отделилась высокая фигура, и Фельсенбург с удивлением понял, что все это время Олаф стоял в пяти метрах от него! Он так и не привык воспринимать адмирала в обычной одежде, хотя тот и говорил, что снимает форму при любом удобном случае. В этих простых джинсах и светлой рубашке с закатанными выше локтей рукавами Ледяной казался значительно моложе своих лет. Да, в последние года два он стал выглядеть лучше, чем, допустим, пять лет назад, но это изменение странно поразило Руперта. Не мог же Кальдмеер, в самом деле...       — Привет, — просто сказал Олаф, протягивая ему руку.       — Добрый вечер, — ответил Фельсенбург, пожимая сухую и сильную ладонь.       Последний раз они виделись в начале весны, но стоило лишь посмотреть Ледяному в глаза, как бывший адъютант понял, что ничего не изменилось. Абсолютно ничего. Дриксенцы отошли в сторону, и Руппи спросил:       — Какие планы?       — В десять надо быть в баре, — ответил Кальдмеер, — а до этого можем где-нибудь посидеть. Или прогуляться, если хочешь.       — Здесь есть одно неплохое местечко, — кивнул Фельсенбург и осторожно поинтересовался: — А Вальдес где?       — Спит, — пожал плечами адмирал цур зее, — обещал сразу в бар подъехать.       — Ну что ж, — молодой человек сделал вид, что это обстоятельство никак не задело его чувств и он не испытал огромного облегчения от осознания полной интимности их недолгой встречи, и сказал: — В таком случае, я показываю дорогу.       — Да, конечно, — согласился Олаф.              Кафе «Янтарный браслет» находилось всего в пяти минутах ходьбы от вокзала, но было на удивление тихим и уютным. Видимо, всех потенциальных весельчаков и балагуров оттягивал на себя бар, который они прошли минутой раньше. Как ни старался, Кальдмеер так и не смог прочитать название. В «Браслете» Руппи выбрал самый дальний столик у окна. Пока адмирал цур зее сосредоточенно изучал меню, родич кесаря, пользуясь моментом, разглядывал его лицо и пытался понять, прибегал он к молодильным процедурам или нет, но пока убедился только в том, что мелкие царапины по всему лицу ему не привиделись. С одной стороны, было странно представить Ледяного, который решился на подобное, с другой — что бывший адъютант вообще знал об этом человеке? По большому счету, Фельсенбургу было все равно, как выглядит Олаф, но ведь у Бешеного могло быть другое мнение на этот счет...       — Руппи? — Кальдмеер удивленно поднял бровь.       — У вас царапины на лице, — смутившись, быстро ответил молодой человек.       — А, это, — Ледяной понимающе кивнул. — Ничего страшного, просто шиповник.       — Шиповник? — собеседник не на шутку удивился.       — Да, я с ним слегка разошелся во взглядах на жизнь, — адмирал цур зее усмехнулся и, понизив голос, добавил: — Мы вчера до летающих ведьм доотмечались.       Фельсенбург искренне засмеялся — наверное, впервые за последние несколько дней, — и почувствовал, что жизнь становится легкой и приятной.       — Вы видели кэцхен? — спросил он, отсмеявшись.       — Кого мы только не видели, — хмыкнул Кальдмеер, почесывая нос, и, помолчав, вдруг сказал: — Наверное, не следовало так напиваться в малознакомой компании, но перед изломом столько всего произошло...       Руперт кивнул. Историю с самолетом он узнал от бабушки, которая, в отличие от внука, не хлопала ушами, а внимательно следила за всеми интересующими ее людьми. Наверное, только в этот момент молодой человек осознал, что мог никогда больше не увидеть своего адмирала. Предательски похолодело в груди, и Фельсенбург поспешил сказать:       — Его Величество уже взял расследование под личный контроль, — поймав удивленный взгляд Олафа, он пояснил: — Есть версия, что это был теракт.       — Прости, я не следил за новостями, — Ледяной посмотрел в сторону и нахмурился, потом спросил: — Много погибших?       — Сорок три человека. Почти все, кого удалось спасти, — в тяжелом состоянии. Всего двадцать восемь выживших, ну, и четверо счастливчиков, которые опоздали на рейс: вы, семейная пара, тоже застрявшая в пробке, и какой-то турист из Талига. Он отстал от группы и заблудился, — Руппи поймал себя на том, что еще немного — и начнет докладывать по форме, поэтому продолжил гораздо тише и естественней: — Билеты на этот самолет были у жены министра финансов и еще двух человек, которые могли спровоцировать теракт.       Кальдмеер смотрел вопросительно, и бывший адъютант продолжил:       — Имя одного из них — Марк Йорансон, и он хорошо известен в определенных кругах.       — А кто второй?       — Это вы, Олаф, — вздохнул Фельсенбург.       — Бред, — адмирал цур зее откинулся на спинку стула. — Если бы кто-то хотел свести со мной счеты, он сделал бы это более простым способом.       В кафе зашла брюнетка в неброском зеленом платье и, скользнув взглядом по немногочисленным посетителям, подошла к столику, за которым потягивал пиво унылый тип с квадратным лицом. Очевидно, это была его подружка, но увидеть ее он не мог — сидел спиной к двери. Однако когда она села напротив, он тоже не особенно обрадовался, отделавшись парой фраз.       — Куда вы смотрите? — Руппи оглянулся.       — Странная пара, — рассеянно произнес Кальдмеер, возвращаясь к меню.       Молодой человек в очередной раз поразился его чутью — в кафе было не меньше дюжины посетителей, но Ледяной зацепился взглядом именно за телохранителей, без которых Шарлотта отказалась куда-либо отпускать своего старшего сына. К счастью, Елена и Вернер были отличными ребятами — настоящими профессионалами и отсвечивали только в исключительных случаях.       — Вы зря себя недооцениваете, — заметил Фельсенбург.       — Скорее я поверю в то, что эта катастрофа на совести агмоненавистников, — возразил Олаф, выискивая взглядом официантку.       Дородная бергерша и ее более стройная напарница обнаружились недалеко от стойки — они мило общались, совершенно не обращая внимания на посетителей.       — Этого тоже нельзя исключать, — вздохнул Руппи.       — Они вообще собираются нас обслуживать?       Вопрос Кальдмеера был в большей степени риторическим, но его собеседник вдруг улыбнулся и ответил:       — Едва ли. Я был тут раза четыре, и только однажды меня заметили. Сказали, что если хочу что-то заказать, то лучше самому подойти, потому что народ здесь обычно просто так сидит — перед дорогой, потом оставляет чаевые и уходит.       Закрыв глаза, Ледяной усмехнулся — Ротгер рассказывал ему о чем-то подобном. Вроде как этих «Браслетов» по Хексбергу было больше дюжины, и там посетители платили за то, что их не беспокоят. Они так ни разу и не были ни в одном из подобных заведений, поэтому адмирал цур зее решил, что Бешеный это просто придумал. При мысли о нем, а вернее — о его отсутствии, стало как-то тоскливо.       — Вообще-то я не голоден, — признался Олаф, открывая глаза.       — И я, — Фельсенбург посмотрел в окно.       Ему невероятно шло выражение отстраненной грусти.       — Руппи, — Кальдмеер улыбнулся, — расскажи, как у тебя дела.       — Дела? — задумчиво потянул молодой человек, потом вдруг странно усмехнулся и выдал: — Никогда не думал, что так вляпаюсь.              Вальдес успел полежать во всех возможных позах, но проклятый сон и не думал возвращаться. Семь часов, восемь, полдевятого... По-хорошему, надо было уже вставать, но вице-адмиралом овладела странная апатия — он никуда не хотел идти. Его ужасала сама перспектива провести вечер в большой шумной компании. Обычно после девочек Бешеный так и лучился человеколюбием, но ссора с Юлианой выбила его из колеи.       Ротгер с самого детства чувствовал, что отличается от других людей, но долгое время не знал, как к этому относиться. Эта непохожесть была его силой — и его слабостью. Не смотря на то, что в Хексберге моряки-марикьяре чувствовали себя как дома, они не так часто женились на северянках. Одно дело закрутить роман с бойкой блондинкой, и совсем другое — быть ее мужем. Вальдес достаточно хорошо помнил свое детство, которое для него закончилось со смертью родителей — не смотря на то, что и Фредерика, и Алехандро вступили в брак осознанно, будучи достаточно взрослыми людьми, они постоянно упрекали друг друга в мелочах. «Ты опять не помыл за собой посуду!» — «Мужчина не занимается уборкой!» — «Мужчина-то, может, и не занимается, а у мужа нет выбора!» — «На юге жена на мужа не орет!» — «А на севере жена непослушного мужа бьет скалкой!».       Бешеный вырос здесь, на севере, но приятели по улице и одноклассники никогда не считали его своим. Конечно, обижать Вальдеса было чревато, но ему хватало и той отстраненности, которая неизбежно возникала между ним и всеми остальными. У южной внешности имелся всего один плюс — Ротгер нравился девчонкам, но осознание этого факта пришло к нему довольно поздно. Лет до пятнадцати он был уверен, что над ним просто издеваются, а потом, когда познакомился с кэцхен, уже не испытывал прежнего интереса ни к девушкам, ни к людям вообще. Юлиана и Дитрих, с которыми он в основном общался, любили его, но понимали через раз, а потом и вовсе забросили это бесполезное занятие.       Перед выпускным классом Бешеный все лето провел среди своих южных родственников. И если до того юный Вальдес тешил себя мыслью, что Марикьяра примет его с распростертыми объятиями, то после поездки понял, что там ему тоже никогда не светит стать «одним из». Он совершенно не знал, как живут на юге, представлял себе что-то удивительное и прекрасное, но действительность оказалась иной — это была такая же монотонная жизнь, отягощенная многочисленными суевериями и предрассудками. Жизнь, с которой тяжело смириться тому, кто научился танцевать с ветром над волнами.       Бешеный в полной мере осознал, почему его отец предпочел безрадостный Хексберг и грозную женщину со скалкой — всё было лучше, чем день за днем слушать бесчисленные сплетни обо всех, кто обитает в радиусе ста километров вокруг, и мечтать, что к концу жизни удастся накопить денег на отдельный дом и жениться хотя бы на внучке той, в которую был влюблен. У бергеров, конечно, тоже имелись свои заморочки, но в портовом городе они терялись на фоне более глобальных проблем. Наверное, доведись Ротгеру вырасти на Марикьяре, он думал бы иначе, но…       На часах было девять, а желания выходить из дома нисколько не прибавилось. Взяв себя в руки, вице-адмирал встал с постели и, завернувшись в простыню, побрел на кухню. Сделав себе шадди, Вальдес сел за стол и снова задумался.       Юлиана, не смотря на все свои странности, всегда была категоричным человеком — стоило ли удивляться такой бурной реакции? Другое дело, что ей удалось застать Бешеного врасплох, появиться именно в том момент, когда он окончательно расслабился. В обществе Кальдмеера по-другому было невозможно — осознанно или нет, но рано или поздно он располагал к себе любого нормального человека. Да и не нормального тоже.       Ротгер усмехнулся, водя подушечкой большого пальца по ободку чашки. Горячее, приятное, волнующее ощущение. Он любил ко всему прикасаться: предметы материального мира, живые существа, астэры... Иногда Вальдесу казалось, что он помнил всё, до чего сумел дотронуться. Перед его глазами вставали воспоминания — призраки прошлого, прорастающие сквозь пол и стены. Мысли путались, явь мешалась с фантазиями, и чей-то голос все громче и громче звучал в голове: звал за собой, сулил великое блаженство и немеркнущую славу. Вице-адмирал сопротивлялся из последних сил.       Когда его, наконец, отпустило, шадди уже остыл. Часы в гостиной пробили десять, и Бешеный понял, что никуда не пойдет.              Руперт не собирался вываливать на Кальдмеера все свои проблемы — наоборот, молодой человек хотел рассказать, какой он молодец и как достойно держится в сложившейся ситуации, — но это произошло как-то само собой. Он по обыкновению начал с матери, потом перешел на бабушку, после которой переключился на политику, а затем рассказал и про Йозева.       — Да, я знаю, — кивнул Олаф, сумевший таки раздобыть себе шадди, и пояснил: — Говорил с Зеппом.       — И как он? — Руппи посмотрел в сторону.       — А как себя должен чувствовать человек, с которым, ничего не объясняя, перестал общаться лучший друг? — Ледяной странно усмехнулся, глядя в чашку. — Но тебя я тоже понимаю, и теперь думаю, что мне не следовало соглашаться на уговоры Адольфа.       Молодой человек едва заметно покачал головой.       — Дело во мне, — сказал он. — Все дело во мне. Я думал... Мне казалось, я сильнее. И все могу.       — Ты всё можешь, — Кальдмеер улыбнулся.       — Этого не могу, — ответил Фельсенбург и вдруг посмотрел ему в глаза, — не могу переступить через себя. И не могу понять, зачем это делаете вы.       — Руппи, — адмирал цур зее вздохнул.       — Только не надо говорить, что все через себя переступают, хорошо? — нахмурился молодой человек. — Мне плевать на «всех», я хочу знать конкретно про вас.       Ледяной странно усмехнулся и, рассматривая свои руки, ответил:       — Потому что... это многое мне даёт.       Тяжело вздохнув, бывший адъютант пробормотал:       — В политике вам бы цены не было.       Некоторое время они смотрели друг на друга, а потом Фельсенбург сказал:       — Олаф, я не раз думал о том, чтобы... ну, спросить у вас совета, как быть дальше, но каждый раз меня останавливала ваша предсказуемость, — молодой человек устало потер переносицу. — Конечно, даже общие фразы приобретают у вас какой-то особый смысл, но когда вы так говорите, я чувствую себя пустым местом.       — А я чувствую себя идиотом, — ответил Кальдмеер, понизив голос, — когда мне говорят «вы» в таком разговоре. Пойми, Руппи, нельзя за другого человека решить его проблемы, и если ты сам не знаешь, чего хочешь, то мне тем более нечем тебе помочь.       Фельсенбург уже открыл рот, чтобы что-нибудь съязвить, но передумал. Мрачно помолчав примерно минуту, он спросил:       — Почему все наши такие разговоры заканчиваются одинаково?       — Наверное, потому что мы слишком разные? — пожал плечами Ледяной.       Сказать, что Руперт пришел в бешенство — ничего не сказать. Сверкнув глазами и пробормотав парочку проклятий, он встал и стремительно вышел из кафе. Вздохнув, Кальдмеер оставил на столе чаевые и оплату за шадди, после чего отправился следом. Странно, но адмирал цур зее даже не сердился на молодого человека — скорее сочувствовал, ведь тот не только придумал себе какого-то идеального Олафа, но еще и умудрился к нему привязаться.       Фельсенбург стоял у входа в небольшой парк — как раз напротив «Янтарного браслета». Перейдя пустынную дорогу, Ледяной остановился рядом с все еще рассерженным Рупертом и сказал:       — Ты мог хотя бы дослушать.       — Дослушать. Конечно! — молодой человек отвернулся и сжал кулаки.       Ему было и больно, и мерзко, и стыдно — он ни с кем и никогда себя так не вел, как с Кальдмеером, когда они оставались наедине. Бывший адъютант научился держать себя в руках с завистниками и приятелями, не позволял себе срываться на друзей — да чего уж, он даже против матери выработал иммунитет! Но с Олафом этот номер не прокатывал: его холодность и деланная невозмутимость заставляли бывшего адъютанта совершать странные вещи и говорить еще более странные слова. Ледяной коснулся его плеча и подтолкнул в сторону парка.        Когда они отошли от дороги на достаточное расстояние, адмирал цур зее спросил:       — Руппи, может быть, ты все-таки дослушаешь?       — А это что-то изменит? — ответил вопросом Фельсенбург.       — Помнится, — даже глазом не моргнув, заметил Кальдмеер, — ты постоянно жаловался на то, что я недостаточно с тобой откровенен.       — И вы собираетесь это сейчас исправить? — молодой человек посмотрел на него весьма многозначительно.       — Нет, — Олаф пожал плечами, — ведь...       Если бы Руперт знал Ледяного чуть меньше — решил бы, что он делает это нарочно, но самым страшным было то, что адмирал цур зее выдавал подобные ответы без задней мысли. Просто говорил и убивал.       Фельсенбург отвернулся.       — ...я никогда тебя не обманывал.       — Я и не говорю, что обманывали, — бывший адъютант усмехнулся, — просто недоговаривали. Самого важного.       — Не понимаю, что ты имеешь в виду, — вздохнул Кальдмеер.       — Хорошо, приведу недавний пример, — Руппи остановился, — я спросил у вас, почему вы зачастую делаете что-то вопреки своим желаниям, и вы ответили, что это вам многое дает. Что — многое? Непонятно. Затем я задал еще вопрос — риторический, конечно, но и на него вы умудрились ответить так, что лучше бы вообще ничего не говорили. Мне продолжить?       — Нет, этого достаточно, — Ледяной кивнул сам себе и замолчал.       — Олаф, — позвал молодой человек некоторое время спустя.       — Да? — тот словно очнулся от каких-то своих мыслей.       — Я хочу услышать ответ.       — Мне кажется, я уже сказал, что мы слишком разные, — заметил Кальдмеер и, сцепив руки за спиной, продолжил, медленно зашагав дальше: — и не понимаю, почему ты в упор этого не замечаешь. Тебя раздражает мое поведение, мои слова, мои взгляды на жизнь — словом, всё, что, по идее, должно сближать людей. Ты представляешь меня каким-то идеальным и злишься, когда находишь несоответствие.       — А вы сами разве не хотите быть идеальным? — хмыкнул Фельсенбург.       — К сожалению, все еще хочу, — вздохнул Олаф, — но я-то хотя бы отдаю себе отчет, что это — всего лишь мои честолюбивые мечты. Странно всё это, Руппи, сначала я хотел быть лучше всех, а теперь хочу перестать этого хотеть.       — Почему? Что плохого в желании быть лучше? — молодой человек не сдержался и взял его за руку.       — Не хочу говорить очевидности, — остановившись, Кальдмеер улыбнулся, — но чтобы быть лучше всех надо в первую очередь быть лучше всех. А я этим похвастаться не могу.       Фельсенбург опустил взгляд. Он знал Ледяного шесть лет, пять из которых был безнадежно в него влюблен — за эти годы молодой человек перепробовал, наверное, все известные миру средства добывания взаимности, но каждая мнимая победа в этом направлении оборачивалась поражением и, более того, жестоким разочарованием. Казалось странным стоять сейчас перед Кальдмеером, вспоминая прошлое, и осознавать тщетность всех надежд и бессмысленность своей любви. Дело было не в средствах, не в том, что Руппи — плохой человек, а в том, что однажды Олаф просто отказался от него. Решил для себя, что будущий герцог Фельсенбург, готовый ради него перевернуть весь белый свет и исполнить любое желание, ему не нужен. Испугался? Посчитал себя недостойным? Какая теперь разница...       Бывший адъютант сильнее сжал ладонь своего адмирала, но так и не смог посмотреть ему в глаза. Ему казалось, что он увидит там нечто такое, после чего уже никогда не станет собой прежним. Тем собой, которым он хотел быть. Тоже заразится этим проклятым святым смирением. И как только Вальдес этому противится? Отчаянный человек.       Ледяной подавил желание обнять Руперта, утешить его хоть как-нибудь. Он общался с Шарлоттой Фельсенбург раза два или три, но и этого хватило, чтобы понять, каких трудов её старшему сыну стоило вырасти хоть сколько-нибудь нормальным человеком. Она властвовала над всеми своими домочадцами, и в особенности — над мужчинами. Чем хуже им становилось, тем сильнее Волшебница оберегала их и любила. Конечно, домыслы оставались лишь домыслами, но для себя Кальдмеер довольно четко проследил эту закономерность: чем больнее делалось Руперту, тем больше молодой человек надеялся на ответную любовь. Не страшно разбивать коленки, если точно знаешь, что пожалеют, но жизнь такая штука — никакой определенности. Что влекло Фельсенбурга сильнее: умение Олафа делать по-настоящему больно или жажда стабильности? Или, может быть, предвкушение постоянного страдания? Какие бы желания ни двигали бывшим адъютантом — это невероятно выматывало Ледяного.       До встречи с Бешеным адмирал цур зее считал, что все эмоциональные люди рано или поздно начинают утомлять, однако после — переосмыслил это убеждение. С Вальдесом было просто, легко и весело. Конечно, потом Олаф понял, как дорого это дается вице-адмиралу, но факт оставался фактом: Ротгер ничего не требовал взамен, кроме разве что того, чтобы ему не мешали развлекать окружающих.       Отдавая себе отчет, что поступает нечестно, Кальдмеер все равно думал о любовнике рядом с расстроенным, верным и таким упрямым Руппи. Пусть лучше ненавидит, чем расшибается в лепешку снова и снова ради пустоты. С другой стороны, Ледяной понимал, что, может быть, своим поведением убивает в молодом человеке то единственное, ради чего стоит жить. «Если бы я его действительно любил...» — с тоской подумал Олаф, мягко и настойчиво высвобождая ладонь.       Не поднимая глаз, Фельсенбург скрестил руки на груди и отошел в сторону. Он долго стоял к адмиралу цур зее спиной, а когда, наконец, повернулся, лицо его выражало только безграничную усталость.              Рассеянно потирая виски, Бешеный вернулся в спальню. Не включая света, он отыскал в шкафу штаны, натянул их на себя и, сев в кресло, взял с тумбочки телефон. Три из четырех пропущенных звонков были от Хулио, один — от Олафа. Вздохнув, Вальдес сунул мобильный в карман и отправился на поиски футболки. Как раз в тот момент, когда он на ощупь нашел желанный предмет одежды, раздался звонок в дверь. Помянув закатных тварей, вице-адмирал пошел вниз.       На пороге его ждал сюрприз в лице Мэллит и Марты.       — Ротгер, — сказала первая, не дожидаясь, пока хозяин дома задаст закономерный вопрос, — мы все понимаем, но...       — ...ситуация вышла из-под контроля! — продолжила вторая. — Уж не знаю, какая муха ее укусила, но мама...       — ...Юлиана явно не в себе...       — ...это переходит всякие границы...       — ...не то чтобы всякие, но попадаться ей на глаза — себе дороже...       — ...мне стыдно перед Мэллит!       — Тут нечего стыдиться!       — Короче, мы пришли просить политического убежища, — закончила Марта.       Вопреки ожиданиям девушек Бешеный не усмехнулся, а, напротив, помрачнел и задумчиво выдал:       — Боюсь, это как раз тот случай, когда искать политического убежища у меня следует в последнюю очередь.       — Так это ты ее так... разозлил?! — воскликнула старшая дочь Вейзелей. — Ну, спасибочки! Она рвет и мечет!       — Представляю, — Ротгер закатил глаза, пропуская «беженок» в темный дом.       Мэллит включила свет и, разувшись, поинтересовалась:       — Что произошло?       — Да так, — Бешеный отмахнулся, — не сошлись во взглядах на мою жизнь. Так что вам действительно не стоит здесь оставаться, если не хотите попасть под удар.       — Но хоть пару часиков переждать можно? — жалобно потянул Марта. — Честное слово, Вальдес, я давно ее такой не видела.       — Можно, конечно, — кивнул Бешеный, закрывая дверь и с сожалением отмечая, что раньше его кузина никогда не убегала из дома.       — Ты какой-то странный, — нахмурилась старшая дочь Вейзелей.       — Только проснулся, — Ротгер подмигнул.       — А где Ледяной? — спросила Мэллит, осматриваясь.       Марта изменилась в лице — за время этого безумного скандала она и думать забыла про свое «утреннее приключение».       — Ушел на пьянку с моими друзьями, — хмыкнул вице-адмирал.       — А ты чего же? — удивилась гоганни.       — А я проспал, — пожал плечами Бешеный, — но не очень-то и хотелось.       — И ты вот так просто его одного отпустил? — удивилась Марта, остановившись в центре зала.       — Ты так говоришь, как будто ему три года, — фыркнул Ротгер, скрестив руки на груди.       — И все-таки, ты странный сегодня, — подвела итог кузина и, зачем-то посмотрев на потолок, вдруг сказала: — Может, фильм какой-нибудь посмотрим? И надо поесть обязательно! Вальдес, у тебя ничего съедобного не завалялось?       Ответить вице-адмирал не успел, потому что старшая дочь Вейзелей уже двинулась в сторону кухни.              Едва Фельсенбург и Кальдмеер пересекли порог «Пьяного зубана», их тут же встретил Хулио.       — А Бешеный где? — удивился марикьяре.       — Он сказал, что придет, — не менее удивленно ответил адмирал цур зее. — Я уехал раньше, встречал Руперта. Может быть, все еще спит?       — Понятно, — хмыкнул Салина, — а я-то думал, он не отвечает мне по более уважительной причине!       — Увы, — Олаф усмехнулся, прикрыв глаза.       Бывший адъютант сделал вид, что ничего не понял.       — Да вы проходите, — между тем продолжил родич соберано, — все там, внизу. В самом последнем зале.       Ледяной кивнул и вместе с Фельсенбургом направился вглубь заведения, отстраненно думая, что совсем не удивлен отсутствием Вальдеса.              Ротгер сидит на подоконнике, задумчиво глядя в сторону востока. Еще достаточно темно, но рассвет вот-вот начнется. Кальдмеер сонно моргает, пытаясь разглядеть который час. Без трех минут пять.       Бешеный не двигается, словно стремится стать частью интерьера. Олафу кажется, что он может вечно смотреть на этого человека. И даже шевелиться как-то неловко — Ледяной чувствует, что любой шорох может разрушить эту странную тишину. О чем Ротгер сейчас думает и думает ли вообще?       Вальдес медленно закрывает глаза и шевелит губами. Странно, но Кальдмеер чувствует невероятное смущение. Ему кажется, что он проснулся не вовремя и стал свидетелем чего-то, о чем лучше не знать. Потому что...       ...как дальше жить — с этим знанием?       Знанием, что никогда не сможешь забыть того, кто сидит на подоконнике.       Ледяной припоминает, что однажды уже чувствовал нечто подобное. В глубоком детстве, в очередной раз перебирая старые журналы, которые мать никак не могла выбросить, он впервые увидел «Эйю» — один из немногих сохранившихся парусников. Настоящая жемчужина, надменная и поразительно красивая даже на фотографии, она заворожила Олафа, и долгое время он не мог найти в себе силы перевернуть страницу.       — Не спишь?       Голос Ротгера застает врасплох, и Ледяной, невольно вздрогнув, отвечает:       — Нет.       — И мне не спится, — со странной усмешкой говорит Вальдес.       Встав с низкого подоконника, он возвращается на кровать и, вытянувшись рядом, смотрит. Для Кальдмеера это уже пройденный этап, хотя поначалу он чувствовал себя неловко под внимательным карим взглядом.       — Не хочу возвращаться, — на пределе слышимости произносит Бешеный.       Олаф закрывает глаза и тихо отвечает:       — Я тоже.              Вальдес рассеянно наблюдал, как Мэллит роется в дисках, а Марта торжественно расставляет на журнальном столе тарелки с едой.       — А как насчет «Четверо и четверо»?       — Бредятина, — безапелляционно ответила старшая дочь Вейзелей. — Кстати, я там выбросила то, что точно пропало.       — Спасибо, — кивнул вице-адмирал.       — «Проклятый лабиринт»? — гоганни поежилась и отложила диск в сторону. — «Леворукий», «Грозный Топор»...       — Комедии с другой стороны, — не выдержал Бешеный.       — А что в этом «Топоре»? — спросила Марта. — Я все никак не посмотрю.       — Все то же, что и во всех фильмах про Седые земли, — зевнул Ротгер, растягиваясь на диване. — Только со звездами первой величины.       — «Однажды в Гайифе», — Мэллит удивленно подняла брови и углубилась в чтение аннотации: — Четверо друзей после школьного выпускного принимают решение оторваться по полной и отправляются в тур по имперским городам...       — Только не говори, что ты этого не видела, — фыркнула Марта, падая рядом с Вальдесом.       — Нет, — покачала головой гоганни.       — Довольно пошлая комедия, — отозвался вице-адмирал, — но одна из лучших в этой серии.       — А мне «Однажды в Дриксен» больше понравилось, — возразила кузина. — Да и «Однажды на Марикьяре» тоже ничего.       — А, вспомнила! — закивала Мэллит. — Это про тех четверых придурков... Я, кажется, смотрела «Однажды в Гальтаре», там они в прошлое попали.       — Мда, — прокомментировал Бешеный.       — О! — гоганни вдруг улыбнулась. — «Дилемма»!       — Классная вещь, — встрепенулась Марта.       Издав горестный стон, Ротгер закрыл лицо подушкой.       — Что? — удивилась Мэллит.       — Это самая идиотская комедия, которую я когда-либо видел, — ответил Вальдес из своего «укрытия».       — Ага, — кузина захохотала, хлопнув его по коленке, — но мы-то знаем, что она тебе нравится.              — Я так думаю, Бешеного мы сегодня не дождемся, и можно начинать, — сказал Алва, поднимаясь со стула; окинув взглядом разом замолчавших мужчин, он произнес тост: — Ну, господа, за то, чтобы сегодняшний вечер был не хуже вчерашнего.       — Типун тебе на язык! — воскликнул Хулио.       Альмейда, чей правый глаз все еще нес на себе отпечаток ядреного маринада, от души пробормотал несколько звучных ругательств, повергнув окружающих в хохот. Отсмеявшись и выпив, собравшиеся вернулись к прерванным разговорам.       — Я так до него и не дозвонился, — старший Салина склонился к уху Кальдмеера.       — Думаю, это бесполезно, — ответил тот.       — Вы так спокойно это говорите, — удивился марикьяре.       — Если бы я обижался на Ротгера из-за каждого странного поступка... — Ледяной усмехнулся, глядя на дно бокала, в котором плескалась «Черная кровь», но так и не закончил фразу.       Родич соберано понимающе кивнул и сменил тему.       Аларкон что-то втолковывал Рамону и Антонио, Алва рассеянно слушал очередную печальную историю Джильди, Берто и Руппи увлеченно говорили о предстоящей поездке, в процессе успевая переписываться с принимающей стороной. Ледяной допил вино и, пользуясь моментом, оставил шумную компанию. В соседнем зале, кажется, не было ни одного посетителя — во всяком случае, адмирал цур зее никого не разглядел в интимном полумраке. Время шло к одиннадцати, и он решил попытать счастья во второй раз.       — Олаф, — после нескольких долгих гудков ответил Вальдес, — я не приду.       — Да я уже догадался, — спокойно произнес Кальдмеер.       Любовник вздохнул.       — Мог хотя бы написать, — заметил Ледяной, прислонившись к стене.— Как самочувствие?       — Так себе, — признался Ротгер. — Хотел побыть один, а тут Мэллит с Мартой... Не вынесли соседства с госпожой Вейзель.       — Даже не знаю, что тебе предложить, — адмирал цур зее посмотрел в сторону и заметил таки в дальнем углу какие-то фигуры.       — Ты лучше себе что-нибудь предложи, — фыркнул Бешеный. — Я то уже обречен смотреть кино.       — Не самое плохое, что могли сделать с тобой две девушки, — Олаф улыбнулся.       — Марта — моя кузина, извращенец.       — Ну а Мэллит — нет.       — Я чувствую, как рядом с тобой витает дух Луиджи, — страшным голосом сообщил Вальдес.       Ледяной засмеялся, потом сказал:       — Он, кстати, действительно рассказывает какую-то душещипательную историю.       — Поверь мне, он знает их больше, чем я — шуток, — в голосе Ротгера появились трагические нотки.       — Так ты ему завидуешь, — догадался Кальдмеер, — а я-то думал...       — Ничего подобного!       Адмирал цур зее усмехнулся, и в разговоре возникла пауза.       — Олаф, — через какое-то время подал голос Бешеный, — только не думай, что я нарочно...       — Верю, — поспешно ответил Ледяной и, оттолкнувшись от стены, повернулся к невольным слушателям спиной, — я надолго не задержусь, но уходить раньше Бреве как-то некрасиво.       — Не бери в голову и расслабляйся.       Кальдмеер странно вздохнул.       — Давай, хватит со мной трепаться.       — До скорого.       — До скорого, — Вальдес положил трубку, и Олаф еще несколько мгновений слушал долгие и какие-то тоскливые гудки.       — Трудности общения?       Ледяной поднял взгляд и увидел усмехающегося Алву — он стоял буквально в двух шагах, и было непонятно, как ему удалось подойти так незаметно.       — Скорее, издержки, — запоздало ответил адмирал цур зее.       — А, так вот как это называется, — Ворон хмыкнул, подходя еще ближе, и произнес, понизив голос: — Составьте мне компанию вон в том гостеприимном углу.       Рокэ двинулся к столику, где, как казалось Кальдмееру, кто-то сидел. Однако, подойдя ближе, он понял, что там никого нет, и от этого стало как-то не по себе.       — Не поймите меня неправильно, — сказал Алва, присаживаясь, — но есть вещи, против которых я бессилен. Например, истории господина Джильди.       — Представляю, — кивнул Олаф, занимая место сбоку от Ворона, спиной к стене.       — Вы слышали хоть одну? — в голосе соберано прозвучало неподдельное удивление.       — Нет, — признался Ледяной, — но Ротгер мне рассказывал. В красках.       — В пересказе это совсем не то, — Рокэ покачал головой, и вдруг заметил: — Хорошее место выбрали.       — Мне так спокойнее, — ответил Кальдмеер, чувствуя неуместное смущение.       — Не бойтесь, я вас не съем даже не смотря на то, что вы стали свидетелем моего позорного бегства, — Ворон неожиданно рассмеялся и также внезапно замолк; помолчав с полминуты, он спросил: — Почему он не пришел? Из-за Рамона?       — Едва ли, — Олаф покачал головой, — скорее всего, это из-за ссоры с Юлианой.       — Когда они успели поругаться?       — Сегодня днем.       — И это было настолько серьезно?       — Да.       — Плохо, — вздохнул Алва, барабаня пальцами по столу, и пояснил: — Не поймите меня неправильно, господин Кальдмеер, но нас с Ротгером многое связывает. Не знаю, рассказывал ли он о том, как умерли его родители...       — Только то, что они погибли в авиакатастрофе. Я не стал выспрашивать подробности.       — Авиакатастрофа, — Ворон странно усмехнулся. — Мне кажется, вы неверно поняли. Родители Бешеного действительно разбились, но это был частный самолет. Собственно говоря, только они на нем и летели — они и два пилота: Энрике, один из племянников Алехандро, и мой брат Рубен.       — Сочувствую, — тихо сказал Ледяной.       — Бросьте, — Рокэ поморщился, — мне было всего два года. Из всех своих сестер и братьев я по-настоящему знал только Карлоса — его смерть стала для меня потрясением, а это... просто странное совпадение, которое предопределило наше с Ротгером знакомство.       Адмирал цур зее ничего на это не ответил.       — Наше знакомство было неизбежно, — задумчиво повторил Ворон, — как и все, что за ним последовало... — и, словно очнувшись от своих мыслей, выдал: — Он — необычный человек.       — Я знаю, — Кальдмеер отвернулся.       — Вам неприятно говорить об этом? — удивился Алва.       — Не думаю, что это подходящее место для подобных разговоров.       — Здесь нас никто не услышит, — поспешил успокоить собеседник. — Сегодня «Зубан» наш. Во всяком случае, эти два зала.       — И все-таки, — Ледяной посмотрел Рокэ прямо в глаза, — не надо.              Они пьют вино прямо на крыльце и провожают солнце за горизонт. Волна лениво заползает на пляж и со вздохом откатывается обратно в море. Несмотря на со всех сторон романтическую обстановку, между ними повисает тяжелое молчание.       — Ну? — Ледяной не выдерживает первым. — Говори уже.       — Я не знаю, с чего начать, — Ротгер яростно трет переносицу.       — Начни с чего-нибудь, сделай одолжение, — невесело усмехается Кальдмеер, — мне кажется, за эти несколько минут я успел передумать всё, что только можно и нельзя.       — Ценю твою фантазию, но едва ли...       — Ладно, проехали, — вздохнув, Олаф выливает в свою кружку остатки вина и ставит бутылку на нижнюю ступеньку.       — Желание загадай, — уязвленно замечает Бешеный.       — Тебе надо, ты и загадывай, — Ледяной пожимает плечами.       — Я не могу. Это желание можешь загадать только ты.       — А я не хочу.       — Как же мне иногда хочется тебе врезать, — с тоской произносит любовник.       Кальдмеер берет бутылку и шепчет в самое горлышко: «Пусть ему никогда не будет так паршиво, как мне сейчас», — после чего затыкает пробкой и ставит обратно. Ротгер смотрит на него странно — как будто действительно думает, куда ударить в первую очередь.       — Олаф, — говорит он наконец, — если бы я был уверен, что ты готов это услышать...       — Если это была стадия подготовки, то она успешно пройдена, — Ледяной разглядывает вино в своей кружке, — мне уже все равно, что ты скажешь и скажешь ли вообще.       — Хорошо, — Вальдес тоже доведен до предела и в его словах сквозит неподдельная злость, — я скажу. Как есть скажу, и только попробуй принять это за плохую шутку! Я не такой, как другие люди. Не уверен даже, что всё ещё являюсь человеком. В любом случае, пройдет сколько-то лет — и я им быть перестану. Ты в состоянии в это поверить?       Кальдмеер молчит, не поднимая глаз.       Когда-то давно, почти в другой жизни, одна женщина убеждала его, что должна как можно скорее умереть — чтобы не успеть совершить ничего непоправимого. Вот она могла сойти за чокнутую, а Ротгер — в себе. Даже слишком. Но есть ли разница, каким именно образом терять дорогого человека?..       Ледяному кажется, что он никогда не скажет этого вслух, но фраза получается на удивление ровной:       — Станешь как твои... подружки?       — Вряд ли. Но не без их помощи, — уже спокойнее отвечает Бешеный.       — Хорошо, — по привычке соглашается Олаф и, кивнув, продолжает мысленно считать до десяти.       До двадцати.       До тридцати.       — Ничего хорошего, — устало фыркает Вальдес и через силу отнимает у него кружку, в которой дрожит вино.       Адмирал цур зее сжимает ладонь в кулак, чтобы не было так заметно — его действительно трясет. Трясет каждый раз, когда судьба указывает на место Олафа Кальдмеера в этой жизни и услужливо напоминает, что он — обладатель горсти неисполнимых желаний, и ничего больше...       ...Пальцы Ротгера успокаивающе ерошат волосы, и Ледяной немного приходит в себя. В голове вертится число семьдесят три. Солнце медленно опускается за горизонт, уступая место тропической ночи. Они так и сидят, не говоря ни слова, пока у Олафа окончательно не затекает спина. Сев прямо, он морщится.       — Идем в дом, — говорит Бешеный, — сделаю тебе массаж.       — А потом выйдешь в туман и не вернешься? — неудачно шутит Кальдмеер.       — Нет, — мрачно отвечает Вальдес, — убью и закопаю.              Полумрак только усугубил возникшее напряжение. Ворон с интересом посмотрел на Кальдмеера: лицо собеседника как никогда напоминало холодную маску. Будь адмирал цур зее таким, каким хотел казаться, Бешеный никогда бы не заинтересовался им, как и сам Рокэ.       — Жаль, — сказал он, прищурившись, — я был бы не против пооткровенничать с вами.       Ледяной удивленно поднял бровь и на всякий случай уточнил:       — Со мной?       — Да, с вами, — Алва откинулся на спинку стула. — Боюсь, из Вальдеса я уже вытянул все, что мог. Он тот еще партизан.       — В таком случае, и мне болтать не следует, — прищурившись, Олаф улыбнулся.       — В таком случае, и мне, наверное, следует принять точку зрения Рамона, — хмыкнул соберано и сентиментально добавил: — Ах, если бы вы только знали, как он переживает за Ротгера и его заблудшую душу.       В конце фразы Ворон поморщился — ему показалось, что капкан захлопнулся слишком громко.       — Я не в курсе всех ваших сложных отношений с Альмейдой, — дриксенец странно вздохнул, сцепив длинные пальцы, и посмотрел в сторону.       Сейчас он казался старше своих лет. Во всяком случае, Алве было тяжело поверить, что Кальдмеер всего на четыре года старше Рамона. Между этими людьми была бездна глубиной в несколько жизней. Улучив момент, Рокэ посмотрел на собеседника и так, и эдак, пытаясь понять, что же заставило Бешеного в буквальном смысле спуститься с небес на землю. Нельзя сказать, что адмирал цур зее был красив или особенно остроумен, а его загадочная душа, судя по всему, давала о себе знать лишь в исключительных случаях. После трех бутылок ведьмовки, например. Но так это, можно сказать, Ворону просто удивительно повезло.              Вальдес закатывает глаза, отшучивается, несет какую-то чушь — словом, отбивается, как может, однако Рокэ чем пьянее, тем любопытнее. А тут любопытство просто переливается через край и растекается Устричным морем. Алве начинает казаться, что он уже различает вдали знакомый берег и древние стены родного замка.       — Я видел Ледяного на фотографиях, — не сдается кэналлиец, — даже видео с какого-то торжественного спуска подводной лодки посмотрел! Обычный северянин.       Ротгер делает вид, что не слышит, лениво потягиваясь на ковре. Ворон лежит напротив, любовно обняв бутылку «Дурной крови».       — Если ты думаешь, что я отстану... — пафосно заявляет Рокэ.       — Отстанешь ты, как же, — бормочет вице-адмирал, переворачиваясь на живот, и смотрит на своего соберано неожиданно угрюмо.       Он тоже пьян, и сожалеет об этом. Трезвого его достать гораздо сложнее.       — Расскажи, — Ворон подбирается ближе, расталкивая бутылки.       — Что тебе рассказать? — Бешеный устало закрывает глаза.       — Чем он тебя подкупил?       — Проклятье, да ничем он меня не подкупал — вы все просто помешались на своих роковых чувствах друг к другу! Как будто единственный способ привлечь внимание другого человека — обмануть его, сбить с «истинного пути», — Вальдес испепеляюще смотрит на ножку стула, а потом переводит взгляд на собутыльника. — Нам хорошо вместе, вот и всё. Неужели этого недостаточно? Я знаю, что нужен ему, как и он — мне. И еще я знаю, что никому не должен объяснять таких элементарных вещей!       Выдохнув, Ротгер поднимается с пола и отходит к окну. Он долго стоит там, скрестив руки на груди. Пытается вернуть себе спокойствие.       — Ох уж эта марикьярская... эмоциональность, — вяло ворчит Алва, изображая на ковре мотылька. — Как думаешь, Рохелио, почему южане о любви могут только орать?       — А кто здесь орет о любви? — Бешеный удивленно поднимает брови.       — Я, конечно, — фыркает Рокэ, — больше-то некому.              Молчание затянулось. Олаф думал, как ему уйти от этого разговора, чтобы не обидеть собеседника, но ничего умного в голову не приходило, а прикидываться поленом почему-то не хотелось. Кроме того, он понимал, что Алва действительно волнуется за Бешеного, а значит, оставалось только одно.       — Вижу, вы приняли какое-то важное решение, — тут же отреагировал Ворон.       — Да, — просто ответил Кальдмеер, — после вчерашнего и сегодняшнего как-то глупо темнить.       — Ну, насчет сегодняшнего я бы не был так уверен, — собеседник сделал вид, что отступил.       — В любом случае, это не меняет моего отношения к Ротгеру, — с убийственной честностью произнес Ледяной.       — Ладно, — Рокэ неожиданно отвернулся, — не надо продолжать.       — Разве вы не хотели... — удивленно начал собеседник.       — Хотел, — Ворон поднялся, — а теперь не хочу. Знаете, как говорят? Большие знания — большая печаль, а я и так получил гораздо больше, чем нужно. Идемте, Олаф, нас наверняка уже потеряли.       Не совсем понимая, что произошло, адмирал цур зее, тем не менее, осознал важность момента и молча последовал за кэналлийцем. Возле самого выхода из зала Алва внезапно остановился. Повернувшись, он подошел к Ледяному вплотную и, коснувшись его плеча, начал тихо и серьезно:       — Я...       Стало темнее. Кальдмеер посмотрел в сторону дверного проема и встретился взглядом с Альмейдой.              Фильм близился к концу, когда мобильный Марты в третий раз выдал заунывную мелодию.       — Да ответь ты ей уже, — не выдержала Мэллит.       Бешеный нажал на «паузу», и главные герои замерли на экране в нелепых позах.       — Я не знаю, что сказать, — вздохнула старшая дочь Вейзелей.       — Скажи для начала «алло», — фыркнул Вальдес, — а дальше Юлиана сама придумает.       Еще раз вздохнув, девушка взяла трубку и, поднявшись с дивана, ушла куда-то в сторону кухни.       — Наверное, нам следует вернуться, — сказала Мэллит, посмотрев на часы, — время к полуночи.       — Я вас провожу, — заверил Ротгер.       — Из-за чего вы поругались? — понизив голос, спросила гоганни и придвинулась ближе.       Бешеный ощутил ее почти невесомое дыхание около своего уха, потом посмотрел в большие, по обыкновению печальные карие глаза и не нашел, что ответить. Конечно, он мог бы сказать Мэллит правду, и она бы, безусловно, поняла, но вместо этого вице-адмиралу подумалось, что Луиджи — просто дурак, раз позволил ей уехать. Даже коту было ясно, что он до сих пор влюблен. Более того, Вальдес знал, что гоганни понравилась ему с первого взгляда — еще там, в шаддийной, но сначала он не придавал этому значения, потом смущался, потом тайно страдал, потом еще что-то... У Джильди всегда находились отговорки, чтобы объяснить свое несчастье.       Не то чтобы Ротгер сожалел, что расстался с Мэллит — их отношения были странными с самого начала и вполне безболезненно для обоих сошли на нет, — но прекрасно понимал, что сделал бы все возможное, чтобы удержать ее, если бы действительно любил в ней женщину. Тоненькая и гибкая, очаровательная в своей простоте и преданности избраннику... А еще у его рыжей подружки был такой запас терпения, что многим и не снилось. Но запас нытья у Луиджи, видимо, оказался на порядок больше.       — Это из-за Ледяного? — также тихо задала очередной вопрос Мэллит.       — Да, — Бешеный кивнул, — можно и так сказать.       Гоганни странно хихикнула, потом склонила голову Вальдесу на плечо и, приобняв его, сказала:       — Юлиана сегодня из меня чуть всю душу не вытрясла. Влетела в комнату и давай засыпать вопросами: а что? А как? А почему у нас ничего не вышло?       Ротгер фыркнул, обнимая девушку в ответ.       — Я пыталась ей объяснить, что вообще-то ничего серьезного как бы и не было: мне нужно было крепкое мужское плечо, да и ты был не против... И тут её как прорвало! Признаться, никогда от нее не слышала ничего подобного. Она, конечно, часто на тебя ворчала, но все равно как-то любя, а здесь... — Мэллит вздохнула.       — Ничего страшного, — ответил Бешеный, — не переживай из-за меня.       — Не в этом дело, — гоганни покачала головой, — мне просто стало обидно. То говорила, что любит тебя и давно смирилась с твоими странностями, а теперь...       — Уверен, она не со зла.       — Ротгер, — отстранившись, девушка нахмурилась, — это слишком. Ладно, с тобой она поругалась, но почему потом ко мне пошла и выдала, что говорится, с головой? А если бы на моем месте кто-нибудь другой оказался? Кто-то, кто сплетни любит больше, чем тебя?       Вальдес не смог сдержать улыбки. Мэллит всегда подкупала его своей серьезностью там, где нужно и где от нее этого совсем не ждали.       — Поговори с ней, — между тем продолжила гоганни, — и как можно скорее.       — Ага, — Бешеный кивнул, — как только градус ярости упадет на пару сотен делений.       — Да ну тебя! — девушка фыркнула, стукнув его по ноге.       — А вот и не боюсь, — вице-адмирал прищурился.       — Ну и не бойся, — Мэллит едва удержалась от того, чтобы показать язык, и, немного успокоившись, добавила: — а мне вот совсем не хочется возвращаться. Хоть звони и соглашайся.       — Ну-ка, ну-ка? — Вальдес удивленно поднял брови.       — Мне сегодня звонил... Рокэ Алва, — внезапно смутившись, ответила гоганни, — и от лица всех остальных приглашал поехать вместе с вами... Я, не знаю, я попросила время на раздумья, а он сказал, что необязательно перезванивать — можно просто прийти завтра. Или не прийти. В общем, как-то это все... гадко.       — Соберано не такой человек, чтобы приставать к девушкам без их согласия, — подумав, ответил Бешеный.       — Вот и мне так кажется, — еще тише произнесла Мэллит. — Но вдруг он позвал меня... не за этим? Вдруг ему нужно от меня другое?       — Тогда ты тем более можешь отказаться, — вице-адмирал нахмурился.       — Могу, — согласилась гоганни, сцепив руки, — но в том-то и дело, что мне хочется поехать. Даже не смотря на этот странный интерес и присутствие Луиджи. Там... в общем, там будет человек, который мне очень нравится.       — Ой, и кто бы это мог быть! — не сдержался Вальдес.       — Ты — злодей, — буркнула Мэллит, отодвинувшись на край дивана.       — А у тебя странный вкус, — пожал плечами любимец горных ведьм.       — На свой бы посмотрел, — с достоинством ответила девушка.       — И тут разборки! — воскликнула Марта, возвращаясь в зал.       — Как поговорили? — осведомился Бешеный.       — Я сказала, что мы загулялись и теперь идем в сторону дома, — вздохнула кузина, садясь на диван. — Мама, кажется, даже поверила.       — Тогда вам, и правда, лучше пойти домой, — заметил Ротгер.       — Да, надо бы, — Марта уныло кивнула, после чего спросила: — Прогуляешься с нами до дома?       — Обязательно, — Вальдес зевнул и потянулся.       — Ну, в таком случае, идемте, — кивнула Мэллит, поднимаясь, — только я позвоню быстренько кое-кому.       — Кое-кому, — передразнил Бешеный, состроив страшную рожу.       Кузина захохотала, а гоганни запустила в вице-адмирала подушкой.              Ледяной успел подумать, что сегодня явно не его день, и в следующий момент напряженную тишину нарушила какая-то неуловимо-знакомая мелодия.       — Прошу прощения, — Алва на мгновение прикрыл глаза и улыбнулся, — мне звонят.       Ворон удалился в сторону одного из темных углов и уже там тихо заговорил с позвонившим. Намеренно не вслушиваясь в слова, Олаф двинулся навстречу Альмейде. Им пару раз доводилось общаться на официальных встречах, но дальше взаимных вежливостей и разговоров о погоде дело не заходило. То, что обычно называют интуицией, подсказывало адмиралу цур зее, что любая попытка сближения будет обречена на провал. И было бы глупо предполагать, что в этом виноват Ротгер Вальдес.       Уже в самом дверном проеме они встретились взглядами, и Рамон на удивление спокойно сказал:       — Вы здесь своим не станете, господин Кальдмеер.       Ледяной кивнул, всеми силами стараясь скрыть удивление — разве он на что-то претендовал? Марикьяре отвернулся. Все еще находясь в состоянии легкой прострации, адмирал цур зее сел на свое место и налил вина. Старший Салина, который за время его отсутствия успел напиться до состояния «герой Дидериха», смерил дриксенца печальным взглядом и спросил:       — Что-то не так?       Олаф заглянул в бокал с вином и ответил вопросом:       — Скажите, Хулио, я похож на человека, который… ну, как бы это сказать, не то чтобы тщеславен, но… стремится к власти, что ли?       — Ооо, — марикьяре многозначительно закивал, наливая себе еще, потом пару раз неопределенно хмыкнул, кося на собеседника лукавым глазом, и в конце произнес, понизив голос: — сейчас вы похожи на человека, которого, извините за мой кэналлийский, поимели прямо в мозг.       — Это не ответ, — заметил Кальдмеер, не поднимая взгляда.       — Не хочу вас расстраивать, Олаф, но… — Салина задумчиво посмотрел в сторону и вынес вердикт: — Да. Вы похожи на человека, который стремится к власти. И, да, это бесит Рамона. Его вообще много что бесит, такая уж натура. Поверьте мне как… знатоку.       — Ну, раз так, — Ледяной сделал над собой усилие и улыбнулся, — давайте выпьем.       — Давайте!       Опершись о стол, Салина поднялся и сказал:       — Ну что, господа, выпьем за молодежь? У них еще все впереди: и лучшие времена, и пьянки повеселей!       Руперт неожиданно опустил взгляд и криво усмехнулся, а Берто закрыл лицо рукой. Филипп посмотрел более чем красноречиво. Один Бреве широко улыбнулся, сказав на родном языке:       — Какие твои годы, дружище.       — Такие, дружище, что никому не пожелаешь, — неожиданно искренне ответил Хулио и добавил уже на талиг: — Выпьем же!       Присутствующие выпили, после чего родич соберано вернулся к разговору с Кальдмеером.       — Думаю, Олаф, — достаточно тихо произнес марикьяре, — вам стоит простить себя.       — Да я и не… — начал было дриксенец.       — Я тоже всех бешу, — перебил его Салина и снова хмыкнул, — и даже возложенных надежд не оправдываю, и вообще…       — Хулио! — Аларкон поднялся с места и нехорошо нахмурился. — Тебе, кажется, пора подышать свежим воздухом.       — Вот видите, — устало закрыв глаза, родич соберано едва не поставил бокал мимо стола, — и так каждый раз. Ладно, пойду, прогуляюсь с блондинкой.       Лицо Филиппа стало каким-то совсем уж зверским. Когда марикьяре вышли, Бреве подсел к Ледяному и добродушно хмыкнул:       — Ну что, господин адмирал, моя очередь с вами общаться?       — Да уж, — тот неловко почесал бровь рукой, в которой держал бокал, после чего посмотрел в сторону подозрительно притихшего молодого поколения.       Берто и Руперт безнадежно погрязли в виртуальном общении, а Луиджи и вовсе не оказалось за столом. Олаф не заметил, когда и куда он вышел.       — В наше время как-то иначе было, согласитесь, — заметил Антонио.       — Что верно, то верно, — Кальдмеер откинулся на спинку стула. — Хотя, помнится, мы тоже любили, ммм, позависать.       — А я больше книжки читал, — признался марикьяре, — ну, знаете, приключения всякие вроде «Закатной твари», «Ызарга в песках»…       — «Капитан Леворукий», — припомнил адмирал цур зее.       — У нас она называлась «На Закат», и фильм потом так же назвали. Ну, один из.       — Мне кажется, экранизация с Рафаэлем Сантосом вне конкуренции.       — И тут я с вами согласен — в детстве, наверное, тысячу раз ее посмотрел.              Ворон и Джильди вернулись в зал как раз в тот момент, когда адмиралы наперебой вспоминали очередной киношедевр времен их юности. Альмейда, вошедший следом, нехорошо прищурился, но промолчал. С одной стороны, кулаки у него, конечно, чесались, но с другой — он понимал, что его иррациональная злость только сыграет на руку этому «гусю». В том, что Кальдмеер действует согласно какому-то тайному плану, Рамон не сомневался. За жизнь он повидал немало таких «своих парней», которые в самый ответственный момент вместо того, чтобы подставить плечо, давали хорошего пинка под зад. Может, интересы Дриксен и были для Ледяного выше собственных, но что касается всего остального…       Марикьяре усмехнулся себе под нос и прислушался к финалу диалога между Рокэ и Луиджи.       — …мне не веришь? — обиженным шепотом вопросил фельпский гость.       — Конечно, не верю, — Алва пожал плечами, — ты заинтересованное лицо и не можешь быть объективен.       — Не могу быть объективен?! То есть, то, что она с ним приехала, для тебя не доказательство?       — Луиджи, — соберано посмотрел на собеседника более чем красноречиво, — еще три дня назад ты говорил, что все в прошлом.       — Да я просто не ожидал такой наглости! Тем более, от Вальдеса.       И хотя мужчины говорили достаточно тихо, упоминание вице-адмирала подействовало на присутствующих самым магическим образом: все они разом замолчали и устремили на Джильди вопросительные взгляды. Фельпец смущенно кашлянул.       — Поздравляю, господа, — громко произнес Ворон, — вы только что открыли мне истину.       — Истину? — Луиджи моргнул.       — Да, — соберано театрально кивнул. — Признаться, я всегда подозревал, что волшебное слово — далеко не «пожалуйста», а теперь убедился в этом окончательно.       Бреве засмеялся первым, вслед за ним синхронно фыркнули Берто и Руперт. Альмейда неопределенно хмыкнул, а Ледяной странно улыбнулся.       — Вижу, моя шутка поразила вас в самую пятку, — усмехнулся Алва, садясь за стол.       Луиджи молча занял место рядом, немного задетый таким отношением к серьезным, по его мнению, вещам.       — Что поделать, — подал голос Бреве, — соберано не промахивается.       Рокэ впервые за вечер улыбнулся открыто, по-южному. Рамон уже приготовился простить ему заинтересованность всякими «гусями», но в этот момент раздался тихий смех. Поймав красноречивый взгляд Альмейды, Олаф пояснил, не обращаясь к кому-то конкретному:       — В такой приятной компании постоянно забываешь, с кем имеешь дело.       Ворон прищурился и хотел уже ответить, но ему помешали. В дверном проеме возник Хулио с необыкновенно торжественным выражением лица и пафосно объявил:       — Господа, мы вернулись!       Следом за ним зашел крайне мрачный Аларкон.       — Сразу видно, что ваше отсутствие удалось, — хмыкнул Альмейда.       — О да, — Салина театральным жестом приложил руку к груди, — я вновь излил свои чувства к Его Светлейшеству и снова был отвергнут!       Пробормотав себе под нос что-то малоприятное, Филипп уселся рядом с Джильди. Хулио между тем трагически заломил руки и на родном языке воскликнул:       — О! Непреступна та твердыня, и дали имя ей — Гордыня!       Луиджи удивленно посмотрел на родича соберано и спросил:       — Не уверен, что все понял правильно, но это какие-то стихи?       — Какие-то? — хмыкнул Хулио и томно посмотрел на капитана, чем вызвал у него очередной приступ смущения.       — Перестань, — Рокэ закрыл глаза и, кажется, даже нахмурился. — Все уже поняли, что ты король пародийного жанра.       И только тут до Ледяного дошло, что всё это время старший Салина передразнивал своего кузена. Наверное, будь здесь только «свои», они бы просто посмеялись, но едва ли южные обычаи поощряли подобный смех в присутствии посторонних. Осознав это, адмирал цур зее неожиданно остро ощутил свою чужеродность и ту тоску, которая скрывалась за шутовством Хулио.              Бешеный ненавязчиво перебирает его волосы, и Кальдмеер уже близок к погружению в царство блаженной дрёмы. Ему нравится засыпать рядом с Ротгером.       — Ты кому-нибудь говорил? — вдруг спрашивает он.       — Ммм? — Олаф приоткрывает глаза.       — Говорил кому-нибудь, что я твой любовник? То есть, я помню, что эти страшные женщины в курсе…       Ледяной усмехается. Пожалуй, для матери и сестры это не самое подходящее определение, но…       — …ну, и конечно, наш дорогой Бе-Ме с Его Величеством и кто там с ними ещё?.. А, не суть. Я немногопро другое.       Почесав нос, вице-адмирал продолжает:       — Было такое, чтобы ты кому-нибудь сам рассказал?       — Ну, если только Адольфу, — Кальдмеер пожимает плечами.       — Этому рыжему? — Вальдес неопределенно хмыкает. — Он себе на уме, конечно, но с другой стороны, если вы друзья…       — Мы друзья уже лет двадцать, — ворчит адмирал цур зее, пытаясь как можно удобнее устроиться под боком у Ротгера.       — Ладно, ладно, — примирительно произносит Бешеный. — Зато понятно теперь, почему он так на меня смотрит.       — Как он на тебя смотрит?       — Хмм… ну, примерно как Дитрих, когда я жонглирую экспонатами.       — Не выдумывай, — Ледяной смеется.       — Когда это я выдумывал? — Ротгер пытается быть пафосным, но ему слишком весело.       — Устанешь перечислять, — хмыкает Кальдмеер, легонько проводя пальцами по горячему боку, и тут же получает локтем вплечо.       — Олаф, — с непередаваемой интонацией человека, который отчаялся переубедить идиота, произносит Вальдес, — ты можешь просто этого не делать?       — Чего не делать? — адмирал цур зее изображает удивление. — Этого?..       Даже самая «щадящая» оборона в исполнении Бешеного травмоопасна, но, как ни странно, желание щекотать от этого меньше не становится. Тут главное вовремя остановиться — поймать момент, когда Ротгер уже достаточно взбешен, но всё еще весел.       …       — Ну ты гад, — бормочет он, пытаясь отдышаться; темные глаза метают молнии.       — А ты кому-нибудь рассказывал? — спрашивает Ледяной, снова устраиваясь рядом.       — Да, — Вальдес закрывает глаза. — Хулио Салина, если помнишь.       — Помню, — кивает Кальдмеер, — но не знал, что ты ему так доверяешь.       — Вообще-то, — беспечно заявляет Ротгер, заложив руки за голову, — формально мы с ним противники. Кто кого переострит, и всё такое. Но противостояние, знаешь ли, подчас связывает крепче любой дружбы.       — Смотря с кем, — возражает Олаф.       — Хулио знает цену словам, — неожиданно серьезно отвечает Бешеный. — Он вообще многим вещам знает цену.              Когда адмирал цур зее наконец отвлекся от своих мыслей, старший Салина уже сидел рядом и меланхолично потягивал вино, глядя куда-то в сторону. Остальные обсуждали предстоящую прогулку на яхте. Кальдмеер достал телефон и с удивлением отметил, что время перевалило за полночь. Во входящих значилось новое сообщение от Ротгера: «Ушёл провожать ММ, если вернешься раньше ключи знаешь где, или ложись спать на коврике, я сам занесу». Хмыкнув, Ледяной ответил: «Помыть и в шкаф убрать не забудь», — после чего вернулся к недопитому вину.       Хулио, который со своего места всё отлично видел, испытал странное чувство зависти, но тут же себя одернул, напомнив, что дело вовсе не в чужом благополучии, а в неспособности обрести собственное. Ошибки молодости не могли служить оправданием его дурного, как выражались некоторые, характера, а иных оправданий Салина не находил. Следовало признать, что природа задумала его именно таким: ветреным, насмешливым, безжалостным, а местами и откровенно злым, гордым и обидчивым, — словом, нелепым человеком.       Здесь, на самом дне презрения к себе, Хулио мог расслабиться и быть по-настоящему честным. Он не завидовал Вальдесу с Кальдмеером — скорее уж сочувствовал, хотя это тоже было неправильно.              Бешеный катает в ладонях тяжелый перстень, задумчиво глядя куда-то в сторону.       — Ломает? — без своей обычной усмешки спрашивает родич соберано, садясь рядом.       Ротгер молча кивает. Создается ощущение, что он тоскует каждой клеткой своего организма. Салина и не думал, что когда-нибудь увидит подобное в жизни — да еще и в исполнении такого знатного весельчака.       — Ничего, скоро отпустит, — бодро произносит Хулио.       — Я знаю, — отвечает Вальдес, поспешно возвращая перстень на палец.       Угораздило же человека. Склонив голову на бок, родич соберано спрашивает вполголоса:       — Что на этот раз?       — О, — Бешеный откидывается на спинку дивана и даже немного сползает вниз, — такое в двух словах не расскажешь… То есть, это будет слишком скучно: пили пиво, страдали ерундой, занимались любовью, — все это в разной последовательности три дня подряд с перерывами на сон.       Странно вздохнув, Ротгер резюмирует:       — Не понимаю, как у него это получается.       Салина удивленно поднимает бровь.       — Так меня… развлекать.       Это звучит крайне двусмысленно, но по лицу вице-адмирала становится ясно, что он имеет в виду и то, и другое.       — Талант, — хмыкает Хулио.       — Не то слово, — Вальдес закрывает глаза и, лирически вздохнув, замечает: — Хотя я надеялся, что ты скажешь «биохимия».       — Это уже столько раз сказано, что не смешно, — ворчит родич соберано, тоже сползая по спинке дивана.       Соприкоснувшись с Бешеным плечом, он надолго умолкает. Воцарившуюся тишину нарушает задумчивый голос собеседника:       — А ещё мы придумали игру, которая называется «спор моря и гор». То есть, она сама как-то придумалась… — в слова Ротгера начинает закрадываться веселье. — Суть в том, что нужно спорить о чем-нибудь чудовищном, пока кто-нибудь не выдержит. В этот раз…       Он все-таки начинает смеяться.       — Ну? — Хулио нетерпеливо дергает его за рукав.       — …в общем, мы спорили, что лучше — молоток или эклеры, и были на равных, но…       — Вальдес, хватит ржать!       — …когда Олаф надел на голову абажур и провозгласил себя светочем кулинарии… — последний раз истошно хохотнув, Бешеный неожиданно мрачно заканчивает: — В общем, я проиграл.              Старший Салина снова покосился на Ледяного, который с интересом вслушивался в разговор и даже иногда что-то говорил сам. Марикьяре понимал, что так раздражало Рамона — во всем цивилизованном мире это называли вежливостью. Да, это была та универсальная деловая и, можно сказать, деланная вежливость, которая позволяла быть доброжелательным даже по отношению к тому, кто тебе неприятен. Кальдмеер просто не хотел ссориться с друзьями своего любовника, однако в его случае это совсем не означало, что новая компания ему неприятна. Хулио достаточно смутно помнил вчерашний вечер, но в том, что Олаф веселился совершенно искренне, сомнений быть не могло.       Если бы я обижался на Ротгера из-за каждого странного поступка...       Салина усмехнулся сам себе. Он не мог понять, зачем Филипп играет с ним, зачем строит из себя то неприступную принцессу, то оскорбленного супруга. Было бы здорово тоже не обижаться на такие странности.       Словно прочитав мысли вице-адмирала, Аларкон посмотрел в его сторону. На заре своего увлечения Хулио от таких взглядов вздрагивал, а потом привык. Конечно, роковая красота золотоволосого капитана по-прежнему его волновала, но за столько лет он мог бы придумать что-нибудь новое или вообще отказаться от этого довольно примитивного фокуса. В конце концов, здесь было, у кого поучиться. И даже если Вальдес казался Филиппу слишком эксцентричным, товсегда имелась возможность взять пример с Антонио, который вроде бы ничего такого не делал, но, тем не менее, пользовался всеобщей любовью.       Налив себе еще вина, родич соберано подумал, что, с другой стороны, Аларкону (да и Берто тоже) действительно было непросто. По его скромному мнению, даже обычное общение с Вороном и Рамоном, не говоря уже о дружбе, являлось серьезным испытанием для любого более-менее нормального человека. Хулио понимал, что и сам не подарок, но до этих двоих ему было далеко. И если альмиранте хотя бы иногда сочувствовал окружающим, то ждать милости от Рокэ не приходилось.       Старший Салина не раз приходил к этой мысли раньше, но почему-то именно сейчас она открыла ему истину: Бешеный от них смертельно устал. А еще раньше — устал от «обычных» людей, которые желая того или нет внушали ему, что отличаться от общей массы неправильно и преступно. Родич соберано помнил, как Вальдес радовался, когда понял, что не одинок в своих странностях. Хулио грустно усмехнулся. Бедняга, он, наверное, до самого последнего не верил, что его банально используют. Конечно, любят, но используют. Такие уж странные у Алвы и Альмейды представления о любви. Да и кто бы их научил другому?..       Салина закрыл глаза и подумал, что Вальдес, как ни крути, удивительный человек. Даже если забыть об его уникальных способностях спасать соберано из любой мистической задницы. Он много чего знал и умел, и всегда была возможность пошутить с ним без последствий и смертельных обид. Но главное — Бешеный не требовал от людей невозможного: того, чего умел сам. Теперь Хулио понял, что в увлечении Кальдмеером нет ничего удивительного. Сначала его привлекло необременительное общение, потом легкая и приятная дружба, а потом…       Ледяной улыбнулся и сказал:       — Вчерашний вечер был хорош, но не думаю, что я готов его повторить.       «На его месте я бы всех убил, — меланхолично подумал родич соберано. — И Вальдеса — в первую очередь. А этот, наверное, и слова ему плохого не скажет».       Настроение Хулио испортилось окончательно.       — Это уж точно, — усмехнулся Бреве и, посмотрев на часы, вздохнул: — С вами было весело, но мне пора. Пойду вызову такси.       — Две машины, если вас не затруднит, — попросил Олаф.       — А лучше четыре, — подмигнул Алва, — не думаю, что стоит тревожить Германа в столь поздний час, да и вряд ли мы все поместимся в один джип. Молодые люди, во сколько ваш поезд?       — Без пяти четыре, насколько я помню, — подал голос Берто.       — А мне казалось, что без пятнадцати, — задумчиво произнес Руперт.       — В любом случае, ехать на вокзал еще рано, — подвел итог Ворон, — поэтому продолжим вечеринку у Рамона.       Фельсенбург встретился взглядом с Альмейдой и бесстрастно произнес:       — Что ж, отлично. Насколько я помню, от Тисовой улицы до вокзала гораздо ближе.       Кальдмеер удивленно посмотрел на бывшего адъютанта. До сегодняшнего дня он понятия не имел, где талигойский адмирал останавливается в Хексберге, и не совсем понимал, откуда такими знаниями обладает Руперт.       — Значит, четыре? — уточнил Антонио, поднимаясь.       — Да, — кивнул Рокэ, — в аэропорт, две на Тисовую и еще одну в Зеленый переулок.       — Надеюсь, не перепутаю, — подмигнул марикьяре и вышел.              Ледяной поймал Фельсенбурга на выходе из туалета.       — Руппи, — сказал он, — надеюсь, ты на меня не злишься?       Молодой человек удивленно моргнул, пытаясь понять, что именно адмирал цур зее имеет в виду, а после ответил:       — Не знаю. Я должен подумать над этим. Подождете пару дней или вам, как обычно, все равно?       Вино не то чтобы развязало ему язык, но Руперт уже не чувствовал прежнего трепета перед Кальдмеером и неизбежной неловкости, которая часто возникала в разговорах с ним. Олаф посмотрел на него, и молодой человек понял, что не умеет читать его взгляды. О чем он думал, что чувствовал — оставалось загадкой, поиски ответа на которую наследник Фельсенбургов тщательно откладывал все эти годы, не желая признавать, что боится найти только разочарование.       — Хорошо, — произнес Ледяной после затянувшегося молчания и, повернувшись, собрался уйти.       — Олаф, — Руппи казалось, что еще немного, и он проиграет окончательно, — чего вы от меня хотите?       Удостоив бывшего адъютанта еще одним долгим неразгаданным взглядом, Кальдмеер вежливо ответил:       — Ничего. Я всего лишь хотел пожелать вам приятной поездки, господин фок Фельсенбург.       Предписанный этикетом легкий кивок на прощание — и адмирал цур зее, не оглядываясь, ушел вверх по лестнице. Убедившись, что остался один, Руперт сел на первую ступеньку и потрясенно уставился в пол. Он не мог понять, что произошло и по какой причине Ледяной вдруг заговорил с ним как с каким-нибудь… Бермессером. Делать выводы сейчас, будучи обиженным и пьяным, не имело смысла. Сжав голову руками и зажмурившись, родич кесаря постарался избавиться от любых мыслей.       Его уединение нарушили знакомые шаги. Спустившись, Рамон сел рядом, но ничего не сказал. Через полминуты молодой человек не выдержал.       — Ну? — спросил он, бросив в сторону марикьяре достаточно злобный взгляд.       — Руппи, — на удивление мягко произнес Альмейда, — неужели ты еще не понял, что у него нет сердца?       — У всех людей есть сердце, — буркнул Фельсенбург, отвернувшись.       — Значит, рискну предположить, что мы имеем дело не с человеком.       Бывший адъютант фыркнул, но больше для виду. Он знал, что Рамон прекрасно понимает его чувства. Слишком уж много общего было у марикьярского дикаря и будущего герцога. Как ни странно.       Адмирал усмехнулся — словно сумел прочитать его мысли. Сопротивляться его чудовищному обаянию было бесполезно.       — Ты его весь вечер сверлил взглядом, а ему хоть бы хны, — продолжил Рамон, уже не скрывая негодования. — Как с гуся, кошки его раздери, вода!       — Перестань, — Руперт едва сдерживал смех — по большей части нервный, — Олаф — обычный человек.       — Да ладно, кто тебе такое сказал? — марикьяре задорно прищурился.       — Он часто это говорит.       — А ты ему верь больше, ага. Еще и не такое расскажет.       Фельсенбург хмыкнул, и адмирал не выдержал.       — Ума не приложу, почему никто не принимает его всерьез, — негодующе пробормотал Альмейда. — Уверен, все считают меня параноиком, хотя интуиция еще ни разу меня не подводила!       — Твоя интуиция намекает на то, что он не человек? — удивился Руперт.       — Не знаю, — Рамон нахмурился, глядя в сторону, — но он, определенно, опасен.       Подумав над его словами, родич кесаря задумчиво произнес:       — Даже если так, вряд ли он может испугать… некоторых.       — Некоторые! — Альмейда фыркнул. — Да эти некоторые ведутся на него как на конфетку — это-то меня и пугает. Ладно ещё Ворон или Бешеный — этим что конец света, что венсии... а остальные?       Марикьяре зло выдохнул через нос.       — Рамон, — Руперт коснулся его плеча, — мне кажется, ты преувеличиваешь. Или просто ревнуешь.       «А еще я вас всех ненавижу», — мрачно подумал Альмейда.       Фельсенбург улыбнулся — ему очень нравилось, что, не смотря на свой грозный вид, марикьяре был достаточно чувствительным человеком. Поглаживая его плечо, родич кесаря примирительно произнес:       — Я знаю Кальдмеера много лет — он действительно очень обаятельный человек и, безусловно, профессионал в своем деле, но… — Руппи запнулся, всё еще не веря, что сможет произнести это вслух, и все-таки сказал: — …но не более того.       Рамон усмехнулся, однако возражать не стал. Происходящее нравилось ему, хотя, признаться, он не ожидал, что молодой человек до сих пор питает к нему какие-то чувства. Интрижка трехлетней давности и несколько встреч под настроение после, когда недосказанного осталось гораздо больше, чем хотелось бы. Но, с другой стороны, каждый из них прекрасно понимал, что у этого увлечения нет будущего — хотя бы потому, что навстречу друг другу их толкнула безысходность.              Руперт фок Фельсенбург пьет ведьмовку и не пьянеет. Рядом сидит Рамон Альмейда и зло терзает вилкой одинокую маслину. Смотреть на это невыносимо. Смотреть, как на противоположном диванчике Бешеный разговаривает с адмиралом цур зее — невыносимей раз в сто.       — Господин Альмейда, — устало произносит родич кесаря, — пожалуйста, перестаньте.       Адмирал бросает на адъютанта взгляд, полный ненависти — взгляд, предназначенный другому.       — Выпейте со мной, — Фельсенбург разливает ведьмовку по высоким тонким рюмкам, больше похожим на пробирки.       — Лучше остановись, парень, — больше для успокоения совести замечает Рамон, — вставляет от нее — тебе и не снилось.       — Скорей бы началось, что ли, — бормочет себе под нос мальчишка.       Тоже... расстроен? Если это состояние можно назвать приличным словом. Если его вообще можно назвать хоть каким-то словом!       — За что пьем? — уже с большим участием спрашивает адмирал.       — За мою бездарно почившую невинность, — фыркает Фельсенбург, опрокидывая в себя очередную рюмку.       — Что? — прокашлявшись, переспрашивает Альмейда.       Руперт удивленно поднимает бровь. Знает, гаденыш, что все-то ревнивый адмирал расслышал, да еще как.       — Где, если не секрет? — Рамон усмехается; его очередь разливать ведьмовку.       — Где-то на Западном флоте, — адъютант неопределенно взмахивает рукой, словно кого-то отгоняет, и добавляет совсем тихо: — Разлетались тут...       — Зеленые кэцхен? — Альмейда смотрит на Фельсенбурга уже с заметным интересом и как бы невзначай кивает в сторону Кальдмеера.       — Ах, если бы, — вздыхает Руперт, водя пальцем по краю стола, — все гораздо прозаичнее, господин Альмейда, — понизив голос, он интригующе шепчет, — здесь летают мотыльки. И они совсем не зеленые.       Что бы не имел в виду мальчишка, это звучит слишком, можно даже сказать, ужасающе двусмысленно. Они выпивают еще по одной, и Рамон тоном, не терпящим возражений, предлагает Руперту подышать свежим воздухом. На улице глубокая ночь, родич кесаря спотыкается на лестнице и повисает у адмирала на руке.       — Пить тебе больше не стоит, — говорит Альмейда, говорит очень вкрадчиво и, наверное, даже сердито, — сейчас поймаем такси, и поедешь домой. Хотя, нет, если водитель опять заблудится... Поедем вместе. Все равно сидеть там — только нервы трепать.       — Точно, — Фельсенбург послушно кивает, он все еще трезв, но висеть на руке у Рамона так приятно.       Они едут в такси по ночному Хексбергу, и Руперт, откинувшись назад, рассеянно теребит серебряную цепочку с эсперой, изредка облизывая тонкие, чувственные губы. Альмейда говорит по телефону, объясняет Вальдесу, что родич кесаря слишком пьян, что ему так плохо — ну просто ужас; конечно, он довезет мальчишку до дома и проследит, чтобы с ним не случилось ничего непредвиденного.       Когда они поднимаются по лестнице на второй этаж, Фельсенбург понимает, что ведьмовка наконец подействовала: пространство принимает форму шара и начинает крутиться; родич кесаря чувствует себя космическим светилом, вокруг которого вращаются углы, стены и маленькие зеленые сферы — не вращается только Рамон, он слишком велик, прекрасен и незыблем, чтобы вращаться, наверное, он и есть космос, бесконечная черная даль с форзаца в учебнике астрономии...       — Найер, Ирида, Пер, Тирис, Дейне... у каждой звезды должно быть имя, — шепчет Руперт, заворожено расстегивая пуговицы на алой рубашке адмирала, — Каисс, Фида...       Альмейда лежит на кровати, на всякий случай одной рукой придерживая мальчишку, и размышляет, чем бы из подручных средств заменить смазку. Красоты и упрямства юному Фельсенбургу не занимать — Рамон таких любит. Расстегнув рубашку, Руперт начинает тереться щекой о широкую волосатую грудь, не прекращая нести какую-то чушь про космос, черные дыры и гиперпространство. Хотя это еще ничего, вот Бешеный — так тот вообще в подпитии цитирует по памяти Эсператию, хотя на трезвую голову Анэмом клянется, что отродясь ее не читал. Остановив выбор на апельсиновом масле, за какими-то кошками стоящем на нижнем ярусе журнального стола, Альмейда перекладывает Фельсенбурга с себя на кровать и начинает раздевать. Игры закончились, мальчик.       Впрочем, для кого-то они закончились еще раньше — Рамон с удивлением отмечает, что мальчишка уже возбужден до предела. Вот ведь какая волнительная наука эта астрономия!       — Ну же, — сладко шепчет Руперт, сжимая пальцы большой руки адмирала на своем члене.       Видит Астрап, надо действительно быть ледяным, чтобы выстоять против этого... этого... отродья Леворукого, иначе и не скажешь. Альмейда на мгновение закрывает глаза, и тут же жалеет об этом — Фельсенбург так стонет, что хочется заткнуть ему рот подушкой. Нет, целовать его он не будет. Поцелует потом. Если это потом, конечно, настанет.       Рамон готов, и чужой адъютант послушно раздвигает ноги. Мальчишка пьян, но это ненадолго. Альмейда привычным движением обхватывает свой немаленький член и начинает медленно входить в неподатливую задницу. Зажмурившись, Руперт стискивает зубы, еще через пару секунд с его губ срывается хрип, а следом за ним — протяжный стон, полный боли и... разочарования.       — Карррьяррра, — Рамон понимает, что обманут, и не к ночи помянутая невинность досталась не одному из офицеров Его Величества, а идиоту-адмиралу.       Альмейда задумчиво смотрит вниз: вроде бы и отступать не хочется, и толкать дальше — себе дороже.       — Рамон, — одними губами произносит Фельсенбург и приоткрывает глаза; его красивое лицо искажено болью, но упрямство бывает гораздо сильнее, и до уха марикьяре доносится слабое: — Продолжай...       Он продолжает, теперь гораздо осторожнее, чем задумывал сначала. Можно сказать, что Альмейда в кои-то веки нежен — все-таки есть в этом гаденыше какая-то прелесть. Конечно, на чужих адъютантов не заглядываются, но уж Рамон бы сделал из этого родича кесаря настоящего моряка. Или он, или война — больше некому, не на Кальдмеера же надеяться, которому, похоже, кроме моря ничего в жизни не надо. И не светит. Ну, разве что Вальдес, да и то едва ли. Как этот сушеный варит вообще стал адмиралом?..       — Ааах... — красивое лицо снова кривится от боли, а длинные ресницы слипаются от непроизвольных слез.       — Нечего было меня обманывать, — рычит Альмейда.       — Тогда бы...       — Молчи, договорились?       — Да, м... — Руперт запинается, но все-таки произносит, — да, мой адмирал.       Рамон стискивает зубы и продолжает. Он хочет совсем другого, хочет Вальдеса, и сам не понимает, откуда взялась эта навязчивая мысль. Бешеный никогда не давал ему повода, он вообще предпочитал мужчинам женщин, а женщинам — горных ведьм. Альмейда понимает, что хочет другого и упрямый мальчишка — хочет своего адмирала, какой бы бесчувственной глыбой льда тот ни был; наверняка он грезит о нем не первый год, шепчет его имя по ночам и предается постыдному рукоблудию где-нибудь в гальюне. Эта мысль, вопреки обыкновению, раскаленной молнией вылетает откуда-то из головы и, промчавшись вдоль позвоночника, взрывается красочным фейерверком внизу живота.       Потрясенно выдохнув, Рамон утирает пот с висков и без особых нежностей доводит все еще стоящий член Фельсенбурга до разрядки — адъютант только кривится, уже перестав различать боль и ее противоположность. Поколебавшись, Альмейда ложится рядом.       — Ты доволен? — спрашивает марикьяре и зачем-то добавляет: — Руппи.       Мальчишка (хотя какой мальчишка, он ведь на два года старше Берто) медленно открывает светлые, необыкновенно серьезные, и оттого еще больше пугающие глаза. Конечно, Альмейда не боится, но все-таки этот взгляд ему не нравится. Мягко говоря.       — Я доволен, — с расстановкой произносит Руперт, — очень доволен, мой адмирал.       — Я не твой адмирал, — Рамон проводит тыльной стороной ладони по щеке адъютанта и убирает выбившуюся темную прядь.       — Какая теперь разница, — тихо и как-то обреченно вздыхает Фельсенбург и, закрыв глаза, утыкается лицом в широкую грудь марикьяре.       Он так устал, что отрубается, едва коснувшись жестких кучерявых волос, а сам Альмейда, прежде чем оставить Руперта, еще долго смотрит в потолок. И адмиралу кажется, что об его душу точат когти четыре тысячи закатных кошек.              Попрощавшись с теми, кого застал около выхода, Кальдмеер сел в такси и наконец смог вздохнуть с облегчением. Эти несколько часов вымотали его сильнее, чем предыдущая ночь.       — Куда отправимся? — кашлянул таксист.       — Зеленый переулок, семь, — ответил Олаф, потерев переносицу.       Южанин кивнул, и они поехали. Ледяного всегда удивляло, почему все эти люди (в большинстве своем кэналлийцы и марикьяре) так стремятся на север. Ротгер обычно шутил, что таксистами становятся те, кого не взяли во флот. Откинувшись назад, адмирал цур зее закрыл глаза — ему хотелось добраться до дома как можно скорее. Голову посетила предательская мысль уговорить Бешеного никуда завтра не ехать, и провести весь день за каким-нибудь бездарным занятием вроде просмотра фильмов — желательно, не вылезая из спальни.       В памяти невольно всплыли события минувшего утра.              Олаф просыпается от коварного луча солнца, светящего ему прямо в глаз. В кустах надрывно щебечут птицы. Судя по всему, еще очень рано, но Вальдеса рядом нет. Выбираться в утреннюю прохладу из-под теплого спальника не тянет, однако у организма иное мнение на этот счет.       Снаружи царит приятное запустение, из ближайшей палатки доносится заливистый храп. Кальдмеер не сразу замечает Ротгера — тот сидит у потухшего костра, завернувшись в плащ, и задумчиво рассматривает свои босые ноги. Не хочется мешать человеку, когда он занят таким важным делом. Зевнув, Ледяной направляется в сторону ручья.       Успев по дороге благополучно облегчиться и помедитировать на цветущий шиповник, адмирал цур зее добирается до воды. Умываясь, он думает о том, что чувствует себя на удивление хорошо и даже как-то... молодо, хотя вспоминать о количестве выпитого вчера, по меньшей мере, страшно.       — Ты просто верх тактичности, — раздается голос за спиной.       Вальдес по-прежнему облачен в плащ Лита, помятые волосы торчат в разные стороны.       — Чему ты улыбаешься? — спрашивает он.       — Ты так выглядишь, как будто под этим плащом у тебя ничего нет.       — Там есть я, — Бешеный пафосно закидывает полу одеяния на плечо, после чего неожиданно игриво добавляет: — и кое-кто ещё.       — Да неужели, — хмыкает Кальдмеер, глядя на него снизу вверх и чувствуя как собственный «кое-кто ещё» тоже дает о себе знать.       Удостоив любовника одновременно укоряющим и томным взглядом, Ротгер отходит в сторону и снимает плащ, под которым действительно нет другой одежды. Расстелив его под кустами шиповника, он ложится и недвусмысленно манит Олафа пальцем.       — Нас могут увидеть, — больше для успокоения совести замечает Ледяной.       — Тогда ты стоишь на страже, а я считаю до четырех и начинаю дрочить. Раз.       — Ротгер!       — Два.       — Я не...       — Три!       Тихо выругавшись, Кальдмеер поспешно расстегивает рубашку и, бросив ее на куст, начинает снимать джинсы.       — Совсем другое дело, — довольно щурится Бешеный.       Раздевшись, Олаф ложится сверху и, целуя любовника в шею, бормочет:       — Я даже зубы не успел почистить.       — Ты — зануда, — отвечает Вальдес, прижимая его к себе, и трагически вздыхает.       — А ты — ещё хуже, — усмехается Ледяной, возвращаясь к поцелуям.       — И что мы только забыли друг на др... ай! Щипается еще!       — Будешь знать, как смешить меня, когда...       Кальдмеер не заканчивает фразу, продолжая ласкать Ротгера языком и руками. Он это любит. Они оба это любят. И соприкасаться возбужденными членами — тоже. Адмирал цур зее закрывает глаза от удовольствия — кровь пульсирует в жилах, солнце припекает пятки... и упирается в спину чей-то внимательный взгляд.       — Олаф, — горячий шепот щекочет ухо, — давай...       — В кустах кто-то есть, — тихо отвечает он, прижимаясь носом к щеке Бешеного.       — Его проблемы, — бормочет Вальдес и совсем другим тоном добавляет: — Я умру, если ты мне сейчас не засадишь.       Сколько бы ни старался, Кальдмеер никогда не может устоять. Когда он начинает «засаживать», Ротгер громко стонет и резко подается навстречу. Работает на публику, не иначе, потому что неприятно в итоге обоим.       — С ума сошел, — шипит Ледяной.       — Больше не буду, — Вальдес пытается улыбнуться, — забыл, что мы почти всухую...       Выражение лица Олафа достаточно красноречиво, но он быстро берет себя в руки, и возвращается к начатому.       — Все еще больно? — уточняет он, сделав несколько плавных движений.       — Нормально, — Ротгер пытается устроиться поудобнее, хотя на каменистом пригорке сделать это непросто.       — Идиотина, — ласково произносит Кальдмеер, целуя его нахмуренный лоб.       — Давай, давай, нечего нежничать! — ворчит Бешеный, тщетно пытаясь сдержать улыбку.       Ледяной не отвечает, начиная медленно двигаться внутри. Постепенно он ускоряется, стремясь войти как можно глубже. Ротгер послушно раскрывается навстречу — его член покачивается в такт сильным движениям, но ласкать себя любовник не позволяет. Знать бы, что он задумал на этот раз, но догадаться по этому довольному лицу практически невозможно, а через некоторое время становится и вовсе не до того. Олафу кажется, что еще немного, и он... взлетит. Эта мысль смешна и пленительна одновременно, она увлекает за собой, манит куда-то в сторону — так, что и не поймешь сразу, то ли правда летишь, то ли все ещё занимаешься любовью под кустом шиповника…       Когда он в очередной раз вталкивает член до упора, Вальдес сжимает его — там, внутри себя.       ...Можно сказать, что Кальдмеер кончает от неожиданности. Бешеный крепко обнимает его и в этот момент тоже достигает оргазма. Наслаждаясь запахом Ротгера, адмирал цур зее пытается унять непонятно откуда возникшую неприятную дрожь — он все ещё чувствует спиной чей-то внимательный взгляд.              Машина резко остановилась на светофоре, и Олаф, опомнившись, мысленно выругался — воспоминания спровоцировали отменную эрекцию, из-за которой джинсы стали болезненно-тесными. Оставшиеся пятнадцать минут поездки Ледяной безуспешно пытался вернуть себе самообладание, но в голову лезли одни непотребства с участием Вальдеса.       Рассчитавшись с таксистом, который в виде исключения даже с первого раза доехал до нужного дома, адмирал цур зее открыл калитку и побрел по мощеной дорожке к черному входу. Наверняка Ротгер уже был дома, но стоять на крыльце и ждать, когда он соизволит дойти и с ворчанием впустить внутрь, не хотелось. Поднявшись на террасу, Кальдмеер достал из-под кресла треснувший цветочный горшок и, нашарив среди прищепок и шурупов ключ, открыл им входную дверь, после чего положил на место.       В доме было темно, но в гостиной работал телевизор. Олаф удивился, что не заметил его с улицы, но потом решил, что Бешеный мог просто зашторить окна.              Вальдес лежал на диване, по обыкновению обняв одну половину подушек и спихнув другую. Судя по увлеченности происходящим на экране, он пересматривал какой-то фильм из любимых. Ледяной тихо прислонился к дверному косяку и вытянул шею, чтобы лучше видеть картинку.       — Ах, так! — промокшая до нитки блондинка, в которой смутно угадывалась несравненная Эмма Хартман, угрожающе тряхнула волосами.       — Ингрид, дорогая, ты все неправильно поняла! — завопил полураздетый и тоже смутно-знакомый брюнет. — Я все объясню!       — Где ты ее спрятал? — женщина схватила так кстати попавшийся под руку ремень и двинулась в сторону окончательно струхнувшего мужчины.       — Ингрид! — воскликнул он еще раз, и тут эту во всех отношениях душераздирающую сцену нарушил скрип.       Открывшаяся дверь шкафа явила зрителям кокетливо прикрытого алатской шалью еще относительно молодого и абсолютно голого Хуана Рейеса. Мокрая блондинка потрясенно приоткрыла рот, а Кальдмеер неопределенно хмыкнул, подумав, что этот фильм если и не старше Бешеного, то уж точно его ровесник.       Картинка на экране замерла. Смерив Олафа странным взглядом, Вальдес спросил:       — И давно ты тут стоишь?       — Не очень, — Ледяной зевнул. — Что это за фильм?       — «Дилемма», — Ротгер пожал плечами и, тоже зевнув, добавил: — Тут минут десять осталось, ты не против, если я досмотрю?       Кальдмеер кивнул и ответил:       — Я пока приму душ. Поднимайся потом наверх.       — Обязательно, — хмыкнул вице-адмирал.              Ночной ветерок, задувающий в распахнутое окно, приятно холодил кожу и нёс морскую свежесть. Уже лежа в постели, Олаф предавался воспоминаниям о детстве. Хуан Рейес был не только звездой марикьярских сериалов пятидесятых, но и любимым актером его матери — женщины достаточной основательной, чтобы не пропускать ни одной новой серии и под настроение пересматривать старые. Отец, конечно, считал всё это глупостями, но так как он работал в мастерской до позднего вечера, его мнения вообще никто не спрашивал.       Будучи молодым, Кальдмеер практически не задумывался, что его родители нашли друг в друге, зато в зрелом возрасте — сколько не пытался, так и не мог понять. Безусловно, после стольких лет совместной жизни, они, как говорится, притерпелись и свыклись, но...       Его размышления прервал Вальдес, а точнее — то необычное молчание, с которым он разделся и лег рядом.       — Как фильм? — пару минут спустя поинтересовался Ледяной.       — Отлично, как и всегда, — отозвался вице-адмирал и добавил: — Я думал, ты спишь.       — А я не сплю, — Олаф улыбнулся в темноте.       Бешеный издал странный смешок, после чего спросил:       — Как прошел вечер?       — Нормально, — ответил адмирал цур зее и, повернувшись, сказал: — Ротгер, объясни мне, почему ты не пришел.       Тяжело вздохнув, Вальдес уточнил:       — Мне обязательно это делать?       — Да.       Поединок взглядов продолжался довольно долго — обычно уступавший Кальдмеер был настроен более чем решительно. Наконец вице-адмирал отвернулся и сказал, обращаясь к потолку:       — Я не знаю, как это объяснить. Просто понял, что не смогу вести себя... должным образом, и... да нет, глупости.       Он закрыл глаза и покачал головой.       — Ну, раз глупости, — Ледяной вздохнул, переворачиваясь на другой бок, и философски закончил: — то спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — донеслось в ответ.       Прошло несколько мучительно долгих минут, прежде чем Бешеный задумчиво произнес:       — Олаф, я веду себя странно?       Адмирал цур зее красноречиво фыркнул.       — Мне, правда, как-то... не по себе.       Повернувшись еще раз, Кальдмеер смерил любовника странным взглядом, но едва ли тот шутил. Придвинувшись вплотную и стараясь не выдать охватившего его волнения, он сказал:       — Ротгер, если тебе плохо...       — Не знаю, — не открывая глаз, вице-адмирал снова покачал головой, — не могу объяснить это ощущение.       Больше всего на свете Ледяной ненавидел ситуации, когда от него ничего не зависело. Он не знал, что происходит с Вальдесом, да и если бы знал, вряд ли смог чем-то помочь. Необычный человек, конечно, а как жить рядом с таким и не свихнуться — кто бы дал дельный совет!              Поймав, согласно указаниям враждебно настроенной медсестры, в коридоре доктора Фидлера — невысокого лысенького старичка в огромных очках — Кальдмеер, уже не скрывая своего негодования, но все ещё достаточно вежливо, пытается докопаться до истины:       — ...но вы хотя бы можете толком объяснить, что с ним?       — Науке сие неизвестно, — невозмутимо отвечает бергер, — если вы, конечно, не про шишку, которую он себе набил. Она-то как раз ясна, понятна и никоим образом не угрожает жизни господина Вальдеса, хотя, безусловно, мешает ему, ухудшая его и без того несносное поведение, простите, не знаю, с кем имею честь разговаривать.       Слегка опешив от монолога доктора, Ледяной отстраненно отвечает:       — Я его друг. Олаф Кальдмеер.       — А, так вы и есть тот самый, кхе-кхе, варит, про которого мне говорила Хельга, — покивав сам себе, старичок неожиданно пристально смотрит на адмирала цур зее сквозь очки, приговаривая: — Да-да, похож. Что ж, господин Кальдмеер, не смотря на тот факт, что спор моря и гор не решен по сей день, осмелюсь выразить вам свою приязнь: ваше присутствие положительным образом влияет на пациента и вселяет медперсоналу надежду, что он сбежит не раньше, чем сдаст все анализы, как это бывало в прошлые разы.       — Так с ним это не впервые? — Олаф удивленно оглядывается на палату.       — Разумеется, — Йорн Фидлер снова кивает, сложив ладони на своем бочковидном животе, — иначе я бы не был так спокоен и, более того, впал бы в отчаяние, но это уже пройденный этап и, к слову, не хотите ли пройтись? Говорить, стоя на одном месте, кощунство.       Уловить суть реплик доктора тяжело еще и из-за специфического местного акцента, делающего даже правильно сказанные слова неуловимо иными. Ледяной поспешно кивает, и старичок тут же трогается в путь по больничному коридору. Та неспешность, с которой он переставляет ноги, как ни странно, наталкивает на мысли о том, что прогулка может стать бесконечной. С высоты своего роста Олаф смотрит на лысину Фидлера и старается не упустить ничего из сказанного.       — ...конечно, с господином Вальдесом это не впервые, насколько я помню, беспричинно терять сознание он начал в переходном возрасте, как и его матушка, к слову, госпожа тогда еще Армбрустер. Она была у нас частой гостьей, но больше потому, что на этом настаивали ее родители — представьте себе, они были уверены, что бедняжка неизлечимо больна и скоро умрет. В ту пору я только начинал свою врачебную практику и мой наставник, доктор Вайнер, наблюдавший ее с самого начала, посоветовал мне не обращать внимания и, главное, не пытаться переубедить эту уважаемую семейную чету.       — Но что же с ней было на самом деле? — спрашивает Кальдмеер.       Пробормотав себе под нос что-то неразборчивое, доктор продолжает свой монолог:       — Думаю, что не нарушу врачебной тайны, если скажу, что госпожа Армбрустер была, по большому счету, здоровее многих своих сверстниц, но почему она падала в обмороки, разумеется, в те разы, когда не притворялась, так и осталось загадкой. Впрочем, выйдя замуж, она волшебным образом исцелилась.       Адмирал цур зее усмехается и, вторя ему, господин Фидлер хмыкает тоже:       — Да-да. Представьте, каково же было мое удивление и отчаяние, когда ко мне попал господин Вальдес, который, смею заметить, уже в своем юном возрасте был крайне непослушен. Те несколько раз, что он ложился к нам по настоянию опекунов, ничего не прояснили, а будучи взрослым, я полагаю, он просто всячески избегал визитов сюда. Как человек, я могу его понять — нелепо обращаться к врачам, если они только разводят руками, но как медицинский работник я его, конечно, осуждаю: откуда ему знать, что все в порядке! А?       Остановившись и торжественно замолкнув, бергер внимательно смотрит на своего спутника. Опомнившись, Ледяной поспешно кивает.       — Да, — говорит он, — да, конечно.       …       Вальдес идет по мокрому песку, изредка зевая. Он знает, где искать Ледяного — несмотря на то, что они здесь всего три дня, тот уже завел традицию и каждое утро ходит смотреть на море, как будто за годы службы на него не налюбовался. Сидит он всегда на одном и том же месте — в одной и той же позе. Его постоянство вызывает ужас и восхищение.       Ротгер никак не привыкнет к местной растительности и крикам тропических птиц — таким истошным, что кажется, будто кто-то вырывает им сердце. Вопреки ожиданию, вице-адмирала неприятно волнует безлюдность этих мест и обычно, пока любовник на прогулке, он названивает администратору — эксцентричной даме средних лет, в которой гайифский авантюризм удивительным образом сочетаются с томностью и красотой морисских женщин. Разговоры длятся долго и ни к чему не приводят.       ...Олаф сидит под низко склонившейся пальмой, зарыв ноги в песок, и сосредоточенно смотрит в морскую даль. Недалеко от него деловито перебирает лапками упитанный паукан — тащит куда-то куски водорослей.       — Идиллия, — хмыкает Бешеный, падая рядом.       Кальдмеер кивает, переводя взгляд на стремительно удирающую живность.       — Ты сегодня долго, — не сдается Вальдес.       — Разве? — удивляется Ледяной и, мотнув головой, тут же добавляет: — Извини, задумался.       Он все еще смотрит в сторону, и Ротгеру это совсем не нравится. Вице-адмирал сожалеет, что затеял накануне этот разговор: о странностях вообще и своих в частности, — но одновременно понимает, что не мог смолчать. Такие красивые, богами забытые места имеют над ним чудовищную власть — хочется уподобиться им, стать сразу и тенистыми джунглями, и горячим песком, и бирюзовой волной, и бездонным небом — словом, окончательно потерять человеческий облик...       Наконец Олаф поворачивается — его лицо, острое и спокойное, как скала, может скрыть любые чувства и вместе с тем выразить что-то такое, что не под силу другим людям. Это похоже на откровение или, может быть, затянувшуюся галлюцинацию, но Бешеному кажется, что он тонет, проникает за пределы человеческих очертаний и видит в глубине нечто такое, от чего не в силах оторваться, не смотря на болезненно сжимающиеся внутренности и горящее на пальце кольцо. Он напоминает себе, что надо вернуться на землю и мыслить логически, что сейчас не время и не место, и, самое-то главное, что человеку рядом это доставляет еще большую боль.       Вальдес находит в себе силы отвести взгляд и, уткнувшись лбом в холодное плечо, сдавленно вдыхает свежий морской воздух. Кальдмеер успокаивающе гладит его по волосам. Проклятье! Любой другой бы уже бежал без оглядки. Ладонь опускается ниже, оглаживает щеку и, обхватив подбородок, заставляет посмотреть вверх, но Ротгер всё еще не доверяет себе и не открывает глаз.       — Упрямец, — шепчет Олаф, находя губами его губы.       Он целует так, словно не произошло ничего удивительного и минуту назад никто не пытался в прямом смысле залезть к нему в душу. Отчаянный, отмороженный, безумный человек!       — Ты не... — с трудом отстранившись, шепчет Вальдес, — не должен так мне доверять.       — Не должен, — соглашается Ледяной, — но ведь доверяю.              Справившись с очередной порцией странных ощущений, Вальдес открыл глаза и повернулся к Олафу, который лежал, уткнувшись лбом в его плечо, и являл собой живое воплощение вселенской усталости и человеческого отчаяния. Конечно, сам адмирал цур зее оценил бы это состояние скорее как задумчивость, но он-то не имел возможности увидеть себя со стороны.       Бешеный редко признавался себе в этом, но так и выходило, что Кальдмеер был первым и, наверное, единственным человеком, ради общения с которым стоило жить на этой земле, совершая изо дня в день забавные, но уже порядком поднадоевшие действия. Не то чтобы Ротгер так сильно хотел уйти танцевать с астэрами и не вернуться, но до последнего времени не исключал подобного исхода.       Он отнюдь не считал, что по завершению земной жизни станет чудовищем, просто не был уверен, что его благие намерения принесут пользу человечеству. Общение с девочками также не давало однозначного ответа — они с удовольствием помогали ему в повседневных делах, но открывать что-то по-настоящему тайное не спешили. Так и оставался любимец кэцхен со звонким смехом и ничего не значащими отговорками в духе «тебе виднее» и «да ты больше нашего знаешь».       Усмехнувшись воспоминаниям, Вальдес немного повернулся и, коснувшись щеки Ледяного, нежно провел по шраму костяшками пальцев.       — Я не сплю, — отозвался любовник.       — И я не сплю, — вице-адмирал немного сполз вниз, чтобы быть с ним на одном уровне, — а надо бы.       — Ротгер, послушай, — Кальдмеер вздохнул, — ты не обязан передо мной отчитываться, но сегодня мог бы предупредить, что не придешь. Если тебе хотелось уединения, я нашел бы, чем заняться!       Выплеснув накопившееся негодование, он уже спокойнее продолжил:       — Конечно, я не думаю, что ты сделал это нарочно, но было не очень здорово придумывать, почему ты не пришел.       — Я могу попросить прощения! — с вызовом произнес Бешеный.       Он не любил признавать свои промахи, но в этот раз вспылил больше из-за того, что друзья не постеснялись воспользоваться его отсутствием и устроить интересному гостю допрос с пристрастием. Сомневаться, что и допрос, и пристрастие имели место, не приходилось — в противном случае Олаф вел бы себя по-другому.       — Не надо, — вздохнул тот, поправляя подушку, — ты все равно не умеешь...       От такого заявления Вальдес опешил.       — ...и я не умею, — укладываясь к собеседнику спиной, продолжил свою мысль Ледяной, — и вообще, давай спать, раз уж у нас не получается приятного разговора...       — Господин Кальдмееррр... — Бешеный нехорошо прищурился.       — ...наверное, я выпил лишнего и размяк, — закончил он, натянув одеяло до самых ушей.       Ротгер часто не мог уловить момент перехода его обиды в молчаливое смирение, и от этого чувствовал себя идиотом. Он прекрасно знал, что Олаф не любит и, чего уж таить, не умеет предъявлять претензии к дорогим для него людям. Его слабостью пользовались многие, и вице-адмирал не хотел присоединяться к их числу, но порой это случалось помимо его воли, что не могло не раздражать.       — ...немедленно объяснитесь, с каких это пор я не умею просить прощения и каким образом мне следует это делать, чтобы разжалобить ваше холодное сердце!       Затылок адмирала цур зее хранил молчание.       — Я буду бить вас ногами! — воскликнул Вальдес, вложив в голос всю свою страсть, и для верности навалился сверху; через полминуты красноречивой тишины, он спокойно и неожиданно серьезно произнес: — Олаф, я очень сожалею, что так получилось.       Не дожидаясь ответа, Бешеный забрался под одеяло и прижался к его спине.       — Я не обижаюсь на тебя, — подумав, ответил Ледяной, — и вообще не обижаюсь, просто... я действительно был там... не к месту, что ли. Глупо как-то вышло.       — Ничего, — нежно и вместе с тем зловеще произнес вице-адмирал, — завтра я на них отыграюсь.       — Перестань, — Кальдмеер дернулся.       — Ооо, — Ротгер понимающе похлопал его по плечу, — да они там и впрямь разошлись. Признавайся, это был неравный бой?       Адмирал цур зее упрямо вздохнул.       — Отлично, ты — партизан, а я поиграю в детектива, — хмыкнул Вальдес, — хотя нет, для него все будет слишком очевидно! Лучше, да, лучше мне взять роль проницательного капитана или, быть может, дядюшки Вейзеля...       Кальдмеер начал странно сопеть — видимо, пытался сохранить серьезность.       — ...как бы то ни было, у нас есть Альмейда, и он, безусловно, само постоянство. Кто еще? Хулио? Нет, Хулио тоже верен себе: он наверняка напился и благородно встал на сторону угнетенного меньшинства. Идем далее и видим господина Джильди, который слишком несчастен сам, чтобы делать несчастным кого-то другого. Филипп и Берто отпадают за неосведомленностью, а в коварство Антонио я не верю. И кто же у нас остается? Не подскажете мне?       — Не подскажу, — ответил Олаф, уже не скрывая улыбки.       — Конечно, конечно, — продолжил дурачиться Бешеный, — нельзя поминать его имя всуе, но мы-то с вами знаем как велико и неотвратимо любопытство Кэналлийского Ворона!       — Мы просто поговорили... — попытался возразить Ледяной.       — Ах, дорогой мой адмирал цур зее, — трагическим шепотом ответил любовник, — знали бы вы, сколько людей вот точно также просто поговорили с Рокэ Алвой и больше их никто никогда не видел!       Не выдержав, Кальдмеер засмеялся, а успокоившись, лег на спину и ответил:       — Дело не только в нем, — подумав, он все-таки продолжил: — Меня ещё и Руппи озадачил.       — Мне казалось, вы с ним ладите, — удивился Ротгер.       — Да, — Олаф вздохнул, посмотрев в сторону, — но иногда бывает непросто.       — Поверю тебе на слово, — склонившись к самому уху, шепнул вице-адмирал.       Губы Ледяного снова тронула улыбка.       — Что это ты задумал? — спросил он.       — Да так, — Вальдес наигранно вздохнул, — решил, что ради разнообразия можно, наконец, заняться любовью в кровати.       — Надеюсь, в столь поздний час сюда никто не ворвется, — усмехнулся Кальдмеер, откидывая одеяло.       - О да, — довольно согласился Бешеный, поглаживая его бок, — если только девочки в образе бесчисленных тетушек.       Олаф зажмурился от смеха.       — Тебе с ними понравилось? — вдруг спросил любовник.       — Надеюсь, ты не про тетушек… — довольно выдохнул Ледяной.       Ротгер оставил в покое его бок и теперь деланно лениво поглаживал внутреннюю сторону бедра, будто бы случайно задевая уже достаточно возбужденный член.       — Не заставляй меня говорить пошлости про тетушку, — шутливо пригрозил Вальдес, — и не уходи от ответа, я все равно узнаю правду.       — Понравилось, — сдался Кальдмеер, закрывая глаза, — но с тобой все равно лучше.              До Бешеного Олаф редко кому позволял бывать сверху. Не то чтобы ему не нравилось, просто многие из его любовников, зачастую случайных, не вызывали совершенно никакого доверия, а к некоторым из них было опасно даже просто поворачиваться спиной, не говоря уже о чем-то большем. Стоять на четвереньках, покорно расставив ноги, Ледяному довелось только перед одним человеком, да и тот не оценил степени оказанного ему доверия и даже по прошествии многих лет не уставал попрекать давнего друга недальновидностью и полным отсутствием какого бы то ни было стыда. Впрочем, до таких откровений Шнееталь доходил редко и будучи уже глубоко пьяным, поэтому Кальдмеер его каждый раз прощал, понимая, что им движет ностальгия по бурной молодости и ничего более.       Все воспоминания отпали за ненадобностью, когда Ротгер провел носом по его спине и дальше — до самого затылка, обдавая кожу горячим дыханием, а после — медленно двинулся в обратный путь, оставляя вдумчивый поцелуй на каждом позвонке. Ледяной стиснул зубы, чтобы не застонать. Когда ему было восемнадцать, он свято верил, что ближе к пятидесяти годам люди не только утрачивают стремление к радостям секса, но и вообще успевают забыть, что таковые в их жизни бывали. Чем больше проходило лет, тем смешнее становилось это воспоминание. Смешнее и... печальнее. Конечно, Олаф за собой следил, но своей внешности как таковой не придавал особого значения, однако даже ему временами становилось неуютно, когда он смотрел в зеркало и видел это пугающее несоответствие между внешним и внутренним.       Вальдес был ещё где-то в районе поясницы, когда Кальдмеер понял, что готов взмолиться о пощаде. Оставалось только понять: следует ли просить его остановиться или не останавливаться никогда.       — Ротгер, — выдохнул он, но тот только хмыкнул, даже не думая прерываться.       Лобызая ни в чем не повинный копчик, вице-адмирал лениво входил в любовника то одним, то двумя пальцами, отчего всю нижнюю часть тела сводила сладкая судорога. Это было невыносимо, и когда он, наконец, отстранился, Олаф облегченно выдохнул. Бешеный хмыкнул и, ничуть не смущаясь и не скрывая получаемого удовольствия, несколько раз провел рукой по своему члену, после чего выпрямился и, примерившись, пошел в наступление. Кальдмеер охотно подался навстречу, а дальше все пошло по излюбленной и хорошо знакомой программе, которую они незатейливо называли «адмиральскими скачками». Правда, когда в этой позе снизу оказывался Вальдес, скачки нередко превращалисьв «бешеные», потому что в трех случаях их пяти он начинал ржать на самом интересном месте, а Ледяной героически пытался завершить начатое, неистово бранясь и вразумляя любовника тумаками.       …Ротгер даже не пытался сдерживать стоны. Кончив, он повалился на Олафа, который достиг вершины удовольствия несколькими секундами раньше и под тяжестью Бешеного распластался по кровати. Некоторое время вице-адмирал так и лежал сверху, но потом нашел в себе силы перебраться к Кальдмееру под бок.       — Неплохо вышло, да? — шепнул он, прижавшись носом к его щеке.       Ледяной ответил поцелуем. Он давно хотел сделать это — с того самого момента, как ушел из дома.              — О, нет, — уперся Хулио, когда кузен попытался стащить его на пол, — я еще к такому не готов! Рокэ!!!       Ворон только хмыкнул и, поднатужившись, вытянул старшего Салину из кресла. Филипп и Луиджи предпочли сесть на ковер самостоятельно. В этот момент как раз вернулся Берто, нагруженный кэналлийским.       — Фух, — выдохнул молодой человек, расставшись с ношей, и тоже опустился на пол, — как все-таки тяжко, когда вся прислуга отдыхает!       — Излом теперь семейный праздник, что поделаешь, — улыбнулся Филипп, открывая первую бутылку, — в другие дни вместе-то и не соберешься. Мне кажется, Рамон правильно сделал, что всех отпустил: и люди отдохнут, и нам спокойнее.       — Это точно, — зевнул Хулио, устраиваясь под боком у кузена, — не знаю, как другие, а я не люблю напиваться при посторонних.       — А как же Хуан? — Алва удивленно поднял бровь.       — Ну, Хуан! — родич усмехнулся. — Хуан, считай, родной человек, и потом, куда от него денешься? Даже удивительно, что он с тобой не приехал.       — У всех есть личные дела, — заметил Ворон, принимая от Аларкона открытую бутылку, — и наш дорогой друг не исключение.       — Да ладно, — фыркнул Берто, — у Хуана есть девушка?       — И не одна, — со знанием дела сообщил соберано.       Присутствующие засмеялись. Когда все успокоились, Филипп продолжил открывание вина.       — А где Рамон? — внезапно спросил Луиджи.       — Спать пошел, наверное, — пожал плечами младший Салина, — я видел, как альмиранте поднимался на второй этаж.       — Я думал, он отправился Руперту ванную показать, — задумчиво выдал фельпец.       Хулио странно хохотнул и, поймав очередной гневный взгляд Филиппа, пояснил:       — Как будто одно другому мешает! Ну, проводил парня да спать пошел, в конце концов, он ведь у себя дома.       — Но вы, господин Джильди, можете пойти и пролить свет на тайну отсутствия Альмейды, — заметил Алва, протягивая другу следующую бутылку, и добавил интимным шепотом: — Только не обессудьте, если это… закончится весьма своеобразно.       — Весьма… что? — опешил Луиджи.       — То самое, — Хулио перевернулся на живот и, уткнувшись носом в ковер, все-таки захохотал.       Фельпец обвел взглядом остальных и обнаружил, что все они как-то странно улыбаются. Как-то так… понимающе. Сглотнув, Джильди приложился к вину, чтобы отвлечь свою буйную фантазию, которая уже вознамерилась расписать хозяину сотню тысяч вариантов «своеобразного» развития событий.       — Может, кто-нибудь предложит тост? — подал голос Алва.       — Я считаю, здесь уместен только один тост, — фыркнул старший Салина, повернувшись на бок. — За клуб «бывших и будущих».       — Хулио! — воскликнул Филипп, едва не опрокинув бутылку.       Берто неопределенно кашлянул.       — А я внезапно «за», — Ворон странно оскалился.       Светловолосый марикьяре нахмурился, но промолчал, а Луиджи окончательно впал в прострацию. Он понимал, что шутка, скорее всего, была не только пошлой, но и такой старой, что никто бы не отважился произнести её вслух. Фельпец в очередной раз пожалел, что приехал — неудачи и неловкие ситуации преследовали его с самого приземления в Хексберге.       — Господин Джильди?       Рокэ внимательно смотрел на друга, ожидая его ответа, но тот не знал, что сказать. Любой его ответ был бы не к месту. Положение спас появившийся в дверях Фельсенбург. На ходу откидывая назад мокрые волосы, молодой человек присел рядом с Берто и спросил:       — Я ничего не пропустил?       — Увы, — Хулио трагически вздохнул и, придвинув к себе тарелку с фруктами, остановил выбор на аппетитной сливе.       Аларкон молча открыл еще одну бутылку и протянул ее Руперту.       — Мы пьем за клуб «бывших и будущих», — пояснил Алва.       — О, — родич кесаря прищурился, — сильный тост. Что ж, за него!       Приложившись к вину, Фельсенбург странно вздохнул и сказал:       — Ну вот, моя совесть чиста, кто следующий: бывший или будущий?       Масла в огонь подлило еще и то, что сначала он посмотрел на Филиппа, а после — на Берто, отчего оба изменились в лице.       — Проклятье! — воскликнул Алва на кэналлийском и рассмеялся, не давая тем самым возникнуть неловкому молчанию. — Я люблю этого парня! — Он поднял вверх свою бутылку и продолжил уже на талиг: — Следующим будет ваш покорный слуга, вечный и непоколебимый.       — Воистину, — тихо хмыкнул Хулио, возвращая в тарелку косточку.       Не отрываясь от вина, кузен отвесил ему подзатыльник. Что-то проворчав себе под нос, марикьяре потянулся за следующей сливой, наблюдая поверх фруктов за наследником Фельсенбургов. Скорее всего, он осознал свой промах, но на его лице это никак не отразилось. Да чего уж, если бы родич соберано не знал Рамона так хорошо, он бы поверил, что Руппи действительно провел это время в ванной за купанием, а не за кое-чем поинтереснее. Потрепанный вид, едва заметный румянец и ошалелый взгляд легко объяснялись вином и усталостью от дороги.       «А не тем, что любят придумывать себе всякие извращенцы», — ехидно подыграл внутренний голос. Родич соберано только хмыкнул ему в ответ. Впившись губами в спелую сливу, он подумал о том, как несправедлива земная жизнь. По дороге домой Хулио успел немного протрезветь и теперь не спешил расставаться с новым состоянием, в то время как остальные продолжали пить вино. У каждого из присутствующих было по бутылке «Дурной крови», а у Луиджи — целых две. На самом деле одну из них ему подсунул Салина, но поглощенный своими мыслями фельпец, не заметив этого маневра, стоически пил из обеих.       Прикончив вторую сливу, марикьяре снова посмотрел на Руперта. Молодой человек был красив, его чувственные тонкие губы так и притягивали взгляд. Интересно, как Ледяной справлялся с ним все эти годы и испытывал ли какие-то чувства к своему адъютанту? Едва ли адмирал цур зее мог не заметить такую… кладезь талантов. Мысленно вздохнув, Хулио переключился на племянника, который отполз от основного веселья к дивану и задумчиво вертел в руках полупустую бутылку.       «Ему уже двадцать два, — с тоской подумал старший Салина, — а мозгов как не было, так и нет. Вот уж точно родная кровь».       С одной стороны, марикьяре ему сочувствовал, с другой — завидовал, а с третьей — не понимал. Берто совершенно не ценил лояльность своего отца. Конечно, Диего держал марку и выговаривал ему за совсем уж идиотские поступки, но… Хулио знал своего брата — он мог быть жестким и принципиальным в деловых вопросах, однако в кругу семьи всегда оставался достаточно мудрым и понимающим человеком. И едва ли он бы когда-нибудь опустился до прямых оскорблений и уж тем более демонстративного изгнания из дома. Сжав пальцами переносицу, родич соберано тяжело вздохнул. Даже теперь, спустя столько лет, ему было больно вспоминать об этом. И еще больнее — понимать, что и он сам, и отец оказались лишь пешками в чужой игре, двумя идиотами, наивность одного из которых и крепчающий маразм другого сыграли на руку недоброжелателям.              …Что чувствует юноша, возвращаясь домой?       Когда тебе шестнадцать и ты только-только закончил, пожалуй, самую престижную школу Талига — закончил и был третьим в выпуске после своего гениального кузена и чудовищно занудного северянина с непроизносимой фамилией, то есть, фактически, оказался впереди всех смертных — вполне естественно чувствовать себя героем, способным на немыслимые подвиги.       Переступая порог родного дома, обласканного южным солнцем, Хулио думает о том, как предстанет перед родителями во всей красе, как получит похвалу от старших братьев и сестер, как будет хвастать перед бывшими друзьями, которые за год успели стать такими далекими и чужими, как поразит прекрасную Анхелес в самое сердце (или куда-нибудь поглубже). Пожилой дворецкий сдержано встречает его и просит пройти в гостиную. Юный маркиз улыбается — Луис ничуть не изменился.       Без большого стола гостиная кажется необыкновенно просторной и пустой, и Хулио мысленно гадает, куда он мог деться. Однако ещё больше его удивляет отсутствие улыбок на лицах родителей. И ладно бы отец — тот вечно чем-то недоволен, но мама? Сидит, сложив руки на коленях, и даже не смотрит на вошедшего. Зато радостных чувств не скрывает ментор Мишель Лафон, которого Хулио никак не ожидал здесь увидеть. Эта встреча не предвещает ничего хорошего, но юный Салина пытается совладать с волнением и на автопилоте выдает необходимые по такому случаю приветствия.       Кивнув, отец ровно произносит:       — Садись.       Хулио знает этот тон — знает так хорошо, что его тут же прошибает холодный пот. На негнущихся ногах он проходит через гостиную и, сев на край свободного кресла, сцепляет руки на коленях. Только бы не выдать себя дрожью — за этот год марикьяре успел подзабыть, как страшно бывает рядом с отцом, когда он не в духе.       — Хулио, — говорит он, и в его устах имя сына звучит как приговор.       — Да, отец, — юноша поднимает взгляд от своих начищенных ботинок.       — Посмотри на меня.       Встретившись с родителем взглядом, он понимает простую истину — пощады не будет. Лафон — сволочь, ызарг, скользкий червяк, а Хулио сейчас поплатится и за свой острый язык, и за выдумки своего кузена. В большей степени — за выдумки своего кузена. Однако то, что следует дальше, марикьяре не смог бы вообразить даже в самом страшном сне.       — Я возлагал на тебя большие надежды, Хулио, — пока еще спокойно говорит отец, однако голос уже дрожит от холодной ярости, — но, как выяснилось, делал это напрасно. Несмотря на все наши старания, ты вырос избалованным и неблагодарным человеком, и все добро, обращенное на тебя, смешал с грязью. Господин Лафон не побоялся рассказать мне правду, на которую закрыли глаза остальные преподаватели, и я пришел в ужас. Как человек, рожденный от меня, мог пасть так низко? Кто вложил в тебя эту жестокость, эту гордыню, это презрение к простым людям? Думаешь, ты лучше них?       Хулио молчит, его раздирают на части злость и отчаяние.       — Думаешь, тебе всё сойдет с рук?! — неожиданно яростно выкрикивает отец.       Вздрогнув, юноша вжимает голову в плечи и смотрит в пол. Этот узор на паркете — он не забудет его до конца своих дней, как и тихий голос матери:       — Хосе, это же твой сын…       — Этот человек не может быть моим сыном!       Удар трости об пол заставляет Хулио вздрогнуть еще раз. Кроме них в гостиной никого нет, но он знает, что все домашние, так или иначе, узнают об этом разговоре.       — Хосе…       — Если ты не слышала, что сказал ментор, то я повторю — для тебя и для этого недоноска, который вообразил себя не иначе как Абвением и позабыл не только о чести дворянина, но и о чести… мужчины.       К горлу подступает ком, и Хулио понимает, что еще немного, и он разрыдается прямо здесь — на глазах у этого… этого… Лафона. Голос отца подобен грому:       — Среди Салина ещё никогда не было павлинов — и никогда не будет! Слышишь, Хулио? С этой минуты ты мне больше не сын. Всё, что ты можешь сделать — это уйти из моего дома и никогда в него не возвращаться.       Невероятным усилием сдержав слёзы, юноша поднимает взгляд и видит старого злого человека — красного от клокочущей внутри ярости. Разве его он боялся и любил столько лет?       Разве родители так поступают?       Когда рушится мир, можно собрать себе новый, но что делать, когда он выворачивается наизнанку?..       — А ты мне больше не отец, — шепчет Хулио, не скрывая злости и обиды.       Мать обреченно качает головой. Окончательно побагровев, Хосе Альберто Салина сжимает трость двумя руками и, закрыв глаза, произносит:       — Убирайся. Немедленно отсюда убирайся.       Юноше кажется, что его подхватывает ветер — так быстро он покидает гостиную, стремительно проходит через дом и цветущий сад и движется дальше — навстречу своему будущему, которое ещё час назад виделось таким прекрасным.              Прошлое сливалось с настоящим и переходило одно в другое, распадаясь на сотни красочных, но бессмысленных миражей. Это длилось несколько секунд, за которые родич соберано успел смертельно устать.       К реальности его вернули знакомые голоса.       — Да брось, — Алва поморщился.       — Я тебе серьезно говорю, — пафосно произнес Джильди и разве что не побил себя пяткой в грудь.       Они заметно приблизились друг к другу, и Хулио теперь лежал за их спинами. Со своего места он видел лишь Филиппа, который дремал на полу, обняв подушку.       — Луиджи, — Ворон был само понимание (пьяное, правда, но тем не менее), — я не спорю, твоя гордость была задета, но прошел уже целый год. Год!       — Больше года, — буркнул фельпец.       — Тем более! — соберано похлопал его по плечу. — Это же, считай, жизнь целая прошла, а ты… Будь мужчиной, оставь все эти сопли в прошлом.       — Не могу, — Джильди опустил голову и трагически потряс кудрями, — не могу, ведь я всё ещё люблю её! Я полюбил её с первого взгляда, и буду любить до конца своих дней!       — Где-то я это уже слышал, — хмыкнул Рокэ, облокотившись на диван и частично придавив собой кузена.       — Не будь таким жестоким, — отозвался Луиджи, — если бы Поликсена была жива, я бы не посмел взглянуть на другую… Проклятье!       Закрыв лицо рукой, он сдавленно выдохнул. Алва подавил зевок и, подняв бутылку, сказал:       — Что ж, выпьем за упокой этой прекрасной девушки, с которой ты так и не познакомился.       — Рокэ, твой цинизм переходит все границы, — заметил Джильди, не отнимая руки от лица.       — Как и твой эгоизм, — фыркнул Ворон и пробормотал себе под нос: — Не хочу даже знать, сколько раз эту душераздирающую историю услышала бедная Мэллит.       — Она специально это сделала, — трагически вздохнув, фельпец допил вино из первой бутылки и, отставив её в сторону, потянулся ко второй, на донышке которой еще что-то плескалось, — специально устроилась на этот кошкин паром, чтобы мне досадить. Когда я говорил, что женщинам не место в море, она только смеялась… Конечно! Откуда ей знать, она не видела, как бедную Поликсену размололо винтами «Пантеры»!       Алва, который имел неосторожность приложиться к вину, закашлялся, но все-таки мужественно сглотнул, после чего выругался на кэналлийском. Сквозь сон Хулио припомнил, что кто-то уже рассказывал ему эту душераздирающую историю. Кажется, в финале «бедная» девчушка попыталась вернуться за своим несостоявшимся ухажером, так что фельпская «Регата — 294» запомнилась кузену и его собутыльнику надолго.       Затянувшееся молчание нарушил Луиджи.       — Так-то, — сказал он, обращаясь к опустевшей «подружке», — если бы Мэллит действительно меня любила, ей бы совесть не позволила работать в море, но у неё нет совести. Она меня просто использовала.       — Послушай, — предупредил Ворон, сдвинув брови, — если ты скажешь это еще раз, я выкину тебя в окно.       — Тебе легко говорить, — Джильди покачал головой, — тебя не предавали женщины…       — Меня предавали женщины, — спокойно возразил соберано.       — …и не изменяли тебе с лучшими друзьями…       — Лучшие друзья изменяли мне друг с другом, поверь, это гораздо страшнее.       — …и не обманывали… Что, прости, ты сказал?!       — Ничего, проехали, — Рокэ отмахнулся. — Так где, говоришь, она тебя обманула?       — Не думаю, что я был у неё… вторым, — с горечью ответил Луиджи.       Хулио все-таки не выдержал и заржал — прямо в подмышку своему кузену. Фельпский гость вздрогнул, Алва же только покачал головой и спросил:       — Ну и какого, извиняюсь, ты проснулся посреди сеанса психотерапии?       — П-простите, — простонал марикьяре, отворачиваясь к дивану, — представил, как Мэллит терпела это целый год, и решил, что вижу кошмар!       — Да что вы понимаете в настоящей любви, — вздохнул Джильди.       — Куда уж нам, убогим, — согласился Хулио, закрывая глаза, — я так вообще для высоких чувств потерян и гожусь только в случайные любовники.       «Ты себя недооцениваешь», — хотел было возразить Ворон, но, увидев лицо Луиджи, промолчал.       — Да-да, — продолжил старший Салина, — я прекрасно помню эти сладострастные стоны, — тут он зевнул, а после воскликнул на плохом фельпском: — Силы небесные, ах, Рокэ, не останавливайся, о, как же хорошо!       — Он бредит, — прошептал Джильди, побледнев.       — Будем надеяться, — недрогнувшим голосом произнес Рокэ Алва, открывая еще две бутылки «Дурной крови».       — Ну-ну, — хмыкнул Хулио и, не дождавшись ответа, провалился в сон.              Во сне Салину снова мучили бесчисленные события прошлого и будущего — своего и чужого. Он видел тысячи людей, которых никогда не знал, и проживал за одно мгновение сотни жизней. Сотни долгих бессмысленных жизней, таких разных и все-таки неумолимо похожих друг на друга.       «Абвении, когда же это закончится?» — с тоской думал марикьяре, блуждая по пестрому лабиринту, сшитому из бесконечных гобеленов.       Вплетать в них человеческие жизни было непростым занятием, но неутомимые женщины юга трудились дни и ночи напролет — и так целую вечность, которая уложилась в одно мгновение и стала песчинкой, что лежала на ладони уставшего путника. От постигшего его разочарования Хулио хотел закричать, но не смог — так велико было это чувство. Закрыв глаза, он опустился на колени и вдруг понял, что видит сквозь веки.       — Осталось совсем чуть-чуть.       Марикьяре хотел оглянуться, но в этом больше не было необходимости — он и так видел высокого человека, стоявшего сзади. Его карие глаза источали божественную мудрость, в свете которой обретенное знание уже не казалось таким ужасным.       - Истина не может быть проклятием, — нравоучительно произнес мужчина, раскрывая сильные руки, оказавшиеся огромными крыльями, и Хулио вздрогнул.       Было в этом тоне что-то до боли знакомое, какой-то подвох, до которого никогда бы не опустились Абвении (марикьяре успел принять эту галлюцинацию за одного из них). Мужчина захохотал, растворяясь в собственном блеске, и Салину посетила новая догадка — еще более чудовищная, чем первая. Рванув вперед, он запоздало понял, что бежит в обратную сторону, а когда развернулся, то увидел лишь стремительно блекнущую улыбку. Помянув закатных кошек, Хулио сам превратился в одну из них и, легко оттолкнувшись мягкими лапами, прыгнул навстречу последним опадающим бликам. Один из них попал ему прямо в глаз, и в следующее мгновение на марикьяре обрушился чудовищный грохот.              Родич соберано подпрыгнул, опрокинув стоящие рядом пустые бутылки, и ошалело осмотрелся по сторонам. Было холодно и темно — только под потолком в свете молний причудливо и пугающе лениво колыхался тюль.       Звуки дождя заглушил мощный раскат грома, и очередной порыв ветра захлопнул окно. В комнате воцарилась пугающая тишина, которую нарушал странный звук: то ли шипение, то ли приглушенный хрип. В какой-то момент Хулио показалось, что он все еще спит — и в этом сне в его сердце проник страх встречи с нечеловеческой тварью. Она упала на город вместе с грозой и забралась в первый попавшийся дом, чтобы полакомиться ничего не подозревающими спящими людьми. Обливаясь холодным потом, марикьяре нашарил бутылку и приготовился к неравной битве, а заодно и к чудовищной смерти от зубов плотоядного монстра.       Время шло, но существо не спешило пробовать старшего Салину на вкус, продолжая хозяйничать за диваном.       «Боится? Или брезгует?».       Вместо ответа перед внутренним взором явился мужчина из предыдущего сна.       «Ты идиот, Хулио, — сказал он, закрывая свои божественные глаза и в одно мгновение превращаясь из таинственного незнакомца в хорошо известного вице-адмирала, — ты идиот».       — Бешеный, чтоб тебя! — прорычал марикьяре и бросился за диван.       Источником звуков оказалось не чудовище, а знакомое щуплое тело, болезненно скрючившееся и оттого показавшееся еще более уязвимым.       — Росио, — воскликнул кузен, тронув его за плечо, — Росио! Тебе снова плохо?       Салина попытался поднять Ворона — тот закашлялся и, отпихнув родственника, зажал рот ладонью. Устрашающее бульканье вернуло Хулио в реальность. Выругавшись, он на ощупь нашел тарелку, в которой, судя по тактильным ощущениям, остались одни косточки, и сунул её страдальцу. В ответ донеслось приглушенное «шпашибо».Сверкнувшая молния на секунду высветила его усталое лицо — губы кэналлийца были запачканы кровью.       — Опять это? — голос у старшего Салины все-таки дрогнул.       — Это, — медленно ответил Алва, — не со мной. Помоги мне добраться до ванной.              Вальдесу давно не снилось таких зеленых снов — кажется, здесь были все оттенки упомянутого цвета. Вице-адмирал шел по бледно-зеленой мощеной тропинке, кое-где покрытой мхом болотного цвета, который перебирался на камни из тенистых канавок, где зловеще поблескивала черно-зеленая вода. За канавками в разрывах мутно-зеленого тумана виднелись сонные деревья, болезненно-зеленые от корней до самых упирающихся в изумрудное небо верхушек. Дорогу ему перелетали упитанные фосфоресцирующие светлячки, и даже воздух здесь был какой-то… зеленый.       Прогулка длилась уже довольно долго, когда Бешеный миновал ржавую, местами заплесневевшую ограду. За ней тропинка начинала ветвиться, и поначалу он даже пытался запомнить дорогу — пока один раз не оглянулся и не увидел, что мох скрывает её, стоит ему отойти на несколько шагов. Ротгер не считал себя пугливым человеком, но в этот момент ему действительно стало жутко. Выдохнув, и мысленно досчитав до сорока, он двинулся дальше.       Вальдес успел возненавидеть зеленый, по меньшей мере, сотню раз, прежде чем тропинка исчезла. Он даже не успел понять, как это произошло: вроде бы секунду назад чувствовал под ногами камни — и вот уже ступил на пружинящий мох. Бешеный сделал шаг назад и едва не упал, запнувшись о надгробную плиту.За ней была еще одна и еще, он насчитал чуть больше пятнадцати, когда осознал, что этот ряд может быть бесконечен. На изумрудное небо выплыло салатовое солнце, и поредевший туман подтвердил догадку: Ротгер стоял посреди кладбища. Он никогда бы не подумал, что на том свете есть такое нелепое место — кого хоронить, если все и так уже умерли?..       Вице-адмирал стоял на склоне гигантского пологого холма, и во все стороны тянулись бесконечные ряды покрытых мхом плит. Вздохнув, он присел на ближайшую из них и от нечего делать начал сковыривать растительность. Мох поддавался неохотно, и Вальдес успел уже порядочно устать, когда позади него послышались приглушенные голоса. Он не сомневался, что сюда идет сам Регтор Оласног Седьлав, и уповал лишь на то, что характер этого человека не может быть дурнее его имени.       Через некоторое время из тумана вышли двое: коренастый коротко стриженый мужчина в форме дриксенского флота и высокая (во всяком случае, выше него) женщина в строгом черном платье — на её голове был дымчатого-сиреневый платок, из-под которого выбивались светлые волосы. Поравнявшись с Бешеным, моряк остановился, а его спутница сделала еще два шага и замерла напротив соседней плиты.       — Не ожидал вас здесь встретить, — знакомо усмехнулся пришедший.       — Готлиб? — уточнил Вальдес, поднимаясь.       Доннер кивнул и, обменявшись с ним холодным рукопожатием, представил женщину:       — Это Виктория Шефер.       — Очень приятно, — кивнул вице-адмирал и, заметив протянутую руку, послушно склонился и коснулся губами ледяных пальцев.       — Мне, наверное, тоже, господин Вальдес, — произнесла она, глядя в сторону. — Расскажите, как получилось, что вы к нему гораздо ближе, чем я?       — К нему? — покосившись на Доннера, удивился Ротгер.       — К нему, — моряк кивнул на соседнюю плиту.       Виктория странно вздохнула и, присев на корточки, провела рукой по мху, который тут же расступился, являя миру чудовищное «Фало Реемдьлак». Некоторое время Бешеный переводил взгляд с одного надгробия на другое, пока, наконец, не понял, что умер — умер и оказался в этом зеленом безрадостном месте.       Из прострации его вернул голос госпожи Шефер:       — Порой мне кажется, что я его больше никогда не увижу.       Вальдес не нашел, что ответить, и посмотрел на Доннера. Тот стоял, заложив руки за спину, и о чем-то думал. Заметив интерес со стороны вице-адмирала, он сказал:       — Мы пришли издалека, долго искали это место. Виктория…       — Я соскучилась, — произнесла женщина, проводя ладонью по выбитому имени, — говорят, если прислушаться, то можно узнать, что происходит с той стороны.       Она прильнула к надгробной плите и блаженно закрыла глаза. Ротгер подумал, что эта странная женщина действительно могла занимать значительное место в жизни Олафа. Самому Бешеному не нравился подобный типаж, но он не мог отрицать очевидного: Виктория Шефер была красивым и отчаянным человеком, манящим и отталкивающим одновременно. Что же произошло между ними, и почему Кальдмеер никогда об этом не рассказывал?..       Опустившись на землю, Вальдес тоже приложил ухо к холодной плите. Перед глазами заплясали зеленые мушки, и пришлось сильно сосредоточиться, чтобы их прогнать. Сначала он увидел тягучую темноту, в которой постепенно проступили неясные очертания его спальни. Очертаниями сходство с реальностью и закончилось — сквозь зыбкие стены в комнату врывались мрачные видения: опустошенные земли, пиршества, сладострастие, серые волны, корабли с зубастыми носовыми фигурами, жажда, бесконечные злорадные лица, сжимающий виски горячий обруч, безумие… Дышать становилось тяжело — кошмар затягивал смотрящего в свои сети, не желая отпускать обратно. Усилием воли Бешеный открыл глаза и увидел перед собой бледное лицо Виктории.       — Кто она? — спросила женщина.       Ротгер, завороженный её прямым гневным взглядом, не понял вопроса.       — Та, что нашептывает ему этот сон, — пояснила блондинка и, послушав еще, отстраненно добавила: — и та, по чьей милости вы оказались здесь.       Некоторое время они смотрели друг на друга, пока Вальдес не понял, что его трясет от гнева. Где-то там, на той стороне, неведомая тварь разделалась с ним в два счета — так, что он этого даже не понял! — и теперь принялась за Кальдмеера.       — Мне нужно вернуться, — сказал Бешеный.       Доннер странно усмехнулся.       — Отсюда есть только один путь, — Виктория отстранилась, — но тот, кто пройдет по нему, уже не будет прежним.       Повисло тяжелое молчание. Одна часть Ротгера понимала всю необратимость произошедшего, а вторая — никак не желала с этим мириться. К чему тогда, кошки подери, были все эти знания, все эти загадки и откровения, если он даже не в состоянии вернуться с того света и помочь человеку, которого сам же и заманил в эту западню?! Ещё раз помянув любимиц Леворукого, вице-адмирал метнулся к своему надгробию. Откуда-то он знал, что под ним есть проход — мерзкий, покрытый склизкой плесенью, но всё же…       — Не делайте этого! — воскликнула Виктория.       Уже через полсекунды она обхватила его сзади, чтобы оттащить.       — Доннер, — заорал Вальдес, пытаясь отпихнуть блондинку, — что вы стоите, помогите мне!       — Эта дверь ведет в тупик, — моряк покачал головой, — при всем моем уважении к Олафу, я не…       Он не успел закончить, потому что в этот момент вице-адмиралу удалось сдвинуть каменную плиту с места. Печальный стон, с которым она поддалась хозяину, заставил присутствующих зажмуриться — и тем больше было их удивление, когда они вновь открыли глаза. Там, где следовало бы зиять лазу выходца, откуда неизменно должно было нести плесенью и гнилью, на обескураженных покойников выпорхнули… незабудки. Оказавшись на свободе, неожиданно голубые и яркие для этого места цветы, подняли крохотные головки и, сорвавшись с тонких стебельков, разлетелись в разные стороны, обдав всех троих своим чарующим запахом.       Не веря своим глазам, Бешеный начал шарить по густой траве, но так ничего и не нашел. Из-под его рук выпорхнуло несколько зазевавшихся цветков, и один из них приземлился Виктории на ладонь. Задумчиво помахав лепестками, незабудка устремилась дальше — женщина тихо засмеялась, провожая её взглядом, и стянула с головы платок.       — Подумать только, — сказала она, переводя взгляд с одного моряка на другого. — Скажи, Готлиб, ты думал, что когда-нибудь увидишь подобное?..       Дриксенец красноречиво промолчал.       Внезапно госпожа Шефер помрачнела и вновь припала к надгробию, за которым пока еще здравствовал адмирал цур зее. Там явно происходило что-то из ряда вон выходящее — прислушавшись, Ротгер уловил глухие вопли, доносящиеся из-под земли.       — Олаф, — воскликнула Виктория, стуча по каменной плите, — немедленно просыпайся! Проклятье, да не слушай же ты эту гадину, Олаф!!!       Вальдесу показалось, что в ответ снизу послышался зловещий хохот. Вздрогнув, блондинка отшатнулась, и точно бы упала, если бы он не успел её подхватить. Холод, исходящий от женщины, был даже приятным.       — А вы-то до сих пор теплый, — не к месту заметила она, проводя ладонью по его бедру.       Только тут Бешеный понял, что на нем нет одежды. С другой стороны, откуда бы ей было взяться, если смерть настигла его в постели?       — И не спешу остывать, — буркнул он, неожиданно смутившись.       Виктория посмотрела более чем серьезно и, словно что-то для себя решив, освободилась из объятий, после чего принялась толкать плиту. Несколько мгновений мужчины удивленно за ней наблюдали, пока она, наконец, не воскликнула:       — Хватит глазами хлопать, давайте тоже!       А чтобы сказанное подействовало наверняка, присовокупила парочку крепких непереводимых с дриксен ругательств.Опомнившись, Ротгер кинулся на помощь, но Доннер так и не двинулся с места.       — Готлиб!       — Не тратьте время, — фыркнула Виктория, сдувая светлую прядь со лба, — он ещё не готов это понять.       По сравнению с первым, это надгробие поддавалось с трудом — казалось, что с другой стороны кто-то толкает его в обратную сторону. Блондинка порозовела от натуги.       — Какой у вас план? — спросил Вальдес между делом.       — У нас, — поправила женщина, и, подумав, добавила: — перейдем на «ты», это выканье меня бесит.       — Очень своевременное замечание, — хмыкнул вице-адмирал.       — Когда мы её сдвинем, — не обращая внимания на подколку, продолжила Виктория, — ты прыгнешь вниз и разберешься с этой тварью.       — А ты?       — А что я, пойду дальше, сколько можно сидеть в этом болоте, тем более…       Омерзительный скрежет заставил их на мгновение замолчать. Дело пошло.       — Ну, давай! — выдохнул Бешеный, наваливаясь на плиту всем телом.       — Даю, куда уж больше, — прорычала блондинка.       Растрепанная и злая, похожая на взбесившуюся астэру, она вызывала у вице-адмирала странные чувства. С одной стороны, любой человек без тормозов был обречен стать жертвой её безумия, с другой — при чем тут Олаф?       Плита неохотно, но все-таки поддавалась — из-под неё веяло сыростью и холодом, хуже которых были только чудовищные вопли, доносившиеся из черной глубины.       — Остановитесь! — Доннер не выдержал. — Вы не понимаете, чем это может для него обернуться.       — Лучше подумай, чем это может обернуться, если мы ничего не сделаем, — огрызнулась Виктория.       — Мы не должны ничего делать, — моряк не на шутку разозлился, — время, когда мы могли что-то изменить, прошло!       — При жизни он не был таким занудой, — пробормотала блондинка.       Ротгер хмыкнул, и вместе они сдвинули надгробие еще на пару сантиметров.       — Ненормальные, — Готлиб нахмурился и, развернувшись, зашагал прочь.       — Куда ты? — крикнула Виктория.       — Я в этом больше не участвую! — донеслось из тумана.       — Ну и катись к кошкам, — рыкнула женщина и навалилась на плиту с такой злостью, что Вальдесу даже стало немного жутко.       Он ощутил всё то беспросветное отчаяние, которое владело госпожой Шефер, и спросил раньше, чем успел понять смысл собственных слов:       — Кто тебя убил?       — Кто? — Виктория оскалилась. — Скорее уж — что. Прошлое. Не то прошлое, которое у меня было при жизни, а другое, — она покосилась на черноту внизу и совсем тихо добавила: — То прошлое, которое ему снится.       Бешеный сдвинул брови.       — Я никогда об этом не рассказывала, — остановившись, она перевела дух, — даже… всяким специалистам. Мне и без этого было, что рассказать, да и… не могла, понимаешь? Хотела, открывала рот — и не могла сказать ни слова.       — Это бывает, — кивнув, вице-адмирал взял ее за руку.       — Это… ужасно, — Виктория отвернулась, — я считала себя чокнутой, думала, что действительно схожу с ума, эта жизнь была невыносимой… Ты должен вернуться. Вернуться и сказать ему, что он не виноват. Один человек не может расплатиться за всех.       Тяжело вздохнув, она снова принялась за работу, и Вальдес поспешил присоединиться. Ему нечего было сказать в ответ. Чужой кошмар был все ближе, в какой-то момент плита дрогнула и завалилась на бок, обнажая черный провал. Темные струи, извиваясь, поползли в разные стороны, отпугивая мох.       — Поторопись, — сказала Виктория.       Бешеный кивнул. Свесив ноги, он поёжился от могильного холода и в последний раз посмотрел на женщину, о существовании которой никогда не знал. Подняв с земли свой платок, она странно усмехнулась и отдала его Ротгеру, сказав:       — Там, куда я уйду, не будет воспоминаний.       В её словах было что-то такое, с чем не имело смысла спорить, и он послушно обмотал дымчато-сиреневый шелк вокруг шеи.       Виктория улыбнулась, как могла бы улыбнуться королева, и провела рукой по волосам Вальдеса.       — Так и знала, что найдет себе какого-нибудь чернявого проходимца, — сказала она за мгновение до того, как столкнуть вице-адмирала во мрак.              Бешеному показалось, что он окунулся в закат — пылающая боль окружила его со всех сторон, откуда-то дохнуло безумием, и в следующее мгновение он проснулся от собственного крика. Комнату заполнял едкий черно-зеленый туман, такой густой, что казалось, будто вдыхаешь болото — вместе со зловонной жижей и кишащими насекомыми. На мгновение Вальдес даже поверил, что у него в горле резвится какая-нибудь сколопендра, и его едва не стошнило. Закашлявшись под чье-то зловещее курлыканье, он схватил первое, что попалось под руку, и швырнул в сторону окна.       Тварь с ехидной щербатой улыбкой ловко увернулась, и керамическая статуэтка в виде кошки разбилась о стену. Переползая на подоконник, нечисть хрипло захохотала. Глаза, круглые и желтые как луны, в последний раз сверкнули на фоне беззвездного неба, и она сиганула в ночь, унося с собой ядовитый туман. Выругавшись, Ротгер метнулся к окну, но было поздно.       — Ууу, падла, — пробормотал он, грозя кулаком старому ясеню.       — Щщаащ! — отозвалась тварь, перепрыгивая на соседскую пихту.       Сплюнув, вице-адмирал отвернулся и успел заметить какое-то движение у двери. Кровать была пуста.       — Да чтоб тебя! — в сердцах воскликнул он и кинулся следом.       При мысли о том, что вторая такая «щаща» уволокла с собой Кальдмеера, стало дурно. Ситуация усугублялась еще и тем, что Бешеный понятия не имел, с кем столкнулся, а ведь за свою жизнь он повидал немало странных существ, в большинстве своем враждебных человеку. Удручал его и тот факт, что простой нечисти путь в Хексберг был заказан из-за девочек, а твари, способные конкурировать с астэрами, обитали только в подземельях Гальтары да на задворках Багряных или Седых земель. Лихорадочно перебирая в памяти описания всевозможных северных демонов, шардшаров, кррах и прочих малоизвестных чудовищ, Вальдес бегом спустился по лестнице. Внизу он перевел дух и прислушался, после чего двинулся в сторону гостевых комнат.       Ротгер остановился около двери, которую однозначно помнил закрытой, и, мысленно досчитав до четырех, вошел внутрь. Было тихо и темно, но он чувствовал, что не ошибся. Сделав несколько шагов, вице-адмирал оглянулся и вздрогнул, увидев Ледяного — тот сидел в углу, съёжившись и закрыв голову руками.       — Олаф?..       Он сжался еще сильнее, и Бешеный услышал слабый шепот, но так и не смог разобрать слов.       — Олаф!       — Нет! Нет...       От этого надрывного голоса всё внутри перевернулось. Вальдес умел отличать морок от реальности, и пожалел, что перед ним не чужая фантазия.       — Олаф, — он сел рядом и попытался заглянуть ему в лицо, — это я...       Кальдмеер отчаянно сопротивлялся, ежесекундно повторяя, чтобы от него отстали, чтобы сжалились и оставили в покое; после минутной борьбы, к концу которой Ротгер сам едва не рехнулся, любовник, наконец, сдался и обмяк. Опасаясь худшего, Бешеный прижал его к себе и, гладя по взъерошенным волосам, начал нашептывать слова утешения, но получалось плохо. Иссякнув примерно на четвертой фразе, вице-адмирал подумал, что если встретит эту кривозубую тварь еще раз, то разорвет на части даже голыми руками. Он так увлекся мыслями о мести, что пропустил момент, когда Ледяной пришел в себя.       — Ротгер, — тихо сказал он, — где мы?       Убедившись в осмысленности устремленного на него взгляда, Вальдес ответил:       — У меня дома.       — Тогда почему я не помню этого места?       Бешеный осмотрелся и, подумав, выдал:       — Возможно, потому что ты здесь никогда не был?       Олаф сел и, поморщившись, начал массировать виски.       — Как такое возможно? — спросил он между делом.       — Вот и я думаю, как тебе удалось выломать два замка... — вздохнул вице-адмирал, барабаня пальцами по полу, и пояснил: — Обычно эта комната закрыта, у меня тут место для уединения.       Сжав голову руками, адмирал цур зее нервно рассмеялся.       — Сильно болит?       — Ужасно, — пробормотал Кальдмеер, — как будто эти гвозди до сих пор там.       — Какие гвозди? — удивился Ротгер.       Адмирал цур зее странно вздохнул и, помолчав, ответил:       — Забудь. Это был просто сон.       — Я хочу знать, что тебе приснилось.       Дыхание Вальдеса обожгло затылок, и Ледяной вздрогнул. Когда вице-адмирал обхватил его сзади руками и ногами, он на мгновение испытал ничем не объяснимый ужас и, смутившись этого чувства, попытался отпихнуть любовника:       — Перестань, не до того сейчас...       — Пожалуйста.       Сопротивляться не получалось, и, сглотнув, Олаф понял, что всё это — лишь продолжение кошмара. Не было у Бешеного никакой тайной комнаты и вообще ничего этого не было, и даже висельник на старом ясене оказался обманом, и в целом мире не осталось ничего, кроме самого Кальдмеера, медноволосой ведьмы и чудовищных воспоминаний, в которые она погружала его снова и снова.       — Скажи мне.       Едва сдерживая слёзы отчаяния, Ледяной опустил голову. Он догадывался, что смерть приведет его не в Рассветные Сады, но...       — Олаф...       — Я ведь уже говорил тебе.       — Повтори.       — Гвозди, — устало ответил он, — они забивали мне в голову гвозди. Один, два, три... не помню точно, но умер я не сразу. Это была позорная смерть.       — Ты не должен себя винить, — тихо сказал Ротгер.       Хохот, зазвучавший в ответ, заставил содрогнуться. Справившись с чувствами, Вальдес освободил одну руку и, проведя ладонью по голове любовника, определил первое место.       — Придется потерпеть, — вздохнул вице-адмирал, начиная вытаскивать несуществующий гвоздь.       ...В последующие двадцать минут он успел проклясть всё на свете — и в первую очередь себя. Абвении с ними, с воплями, в ардорском госпитале тогда еще лейтенант талигойского флота слышал и не такое, к тому же, Олаф кричал только поначалу, а после — стоически сжимал зубы, но собственная безжалостная добродетельность удручала. Ему ведь ничего не стоило оставить всё как есть — и не с такими кошмарами некоторое боролись на протяжении жизни! С другой стороны, случай был исключительный: щербатая тварь расковыряла опасную рану, и неизвестно, к чему это могло привести. Бешеный слышал, что после таких вмешательств люди нередко сходили с ума, и поэтому решил не искушать судьбу.       Уже на втором гвозде Ротгеру пришлось признать, что, не смотря на трепетное отношение и признание сильных сторон любовника, он его, мягко говоря, недооценил. Как, впрочем, недооценила его и ночная гостья. Когда последний мнимый гвоздь покинул адмиральскую голову, Вальдес не смог сдержать стона облегчения. Руки у него дрожали, а внутри было так пусто, что хотелось лечь и умереть.       Не давая себе расклеиться окончательно, он на четвереньках дополз до встроенного в стену шкафа, извлек из его недр медвежью шкуру — подарок родичей-бергеров — и, расстелив на полу, перетащил на неё Олафа. Тот даже не сопротивлялся, только пробурчал что-то нечленораздельное. Справившись с главным, вице-адмирал занялся мелочами: зажег свечи и благовония. Не то чтобы они могли защитить от повторного визита такой сильной нечисти, но создаваемая ими атмосфера успокаивала и заставляла настроиться на философский лад. Закончив приготовления, Бешеный достал из шкафа плед и, укрыв Ледяного, сел рядом.       — Ложись, — донеслось снизу.       Вальдес вздрогнул и, мысленно себя отругав, ответил:       — Спи. Мне ещё надо сходить наверх.       — Пожалуйста, — попросил Кальдмеер.       Вздохнув, Ротгер забрался под плед. Не открывая глаз, Олаф прижал его к себе и уткнулся носом в волосы. Прошло несколько долгих минут, и вице-адмирал не выдержал:       — Послушай, я, правда, не думал, что...       — Ты меня предупреждал, — возразил любовник.       — Предупреждал, — устало согласился Бешеный, — но тогда это была скорее шутка.       — А теперь что же?       — А теперь-то я точно этой гадине накостыляю! — повернувшись, хмыкнул Вальдес.       Ледяной вздохнул.       — Что?       — Я тебе даже помочь не смогу, — сказал он, посмотрев в сторону.       «Ты даже не представляешь, как уже мне помог», — хотел ответить Ротгер, но в этот момент позвонили. Кальдмеер приподнялся на локте и удивленно произнес:       — Домашний?       Кивнув, Бешеный откинул плед, и сказал:       — Жди здесь, я скоро вернусь.              Телефонная трубка нашлась за диваном в гостиной. Подумав, вице-адмирал все-таки нажал кнопку приема и как можно ровнее выдал:       — Алло?       На том конце фыркнули, после чего Ворон соизволил ответить:       — А я уже решил, что ты там умер.       — В пятом-то часу утра? — Вальдес усмехнулся. — Вполне.       — Ладно, не паясничай, — судя по голосу, Алва был серьезно озадачен. — Что там у вас произошло?       — Что у нас произошло?! — вспылил Ротгер. — Росио, если эту дрянь ты за собой притащил, я… Не знаю, что я с тобой сделаю!       В этот момент в дверях гостиной возникла большая треугольная тень.       — Олаф! Я же попросил…       -Извини, — поправив плед, Кальдмеер приобрел более человеческие очертания, — там ужасно воняет.       Включив свет, он поморщился и сел в ближайшее кресло.       — Вижу, вы там развлекаетесь на славу, — донеслось из трубки; сделав паузу, соберано продолжил: — Я уже и так, и эдак прикинул, но это точно не от меня.       — Уверен? — нахмурившись, вице-адмирал отошел в дальний конец комнаты.       — Более чем. Думаю, мне просто аукнулось.       Бешеный тяжело вздохнул и, стуча пальцами по губам, начал расхаживать из стороны в сторону. Странный запах заставил бросить взгляд на руку, и он увидел, что под ногти ему набилась сырая земля. Подумав еще немного, Ротгер отвернулся к окну и тихо ответил:       — Я не знаю, что это за тварь, и почему девочки не почувствовали её приближения, если она пришла за мной.       — А если не за тобой? — задал резонный вопрос Алва.       — Не смеши, — фыркнул Вальдес, но на всякий случай оглянулся.       Ледяной по-прежнему сидел в кресле.       — И все-таки, я бы не стал исключать этого варианта, — с нажимом произнес Рокэ.       — Ладно, разберемся, — Бешеный зевнул.       — Смотри там у меня, — пригрозил Ворон, — и не вздумай снова не приехать, нужно кое-что обсудить на трезвую голову.       — Угу, — кисло согласился вице-адмирал.       Дождавшись гудков, он тоже отключился и бросил трубку на диван.       — Выговор от начальства? — уточнил Кальдмеер, подавив зевок.       — Вроде того, — скрестив руки на груди, Ротгер состроил страшную рожу.       Не выдержав, Олаф захохотал, а когда попытался успокоиться, то понял, что только зря тратит силы. Вид любовника был за гранью добра и зла, и его уязвленный взгляд только подлил масла в огонь. Ледяной смеялся, утирая слезы, и не мог найти слов, чтобы объяснить, как прекрасен стоящий посреди гостиной голый Вальдес — с этим своим шелковым шарфом на шее.              — Странная сегодня ночь, не находишь? — спросил Берто, глядя в окно, за которым сменяли друг друга унылые северные пейзажи.       Поезд стремительно удалялся от Хексберга.       — Да, — согласился Руппи, вслушиваясь в стук колес, — но ничего,каких-то три часа — и будем на месте.       — Кажется, я трезвею, — пробормотал Салина, откидываясь назад.       — Надо было прихватить с собой пару бутылок, — родич кесаря потянулся и, зевая, пробормотал: — СВ, вино, интимный полумрак… романтика!       Молодые люди захохотали.       — Представляю, как они там завтра напьются, — фыркнул Берто.       — Завидуешь?       — Нет уж, к кошкам такое счастье! — воскликнул марикьяре. — Мне вчерашних приключений хватило. И ладно наши, от них всего можно ожидать, но этот твой Кальдмеер…       Руппи вопросительно поднял брови. Подумав, Салина все-таки признался:       — Они решили устроить розыгрыш и нарядились в Абвениев. Кальдмеер был Литом в ужасной кабаньей маске, и когда меня Рокэ из кустов на него толкнул, я чуть не умер. От ведьмовки, знаешь, и так вставляет, а тут ещё этот ужас…       Фельсенбург только покачал головой.       — А он ещё как всхрюкнет! — развеселился Берто и заметил: — Честно говоря,не думал, что Ледяной на такое способен…       Родич кесаря не смог сдержать усмешки.       Салина прищурился.       — Что? — удивился приятель.       — Да так, — растягивая слова, произнес южанин, — с Рамоном-то все ясно: рискну даже предположить, что с ним переспали все, кроме меня! Но вот я так и не понял…       Фельсенбург отвернулся.       — …с Кальдмеером у тебя что-то было?       Молчание длилось довольно долго, а потом Руппи все-таки нашел в себе силы ответить.       — Нет, — сказал он, разглядывая черный лес за окном, а после — поднял взгляд к звездному небу и отстраненно повторил: — Нет.              …Когда-то люди верили, что звезды вращаются вокруг земли, а сама земля — центр мира. Эти времена давно прошли, и наукой доказано обратное. Так почему же человек, еще более ничтожный, чем планеты и даже астероиды, почему человек до сих пор не может смириться с тем фактом, что мир не вращается вокруг него? Что он в мире — лишь песчинка, ничего не значащий кусок плоти...       Руперта фок Фельсенбурга тяжело назвать верующим человеком, но ему кажется, что в эсператистком презрении к телу скрыта какая-то высшая истина. Дело даже не в самой физиологии, дело в борьбе с собой. Бессмысленной и беспощадной борьбе, из которой невозможно выйти победителем. Из которой вообще невозможно выйти.       Руперт смотрит на мертвенно-бледную луну и чувствует внутри себя что-то дикое и древнее — как сама ночь, как лес вокруг охотничьего домика. Желание хищника догнать жертву и вонзить клыки в еще трепещущее тело. Это страшно и пленительно одновременно. Философы древности говорили, что неудовлетворенные желания — первый шаг к безумию. Если это действительно так, значит, он давно сошел с ума.       — Руппи, — голос, от которого адъютант каждый раз невольно вздрагивает и думает совсем не о том; Олаф Кальдмеер рассеянно потирает шею и говорит, глядя куда-то в сторону: — я и не знал, что ты так хорошо стреляешь.       — Я с двенадцати лет езжу на охоту вместе с дядей, — Фельсенбург смотрит на своего адмирала и словно не видит, — такая уж в нашей семье традиция... Мама никогда не одобряла, но и возразить ей было нечего.       — Ясно, — Ледяной кивает.       — У вас болит спина?       — Пустяки, — Олаф резко убирает руку от шеи, — это все из-за неудобных сидений...       — Давайте, я помогу! — Руперт, не дожидаясь вежливого отказа, встает и, обойдя стол, замирает за спиной своего адмирала.       — Не надо, — Кальдмеер поворачивается и смотрит очень, очень красноречиво, — ты мой адъютант, а не массажист.       — Глупости это все, — Фельсенбург хмурит брови, — вы, к тому же, сами сказали, что пока мы здесь, то надо вести себя... соответствующе. Вы мой гость, и я не могу позволить, чтобы боль в спине отвлекала вас от отдыха!       Экспромт удается, и Ледяной без возражений отворачивается, позволяя адъютанту сделать задуманное. Все равно ведь не отстанет. Спорить с Рупертом непросто, даже будучи его начальником, а уж оказавшись его гостем... Шарлотта Фок Фельсенбург не зря зовется Волшебницей, и сын взял от нее достаточно, чтобы вытянуть душу из кого угодно, разница заключается лишь в том, что мать действует нежно и как бы со всех сторон — так, что гость чувствует себя мухой, намертво увязшей в сиропе, а молодой человек предпочитает целенаправленно бить в одну точку. Наверное, если адъютант адмирала цур зее вдруг захочет воскресить мертвого — тот воскреснет, лишь бы только от него отстали.       Своенравный, красивый и вместе с тем смышленый юноша давно нравится Кальдмееру, но офицер Его Величества не может позволить себе интрижки с собственным адъютантом — даже когда понимает, что в этом плане их чувства взаимны, и более чем. Ко всему прочему, Руперт происходит из богатой, аристократической семьи, которой, в случае чего, не составит большого труда убедить кесаря отстранить от должности адмирала Западного флота без объяснения причин. Бермессер, уж на что изворотлив и знатен, и тот ничего не может противопоставить воле Готфрида, хотя, если честно, заслуживает даже большего наказания. Конечно, идиотизм и нетрадиционная ориентация — две даже близко несравнимые вещи, но общество считает меньшим злом именно первое, что, в принципе, неудивительно при таком количестве идиотов на один квадратный метр, а кесарь общественное мнение ценит и уважает. Несмотря ни на что.       Иногда, когда адъютант бросает ему в спину особенно красноречивые взгляды, Олаф чувствует себя настоящей скотиной — ну, правда, что ему стоит? Подумаешь, карьера, репутация, вся жизнь коту под хвост — мелочи какие, можно ведь уйти в монастырь, ну, или в глушь куда-нибудь переехать, поближе к морю, стать рыбаком и никогда больше не видеть этих напыщенных столичных аристократов, которые смотрят на него так, словно он украл их ночной горшок. Признаться честно, с годами Кальдмеер все чаще и чаще мечтает о чем-то подобном, но видит в этом лишь вялые поползновения своего эгоизма, павшего под гнетом чувства долга и угрызений совести.       Фельсенбург, первые пять минут честно делавший массаж, замечает, что Ледяной увлечен какими-то своими мыслями, и, пуская в ход всю свою наглость, начинает медленно расстегивать пуговицы на его рубашке, лаская как будто невзначай. Прикрыв глаза, Кальдмеер откидывается на спинку стула, и Руперт, закусив губу, склоняется еще ниже, почти касаясь губами его седых волос.       И что он только в нем нашел? Молодой, красивый, знатный молодой человек, ему открыты все дороги, он может получить все, что только пожелает. Ему не придется год за годом рваться куда-то вперед (потому что обратной дороги нет), что-то кому-то доказывать, жертвовать сомнительными желаниями ради еще более сомнительных достижений... Создатель, какой же он упрямый!       — Руппи, — спокойно, так, словно ничего и не происходит, говорит Ледяной.       — Ммм?       — Это уже не массаж.       — Но вам ведь нравится, — шепчет адъютант, — всего один раз, только эта ночь, пока мы здесь одни... Никто не узнает, нам ничего за это не будет, я обещаю.       Кальдмеер поворачивается и задумчиво, наверное, даже отрешенно смотрит в его глаза, уже затуманенные желанием и осознанием скорой победы. Пора признаться, что тебя загнали в угол, господин адмирал цур зее. Говорят, если посмеяться над проблемой, то она исчезнет, а если долго не принимать всерьез котенка, то нечего удивляться, когда он вырастет в огромную рысь и, прыгнув с дерева, сломает тебе шею в рамках программы развлечений. Интересно, если посмеяться над рысью, она исчезнет? У Бешеного бы точно исчезла, можно даже сказать, сбежала бы в ужасе, но Ротгером Вальдесом надо родиться, а родился Олафом Кальдмеером — сиди и думай над вечными вопросами.       — Не молчите, — Руперт начинает злиться, — что вам мешает сказать «да»?       «Вся моя жизнь».       — Я же вижу, вы тоже этого хотите, вы... никогда не поверю, что я вам не нравлюсь.       «Мои желания не имеют значения».       — Ну что вам стоит? — щеки Фельсенбурга покрываются злым румянцем, он никого ни о чем не просит — никогда не просит. — Я... если вам так будет легче, то я уже не мальчик, я...       — Руппи, — Ледяной решительно стряхивает его руки и встает, — я не хочу знать, сколько раз у тебя было и с кем.       «И почему я узнал об этом только сейчас».       Какой взгляд, какие страсти. Кем надо быть, Олаф, чтобы устоять? И зачем дразнить его еще сильнее?       — Неужели ты действительно думаешь, что можно ограничиться одним разом? — устало спрашивает Кальдмеер, подходя ближе.       — Нет, — потрясенно шепчет Руперт, а руки уже обнимают желанного Ледяного, — да...       Впрочем, какая теперь разница. Адмирал цур зее одной рукой решительно обхватывает его лицо, знакомое до каждой черточки, Создатель, он так надеялся, что все останется в прошлом, что эта влюбленность пройдет как сладкий сон, все ведь уже почти удалось, отгорело, но увы — прямо как в той сказке про Гретхен и волшебный сундук. Он целует Руперта, жадно, страстно, немного даже зло: если уж это не смогло остаться запретной мечтой, то пусть будет приятной ошибкой. Руки спускаются ниже, в спешке избавляя от одежды.       — О да, — Фельсенбург на секунду прижимается лбом к его щеке и начинает покрывать поцелуями его плечи.       Он так счастлив сейчас, он наконец-то добился своего. Раздевшись, Руперт увлекает Ледяного на широкую кровать, застеленную медвежьими шкурами — он хочет этой близости и не намерен больше отрицать очевидное. Но Кальдмеер не спешит — растягивает удовольствие, берет все, что может взять, оставляет поцелуй на каждом сантиметре молодого тела — это длится целую вечность, и Фельсенбург протестующее стонет, желая большего.       Скользкие от смазки пальцы проникают внутрь, почти не причиняя боли, и очень скоро их сменяет кое-что посерьезнее. Конечно, это не Альмейда, но Руперт все равно невольно хмурится, когда Ледяной не без удовольствия вставляет в него свой член.       — Надо же, — с долей удивления произносит Олаф, — и правда, уже не мальчик...       — Думаете, я стал бы вас обманывать?! — от негодования Фельсенбург приподнимается на локтях и испытывающе смотрит в глаза своего адмирала.       — Я бы не удивился.       Воспоминание о Рамоне обжигает память, и Руперт готов вскочить с кровати прямо сейчас, только бы доказать, что он не... Ледяной склоняется ниже и очень вовремя целует разъяренного адъютанта, после чего начинает двигаться в его молодом теле. Фельсенбург откидывается обратно на шкуры и не может сдержать громких стонов. Кажется, наслаждение длится целую вечность и вместе с тем — ничтожно мало. Руперту нравится просто заниматься любовью, однако от секса с Кальдмеером он ожидает не только физической близости, но и духовного удовлетворения.       …       Когда эйфория от оргазма проходит, молодой человек чувствует себя как-то зябко, хотя обычно не жалуется на холод. Олаф лежит рядом, закинув одну руку за голову, а второй обняв Фельсенбурга. Руперт слышит, как размеренно бьется его сердце. «Словно ничего не было, — с каким-то затаенным ужасом думает адъютант, — как будто ему все равно». Кальдмеер водит пальцами по напряженной спине молодого человека — словно делает одолжение. Это становится невыносимым, и он отстраняется, высвобождаясь из объятий.       — Тебе не понравилось? — спрашивает Ледяной, не меняя положения.       — Не знаю, — отзывается Руперт и, не узнав своего голоса, пытается перевести тему: — А вам?       — Да, очень, — Олаф странно вздыхает, словно вспоминает о чем-то безвозвратно ушедшем, и потом как бы невзначай спрашивает: — Может, ты предпочитаешь быть сверху?       Фельсенбург поворачивается и долго, внимательно смотрит на своего адмирала, словно пытаясь понять, не пошутил ли он. Кальдмеер давно живет на свете и прекрасно понимает — ему хочется, и еще как. Не говоря ни слова, он привлекает к себе адъютанта и снова целует его, как бы намекая, что и сам не против. Руперт, мгновенно забыв обо всем, с энтузиазмом бросается на Ледяного. Так действительно гораздо лучше, хотя со стороны, наверное, выглядит нелепо.       В постели молодой Фельсенбург хорош: умения и фантазии ему не занимать. Если у него есть постоянный любовник, парню можно только позавидовать. Олаф думает обо всем этом, попутно отмечая, как бьется жилка на шее Руперта, как выступает испарина на висках, как липнут к щекам темные волосы — за это можно многое отдать. Многое. Но не все. Наверное, случись эта ночь раньше, они бы, и правда, не ограничились одним разом, но уже слишком поздно... С губ Ледяного срывается единственный за все это время стон, и, прижимая к себе обессилевшего адъютанта, адмирал цур зее страстно шепчет:       — Руппи...       Они не говорят, в домике царит тишина. Здесь тихо, так тихо, что любой звук кажется кощунством.       …       Кальдмеер просыпается от странного чувства невосполнимой потери — рядом с ним никого нет. Олаф встает с кровати и, завернувшись в одну из шкур, выходит на крыльцо. Луна скрыта тучами, и вокруг темно — так темно, словно кто-то опрокинул над миром чернильницу. Снизу доносятся слова, стесненные рыданиями — кто-то молится и плачет, сидя на последней ступени.       — Руппи?..       Ледяной спускается вниз, находя Фельсенбурга буквально на ощупь в этой кромешной тьме, пытается обнять, но тот слабо вырывается. Наконец, после вялой минутной борьбы, он сдается и прижимается горячим лбом к плечу Кальдмеера.       — Что случилось? — тихо спрашивает Олаф.       — Это... это невыносимо, — шепчет в ответ Руперт, — я никогда не думал, что человеку может быть так плохо...       — Ничего страшного, — Ледяной целует его спутанные волосы и говорит, — это пройдет, все проходит...       — Я... я так вас люблю, — Фельсенбург снова не может сдержать слез.       Ему так стыдно, что не выразить словами — последний раз он по-настоящему плакал лет в тринадцать, когда отцу пришлось застрелить его лошадь.       — Я тебя тоже, — отвечает Олаф, мягко, но настойчиво заставляя посмотреть себе в глаза.       — Тогда почему мне хочется умереть? — спрашивает Руперт.       Кальдмеер, ничего не говоря, целует его в пылающий висок и, укрыв шкурой, прижимает к себе. В разрыве туч появляется луна, рядом с которой сияет нежно-голубой Найер, но уже поздно, слишком поздно.