Необыкновенное лето

Летние грозы в этом году были часты и шумны, как светопреставление. Даже лондонский смог пах горькими, душными цветами, от которых кончалось дыхание, и озоном, от которого грудная клетка раскрывалась в жажде. Словно рыба, которой не хватает воздуха в самом центре океана, Блэк слонялся по Диагон-аллее. Слушал веяния. Веяния были неутешительны. Рушились дома, мигал с газетных страниц страшный череп, пропадали люди. Звучали шепотом известные фамилии. В том числе и его, Блэка. Конечно, родня Блэка была обширна и массой замешана в делах Известного Лица. Младший брат — и тот, вслед за кузинами, подался в самое пекло. В материнском доме творилось черт знает что — а может, и хуже. И в этом доме почти три года находились его, Блэковы, вещи, в которых теперь образовалась большая нужда! Кроме школьной метлы (неактуально), отличной палатки модели «люкс на троих» (крайне актуально!) и коллекции винила (актуально только вместе с палаткой), там была резная курительная трубка из жадеита. Джеймс всегда на нее заглядывался, так как она могла выпускать разноцветный дым, который вдобавок превращался по мере выпускания в различные фигуры: пробитые стрелами сердца, звезды, дрыгающие ногами скелеты, стаю ворон, вылизывающихся по неприличным местам кошек и даже в логотип группы «Дорз». Эту трубку Блэк пообещал подарить Джеймсу не раньше, чем тот станет папашей (час близился, и даже если Джеймс забыл — он, Блэк, все помнил!). Она осталась в школьном чемодане вместе с парой волшебных зеркал, которые теперь были нужны больше прочего. Ни одна сова, посланная к матери с официальной просьбой выставить школьный чемодан за дверь, не вернулась. «Не убьют же меня, в самом деле, — усмехнулся Блэк, стоя на противоположной стороне площади в одолженной у Джеймса мантии-невидимке и оглядывая окна родного дома. — Не хотите добром, не надо. Вынесу все подчистую, пеняйте на себя!» …Надо сказать, усмешкам Блэка способствовало вовсе не идиотское легкомыслие. На календаре были вторые выходные июня: традиционный день рождения Королевы Английской. Вся знать без исключения терлась возле Уайтхолла, а те, кто не желал глазеть на парад, обсуждали поблизости предстоящие летние виндзорские скачки. Половина Министерства играла на этих скачках, халтуря и пуская в ход несанкционированное волшебство. Даже Петтигрю в прошлом году там засветился. Отсюда и лоск, и апломб. Из многолетних наблюдений за собственной семьей Блэк знал, что дом пустует. Или, во всяком случае, не полон непрошенных гостей.

* * *

Дверь не реагировала на пароль — что было ожидаемо. «Заклинаю кровью Блэков!» — прошептал Сириус в замочную скважину и приложил к ней процарапанный палец. Дверь сухо щелкнула. Блэк вошел. Он прокрался на цыпочках по коридору мимо гнутых вешалок, дубовых панелей и тусклых зеркал: тяжелый ковер заглушал звуки. Сверху неслись монотонные звуки рояля: так мучить невинный инструмент умела только старшая кузина, практиковавшая чары закольцовывания. (Когда это касалось чужих пасьянсов — было смешно и выключало старушек-родственниц из жизни часов на шесть. С детскими качелями всегда доходило до рвоты; правда, первые полчаса казалось, что летают они просто божественно! Но бесконечно повторяющаяся полька доводила Блэка до кипения). Судя по звукам, практики Белла не прекратила. В гостиной направо Сириусу почудилось движение и звон серебра — он, машинально пригнувшись, проскочил мимо, как делал в детстве. Слева, из столовой, доносились знакомые запахи и вздохи домовиков. Чьи-то воспаленные глаза наблюдали из-за дверной створки. «Т-сс!» — на ходу развернулся Блэк и взлетел по лестнице. Миновав оранжерею (Сволочи! Во что превратили?..), он снял с шеи ключ и прижал к двери своей комнаты. Отдышался. Полдела сделано.

* * *

Слой пыли, покрывший его кровать, стол, пол, толстой пленкой осевший на плакатах, выбеливший черные дорожные чехлы и книги — названий не разобрать — яснее ясного свидетельствовал: здесь наложили Чары Запустения, и память о «позоре материнских чресел» должна сгнить вместе со всем, что ему когда-то принадлежало. — Сволочи-сволочи-сволочи… — шепотом бормотал Блэк, разгребая кучу трухи и еле сдерживаясь от предательского чиха. Через час он обнаружил себя закопавшимся в школьные тетрадки последнего курса с чудовищными и прекрасными картинками на полях. Среди них попадался уродливый Сопливус, которому огромное шило прокалывало высунутый Поганый Язык, квиддичный тренер, избиваемый собственной метлой, серия картинок про Крысиный Хвост, который совершает чудеса героизма в процессе воровства сыра со школьной кухни (лупоглазые домовики грозили кулачками и скалками, миссис Норрис клацала зубами, еще там были задействованы Башмак Завхоза, Злобный Полтергейст, Слизеринские Префекты и Леденцы Дамблдора), не дорисованный комикс про Призраков Визжащей Хижины (помнится, они всерьез решили сделать из этого зачарованную книжку, чтобы радовать собственных детей, и Джеймс хотел, чтобы там непременно была Эванс в обличье белки, но эта белка все портила, потому что могла только ездить на оленьей спине, распушив хвост, и ни на что не годилась; дело застопорилось). Еще через час Сириус набил карманы уменьшенными вещами и вышел в коридор. Звуки рояля стихли. Потрескивали старые панели, вздыхали шторы на открытых окнах, гася звуки улицы и шум листвы. На втором этаже Сириус рассчитывал прихватить из старинного шкафа посеребренный рог буйвола (детская мечта о пирах и охотах) и дедовы ножны под волшебную палочку из бледной и мерцающей кожи келпи. Визг матери, обнаружившей потерю, заранее грел его сердце. Спустившись, он по-хозяйски шагнул за портьеры и только на полпути к цели понял, что вскрывать шкаф ему придется при свидетелях.

* * *

…Первую минуту Сириус убеждал себя, что он этого не видит — к тому же из-за рояля и огромной напольной вазы с хризантемами обзор был, вправду, слабоват. Даже сделал несколько шагов вбок — словно перемена ракурса могла что-то изменить. Сириус никогда бы не признался себе, что на самом деле он алчет рассмотреть картину как можно подробней, хотя она и отозвалась в его груди как медный колокол, вибрации которого еще долго звучат ноющей, протяжной болью. В кресле, криво стоящем у окна, развалился брат его деверя Рабастан Лестрендж (с каких это пор он тут как дома? А как же Уайтхолл?!), лощеный хлыщ, которого его кузина Белла вместе с будущим супругом приглашала сюда четыре года назад. Тогда у Рабастана были набриолиненные усики, кок, позолоченный портсигар и мерзкий прононс. Сейчас у него, насколько Блэк видел, не было усиков, зато была пышная соломенная грива с баками, и он тихо постанывал безо всякой заботы о прононсе. Верхом на Рабастане и спиной к Блэку, против света, сидел долгополый юнец: пальцы Рабастана сжимали его за пояс — мигал в свете окна большой рубин — и раскачивали не оставляющим сомнений образом. Под длинными полами черного сюртука были не видны рабастановы спущенные штаны — в отличие от юнцовой коленки. Непристойность зрелища странным образом от этого лишь возрастала — словно верхний ярус знать не знал, чем занят нижний, или словно на раздевание не хватило времени — так приспичило, или оттого, что трах в одежде не подразумевает ровно ничего, кроме самого траха — безыскусного, бессовестного и безразличного. …Но все это имело мало значения по сравнению с персоной юнца, опознанной Блэком в следующий миг, после шока. Сопливус. Сопливус! Здесь! В ЕГО доме! В этой бесстыдной и гадкой позе! И как Мерлин мог послать ему такое? Отчего не в школе?! А ведь он подозревал! Надо было повернуться и уйти. Или собрать волю в кулак и вскрыть заветный шкаф, все равно ни щелчки, ни шаги не в состоянии были отвлечь пару от ее занятия, глаза Рабастана были закрыты, пальцы шарили по чужой спине, а Сопливус и вовсе ничего не мог видеть. Не тут-то было. Блэк приварился к полу, словно пораженный клеящим заклятьем. Медленно поднимается черноволосая голова, прогибается хребет — интересно, что написано на его морде? — экстатическая радость? Смущение? Мучительная жажда? Покорность?.. Открыты ли бледные губы? Закрыты ли глаза? Что выражает их чернота под прямыми острыми ресницами? Покрыл ли скулы румянец? Влажны ли ладони? Кривится ли рот в гримасе презрения? В усмешке триумфа? Подойти? Шепнуть на ухо — нравится сидеть без подштанников, нытик?.. — Нравится сидеть без подштанников, Стени?.. — мерзким голосом поинтересовался Сопливус, ведя по рабастанову лицу тыльной стороной расслабленной руки. Рабастан, хрипя, вцепился в его плечи — Сопливус только охнул. Блэк сплюнул, чтобы не взвыть. Тяжелое дыхание у окна рвало барабанные перепонки. Тело Сопливуса свело странной судорогой (отчего это странной? Понятной… грязная сволочь!), он весь как-то вытянулся, рванул на себя Рабастана за ворот жилета, ножки кресла царапнули пол — и мощные толчки младшего Лестренджа тут же отдались стуком кресла по паркету. Рабастан взмахнул руками, схватил Сопливуса за голову и впился губами в его шею — черные волосы мотнулись, заливая рубиновый перстень, пальцы резко выпустили жилет… И тут за спиной Блэка раздались шаги. Рефлекторно он отскочил наискось, к шкафам, где обзор был куда выгоднее — если бы не раритетная лестница-стремянка 17 века, как назло брошенная именно тут (какая-то сволочь лазила на антресоли в прапрадедов тайник!). К несчастью, именно в этот момент профиль Сопливуса, долженствующий явиться во всей длинноносой красе, вывернулся через плечо на звук — и Блэку снова достался черный затылок. …А звук был беспардонным: — Ого! Какой неожиданный разворот, Стени!.. На пороге, опираясь на фигурно выточенный косяк, нарисовался собственно деверь Блэка Рудольф Лестренж, а из-под его руки в комнату, помахивая тростью, прошествовал другой деверь Блэка Люциус Малфой, муж кузины Нарси и еще больший сноб, чем оба Лестренжа вместе взятых. Малфой был одет в светлый приталенный костюм (модного оттенка «зимнее облако», а попросту говоря грязно-белый). Ядовитый зеленый шейный платок украшала серебряная кобра. Видимо, приему в Уайтхолле была воздана положенная честь! Медленные шаги Люциуса по ковру сопровождались ударами трости по перчатке левой руки. На середине комнаты он остановился, покачнулся на каблуках и с неким изумлением двинулся по дуге, словно не желая на пять ярдов приближаться к зачумленным. Лицо у него было комичное. Рудольф, чья львиная грива, в отличие от братской, сильно укоротилась, наконец снялся с поста и, войдя внутрь, закрыл дверь волшебной палочкой. Резко, раздраженно и наверняка крепко. Черный костюм и галстук-бабочка в крупный горох делали его похожим на тромбониста. — Не помню, Стени, — сказал Рудольф, уперев руку с палочкой в бок, — чтобы я приглашал тебя мешать моей жене за ужином. — Отцепись, — вяло ответил Рабастан. — Ни до твоей жены, ни до вашего ужина мне нет дела. — О да! — подал голос Люциус Малфой, и его ленивые интонации подействовали на Блэка как напильник. — Истинный англичанин всегда предпочтет извращения. — Кто бы говорил, — парировал Рабастан. — Какой удар для МакНейра! — продолжал Люциус, качая головой. — Как ты мог, Рабастан? Что мы теперь скажем нашему другу?.. А, Рудольф? Скажем?.. — Мне плевать на МакНейра, — пересек комнату Рудольф, — меня интересует, что тут делает мой брат! — Исполняет волю Темного Лорда, — раздался приглушенный голос с рабастановых колен. Мерзкий голос, а слова были еще гаже. Блэк напрягся. — Помолчи, — механически выставил ладонь Рудольф, словно Сопливус сказал банальность за чтением утренней газеты. — Я задал тебе вопрос, Стен! Ты понял — я не желаю видеть тебя в этом доме. — А матушка твоей супруги желает, — нагло ответил Рабастан, обняв Сопливуса за талию. Сопливус огрел его по ладоням. «Ай», — сказал Рабастан. — Ах ты моя радость, — протянул Люциус Малфой, явно обращаясь к Сопливусу. — Маленький… Черненький… Как же мы хотим жить… — Не подходите, мистер Малфой, — шелково изрек Сопливус. — Да чего я там не видел, друг мой? — Я за себя не ручаюсь. — О как! — Люциус в три вальяжных шага тут же приблизился к креслу. Рабастан извлек из кармана расстегнутой рубашки сигару, отгрыз кончик и закурил. «Я уйду, Руди, — выпустил он дым в лицо брату, — но не вбивай себе в голову, что ты или твоя жена смеете распоряжаться моими визитами!» …Но Блэка больше интересовало то, что творилось с другой стороны подлокотника. Брови Люциуса заломились и поползли вверх, потом он поморщился и, судя по всему, взял Сопливуса за подбородок. Тот отстранился. Люциус нагнулся. Рабастан курил, Рудольф вынул из кармана пачку купюр и пересчитал. Шепота Малфоя Блэк не расслышал. Дикая и абсурдная обстановка сговора напоминала классические сцены из спектаклей по Бернарду Шоу. Никто даже не застегнулся. — Ваше мнение мне известно! — сказал Сопливус вслух. — …А теперь, Стен, — направил палочку Рудольф на брата, — если ты сделал ВСЕ свои дела, поднимайся! — …Да разумеется, Северус, — Малфой отстранился, оставив на плече Сопливуса два затянутых коричневой кожей пальца. Глухо стукнула об пол упавшая трость. — Ты у нас всегда все знаешь лучше всех… — Снейпи! — выпустил дым Рабастан и приподнял бедра. — Пойдем, нас тут не хотят. — Это ВАС тут не хотят, — перевел взгляд Малфой. — Мистер Снейп, полагаю, останется. — С чего бы? — ответил Сопливус. — Ты ни на что не годен, а Рудольф меня не возбуждает. — Вот именно! — отозвался Рудольф. — Давай, Рабастан! Пусти его, Снейпи! — Позиция Рудольфа оглашена, — привстал Сопливус, поддергивая брюки, и Малфой машинально протянул ему руку для опоры. Машинально же Сопливус ей воспользовался. Он все еще был повернут к Блэку затылком. Рудольф переместился — и полностью закрыл обзор. Локти Рабастана двигались — очевидно, тот застегивался. — Выходи, — указал на дверь Рудольф. — Боишься свидетелей? — Рабастан медленно облизал губы, загасил окурок о каблук и поднялся. — Ну-ну. — Не мели языком, — сказал Рудольф. — В отличие от тебя, я найду своему члену применение получше, чем совать его куда попало. — Серьезно? — изумился Сопливус, все еще держась за руку Малфоя. И оглянулся. Блэк вздрогнул. На лице Сопливуса была белая маска, оставляющая свободным только рот. — Есть масса способов, — искривился этот рот, — которыми пользуются цивилизованные люди. — Слыхал? — оскалился Рабастан, сделал непристойный жест и удалился. Дверь раскрылась перед ним, сквозняк смел с пюпитра нотные листы. И захлопнулась, прижав кусок рукава. Затрещали нитки. Клок ткани так и остался над дверной рукояткой. …Дальше произошло неслыханное и непоправимое. Уйти Блэк не мог, даже если б захотел. Но мысль о побеге не сразу пришла ему в голову. В конце концов, это был его дом! С незнакомым, острым чувством противоречия он наблюдал, как банда чистокровных подонков резвится в комнатах его детства. Чтобы запомнить все в подробностях — и отомстить страшной мерой. И с не менее острым чувством обнаруживал, что его лицо обдает жар. Грязная сволочь выросла, обнаглела, переняла бесстыдный тягучий тон скучающего распутства, ни черта не боялась и — что не лезло ни в какие ворота! — пользовалась популярностью. Блэк решил, что сходит с ума. …Сопливус развернулся к Рудольфу — бледный рот ухмыляется, на белый фарфоровый лоб падает влажная черная прядь. Длиннополый сюртук застегнут почти до горла, выглядывает угол светлого воротника. Из нижних расстегнутых пуговиц свисает наружу край рубашки. — Я пас! — раздраженно сказал Рудольф. Но с места не сдвинулся. — Так ступай к Белле, — сказал Сопливус. — Она тоже не отличается воображением. …Между тем затянутая в перчатку рука Малфоя обвела пальцами снейпов подбородок и переместилась на горло. Снейп откинул голову назад, положив ее на чужое плечо, и замер в неком тревожном ожидании, совмещенном с временным удовлетворением. Блэк не видел его глаз в прорезях маски — но был уверен, что Сопливус из-под полуприкрытых ресниц наблюдает за Рудольфом. Хотя, возможно, он просто закрыл глаза, наслаждаясь минутой. Они с Люциусом стояли очень тесно друг к другу — второй рукой Малфой почти вдавил в себя партнера, обхватив того поперек груди — и теперь Сопливус лениво касался пальцами чужого локтя, запястья, линии шва на рукаве. Скупой, поощрительный, привычный жест. Блэк обнаружил, что его это бесит. Бесит, бесит! У них это НЕ В ПЕРВЫЙ РАЗ. Даже приелось, как видится — теперь нужны зрители!.. Люциус триумфально улыбался, чувствовал себя королем положения. Это потому, что он не видел снейпова лица, открытая часть которого Блэку была видна во всех подробностях. Как и перекатывающийся под чужими пальцами кадык. Снейп не препятствовал манипуляциям Малфоя — результатами которых тот очевидно гордился. Но губы Сопливуса двигались. И то, что он беззвучно произносил, явно адресовалось не Малфою. Также как и то, что он показывал пальцами опущенной руки. Перевернутая «V», кольцо, раскрытая ладонь, еще кольцо, крестик, нолик. Тайный немой язык для передачи негласных сообщений. Голова его при этом покоилась на чужом плече, как задремавшая гадюка, пока перчатка Люциуса заползала под воротник и гладила ствол белой шеи. Это было самое отвратительное и откровенное зрелище, которое Блэк когда-либо видел. Оно было бесчестным — кого кадрил сопливус на самом деле?.. …Поэтому, когда вторая рука Малфоя наконец опустилась и вошла под полы снейпова сюртука — через минуту оттуда выщелкнул на пол ремень — Сопливус вздрогнул, его губы приоткрылись, и Блэк намертво приковался взглядом к светлой полоске зубов. Происходящее в нижнем ярусе ему было понятно — демонстрировался один из способов, которым удовлетворяют друг друга цивилизованные люди — но лица… Лица были удивительны. Снейп соскользнул своей рукой вдоль малфоева рукава — на какой-то миг тела и позы стали совершенно идентичны — и через миг вынул из-под полы запястье Люциуса. Медленно поднес к губам (Блэку казалось, что он сейчас ослепнет), и зубами стянул с него перчатку. Он даже не оторвал от чужого плеча головы и, возможно, так и не раскрыл глаз. Вторая рука продолжала ласкать его горло — задумчиво, томно — как ножку стеклянного бокала. Перчатка беззвучно упала на пол. Малфой склонился к раскрытой шее — его светлые волосы наползли на черную ткань сюртука, и две головы переплелись, как змеи в кадуцее. Голая рука хозяйски вернулась на место. Кто-нибудь из них догадается поцеловать другого?.. Голова Снейпа повернулась на полградуса, словно он мог слышать… …И тут Рудольф не выдержал. Резко рванув на себе пиджак, он метнулся под ноги Сопливусу. Ладонь Люциуса ловко вышла из-под полы. Судорожные пальцы Рудольфа обхватили Снейпа за бедра, как огромный кусок пищи — и Сопливус уверенным движением направил стриженую голову куда следует. Пять или десять минут Блэк слышал только собственный пульс — хотя звуков было достаточно. Смутных, хлюпающих, горловых. «Пожира-те-ли, пожира-те-ли…» — выкидывала подкорка, грозя заклиниться на этом, в общем, невинном слове. И хорошо. Потому что остальное было чересчур. Сальной гадине нравилось все, что с ней происходило, и она с очевидностью провоцировала подельщиков зайти как можно дальше. …Кто-то захрипел. Ноги Сопливуса подломились. Рудольф опытным жестом подхватил его под коленки, Малфой опустил руки. На ничтожный миг снейпово тело уподобилось мосту — фалды-опоры соединяют провисший центр с твердью, два крайних столпа стоят на ней своими ногами. Еще один миг мост грозил рухнуть, раскачиваясь на цепях рук. Сопливус поймал локоть Малфоя. — Положение в гроб?.. — задыхаясь, сказал Снейп. — Уже?.. — Ты всегда походил на падаль, — резюмировал Малфой, выпуская его. — Правда, Руди? — А вы на падальщиков! — возразил Снейп, проезжая спиной по паркету. — Привлекает разложение?.. — Я возьму его, — сказал Рудольф, скидывая ботинки. — Или ты?.. — Увольте, — брезгливо поднял руку Люциус. — Трус, — отозвался Снейп, притягивая Рудольфа за отворот пиджака. — Урод, — отвернулся Малфой. — Как был, так и остался. — Зато не вуайерист, — резонно ответил Снейп. Блэку стало стыдно. По закону логики Малфою следовало сейчас пожать плечами и удалиться, оставив дверь открытой. Отличный шанс для Блэка сохранить остатки самоуважения. Но Малфой и не подумал этого сделать. Он проплыл перед стремянкой («Какой пыл, Руди! — нудил Снейп поганым тоном, в котором уже не было прежней убедительности. — Твой братец бы разрыдался… но ты вовремя его устранил!») и величественно уселся в кресло. Его поза не оставляла сомнений: британскому аристократу для счастья достаточно собственной руки. Устроил себе спектакль, и наслаждается из ложи. Поглаживает пряжку ремня. Как должно быть приятно, — кольнуло Блэка, — наблюдать своего старого любовника в объятиях другого, если четко знаешь, что каждый свой жест он все еще посвящает тебе. Как это должно быть больно, — неожиданно понял Блэк. — Для обоих. Или эти не чувствуют боли, как и шептали о них по тавернам сомнительные и осведомленные лица? Или это часть неведомой игры, никакого отношения не имеющей ни к Риддлу, ни к тайным обществам, наследство прогнившего Слизерина? Блэк обнаружил, что давно одеревенел — и пора последовать разумному примеру, то есть сесть на пол. И немного поменять позу. Холодный пол приятно холодил горящую промежность. За окном потемнело. Тяжелая туча съела остатки света и грозила грозовым ливнем. Уличная подсветка действовала как наркотик. Блэк припал на руки. …Снизу в просвет стремянки он отлично видел, как отсмотревший половину акта Малфой вдруг отвернулся и ослабил узел платка. Он был явно задет — или пресыщен — или не хотел смотреть в упор — и это решение стоило ему видимых усилий. На полу меж тем вершилась размашистая борьба, сопровождаемая задушенным бормотаньем, отшвыриванием одежды, оптимистическими смешками, фальшивыми стонами и всей привычной оркестровкой со вкусом проводимого времени. Призрак неких иррациональных мук, встав было над фамильным паркетом, испарился без остатка. — О нет! — возопил Рудольф. — О да, — захохотал Снейп. Аромат хризантем в предчувствии грозы бил в нос. Блэк понял, что его тошнит. Малфоя, видимо, тоже. Тот массировал себе горло. В тот же момент белая маска взмыла над полом, и Сопливус оседлал Рудольфа, заломив тому руки за спиной. — Черт! — бился лбом об пол Рудольф. — Мы так не договаривались! — Мы о чем-то договаривались? — шелково возразил Сопливус. — Я в недоумении… Это мистер Малфой о чем-то договаривался с вами. Или вы с ним… Еще за дверью, не так ли?.. Но не со мной… …Отравляющий шепот пьянил. Блэк отполз от проклятых хризантем, оставив стремянку позади. Лучше бы он остался, где был. Бесстыдная картина удовлетворяемого Рудольфа — шумная, откровенная, агрессивная — Снейп не мелочился и рвал то, что не мог расстегнуть — превысила меру блэковой апатии. Тромбонист на четвереньках — отличный заголовок для газеты! А вопли!.. …А Сопливус!.. По мнению Блэка, так не обходятся даже с личным врагом. Хотя, теперь он скорее склонялся к мнению, что видит не соратников, а старых недругов, которых свела некая нелепость. В Снейпе не доставало фирменного аристократического холода, зато было в достатке фирменного умения унижать. Непонятно было только, откуда в нем столько тяги к насилию. То есть, понятно — всегда было понятно, и всегда заметно, но в воображении Блэка жестко иметь следовало самого Сопливуса, это было правильно, обоснованно и все ставило на свои места. Сопливус сам хотел. Иначе бы не подставлялся. Однако ядовитый коршун, в которого на его глазах превратился Снейп, по рукоять въехавший в напарника и иронически передразнивающий каждый его стон и вскрик — распутная музыка, источником которой был он сам — этот новый Снейп никак не вязался ни с забитым нытиком из библиотеки, ни с безвольной куклой, ни с предметом прежних блэковых фантазий. Этот новый Снейп, столь доступный и покладистый еще минуту назад, карал партнера по всем правилам темных практик, и как чувствовал себя партнер, Блэк мог лишь догадываться. У Сириуса скрутило живот. На лице Рудольфа разлилось детское изумление избиваемого человека в сочетании с полнокровным экстазом. Из уголка губ сочилась влага. Даже морщина на лбу полностью разгладилась. Малфой закрыл лицо руками. Снейп заметил. — Вы много теряете, Люциус! — сказал он, сгребая волосы Рудольфа и выворачивая к себе его лицо. — М-м-ерл… — издал Рудольф. — Не льстите себе, — отчеканил Люциус. — При чем тут я? — дернул на себя Рудольфа Сопливус. — Вы пришли не по собственной воле, как я понимаю. И если не передадите подробностей, ваш рассказ лишится правдоподобия. — Он нагнулся. — Только не оставляйте следов! — очнулся Рудольф. — Отчего же? — проворковал Снейп. — Пожалуйста, Снейпи, — дернулся Рудольф. — Боитесь, что заметят? Пугает жена или господин МакНейр?.. — Не переусердствуй, Снейпи, — встал Малфой. — Иначе я прекращу этот балаган. — Дилемма недокушенного локтя, — впился в Рудольфа Снейп. — Черт, — взвыл тот. — О черт… Черт, да!.. Да! — Черт! — вынул палочку Малфой. — Черт, — Блэк потрогал свои штаны, и результат ему не понравился. — Отличная кожа, — облизнулся Сопливус. — Хороший одеколон. — Заканчивай, — повертел палочкой Малфой. — Рудольф с тобой не согласен. — Сопливус застыл и посмотрел на Люциуса поверх плеча. — Впрочем, если он помолчит, я готов обсудить твое присутствие здесь. Нарцисса как раз спрашивала, чем ты занимаешься, когда она не видит. — Мать твою, Снейпи! — подался назад Рудольф. — Будь ты проклят!.. — Потерпи, Руди, — сказал Снейп. — Мистеру Малфою приспичило. — Будь ты проклят!.. — елозил Рудольф. — Боже, я почти… — Но Люциусу, друг мой, на это совершенно наплевать. Он никогда не испытывал ничего подобного! — Идите к дьяволу! — взорвался Люциус. Снейп отвернулся, запустил руку под Рудольфа, и Рудольф заорал. Блэк облился потом. Медленно, как во сне, рука Сопливуса поднялась к собственной шее и расстегнула пару пуговиц. Белая маска запрокинулась к потолку, словно хозяина постигла непосильная утрата. А возможно, чтобы беззвучно крикнуть в небо над крышей слова триумфа. Люциус Малфой крутанулся на каблуках и пошел к двери (Блэк вовремя отстранился). Потом сжал кулаки, вернулся к Сопливусу и рывком поднял его на уровень глаз. Губы Снейпа улыбались. В сгустившемся сумраке они казались невинными и мягкими, что, разумеется, было невозможно. На полу пошевелился лежащий грудой тряпья Рудольф Лестренж. Сверкнула молния. И в этой ослепительной белой вспышке, сделавшей все лица похожими на бескровные маски, в раскрытом вороте Снейпа сверкнул черный колдовской камень — сыто, страшно и знакомо. Пол стремительно поехал из-под Блэка вбок. Наверное, Сириус чертыхнулся. К счастью, присутствующим было не до него. Снейп разом вплелся в чужие руки, словно именно от них не ждал ничего дурного. Мягкие, текучие линии его объятия сводили с ума. Податливая глина, а не человек. Люциус Малфой обхватил его полуголую плоть коленом, руками, всем телом — мантия сползла с поднятого локтя — и Блэк ясно увидел, как их обоих сотрясает дрожь. Рудольф поднялся на коленки, подтащил к себе штаны, взялся за поясницу и снова рухнул. Волны его расслабленного удовольствия достигали даже Блэка. И, по мнению Блэка, торопиться вставать Рудольфу не стоило. Снейпова маска прижалась почти вплотную к лицу Малфоя и долгую минуту они находились в критической близости от поцелуя. — Не думаю, что я тебя прощу, — прошептал Снейп. — Поэтому чем скорее ты уйдешь, тем лучше. — Чуть позже, — ухмыльнулся Малфой, и начал расстегивать сюртук Снейпа. Ловко, по-хозяйски. — Нет, — сказал Снейп. — Для тебя спектакль окончен. — Ты плохо работаешь, я слышал, — запустил ему в волосы руку Малфой. — Так что до конца бенефиса ой как далеко. — Зависть, мистер Малфой, крайне разрушительное чувство, — отстранился Снейп. Расстегнутая пола мотнулась, обнажив бедро. — Поэтому, если не хотите участвовать, убирайтесь. — Нет, друг мой; я не участвую, и я никуда не уйду, — сдул со Снейпа воображаемую пылинку Малфой. — Это ты здесь гость, а я нет. — Тогда уберите руки — уйду я! — Вперед. Но мой долг сказать вам, что через полчаса тут будет человек пять наших общих друзей. Отличный шанс проявить себя получше. — Спасибо, мистер Малфой, за трогательную заботу, — отступил Снейп, нагнув голову, словно собрался бодаться. Выпутаться из объятий ему было непросто, и он разорвал их так же резко, как чужую одежду. — Я непременно сообщу нашему всеобщему другу, — это он подчеркнул, — как вы исполняете его распоряжения, и какими зельями пользуетесь, чтобы избежать пугающих вас ощущений. — Да ну?.. — побледнел Малфой. — От тебя пахнет, — просветил Снейп. — Валяй, доноси, — подумав, кивнул Малфой. — Зато я ни разу не опаздывал. Не надейся, что твои блеющие оправдания там принимаются всерьез. — Мне совершенно все равно, как они принимаются, — ухмыльнулся Снейп. — Полагаю, пока ошейник на мне, я могу вообще никуда не являться. Пару раз… Ошейник важнее, не так ли?.. — Думаешь, это охранная грамота? — искривил губы Малфой. — Думаешь, он меня грохнет за неявку и лишится добычи?.. — Воображаешь, что на тебе нечто ценное, придурок?.. — засмеялся Малфой. — Да он тебе не доверит и кладку докси! — А, — меланхолично заметил Снейп. — Тогда передайте мои соболезнования автору идеи. Я получил ценнейший опыт, и когда удовлетворю свое тщеславие, поимев вас в соответствии со своими вкусами, отдам эту дрянь профессору Флитвику. Любой учитель рад проконсультировать бывшего студента. Он, разумеется, достаточно опытен, чтобы ее снять. Или опознать. А Хогвартскому музею не хватает новых поступлений. — Да неужели? — Вот именно. — Вы пробовали групповой круциатус, мистер Снейп? — покачнулся на каблуках Малфой и шагнул к Снейпу. — Я могу посодействовать… …Блэку показалось, что он ослышался. — Посодействуйте, — наклонил голову Снейп, приподняв губу. — Если я прочно являюсь источником вашего наслаждения, и если вы перевозбудились, глядя на мою работу… или недовозбудились?.. Желаете догнаться?.. — Не твоего ума дело, — сощурился Малфой, выставляя палочку в снейпов живот. — От многих знаний многие печали. — Ого, — отклонил палочку Снейп. — Намерение очевидно. У Нарциссы мигрени? Или зелье испаряется?.. …Сверкнула молния. Вслед за ней ударил глухой, еще далекий гром. Рудольф Лестренж вскочил с пола, словно его разбудил залп. И спешно, по-деловому, стал натягивать штаны. …Люциус Малфой оттолкнул Снейпа и направил палочку ему в лицо. — Ублюдок, — процедил Рудольф, оглядывая драный по заднему шву жилет и бесформенную тряпку в горох. — Гребаная полукровка… — Надеетесь, мистер Малфой, — содрал маску Снейп, — что ваша рана затянется, если поделиться ей с источником боли?.. Исповедуете симпатические методы лечения?.. — Кончай его, Люциус, — посоветовал Рудольф, оглянувшись через плечо. — Или пусть починит мой жилет!.. — Отдай жене, — пробормотал Снейп. — Помолчи, — неизвестно кого предупредил Люциус. — Будь добр. — Снесло последние замки? — констатировал Снейп. — Извини, Руди, нам не до тебя! Мистер Малфой решает, хватит ли ему веса для содействия групповухе. Кстати, это обоснованно… - Круцио! — коротко и профессионально взмахнул палочкой Малфой. Алая струя огня выбила из нее прямо в горло Снейпа. Блэк вцепился в пол и отчаянно желал проснуться. Снейп упал, как в замедленном воспоминании, подломившись на всех суставах. «Красивые ноги», — отстраненно подумал Блэк. Сверкнула молния. Стояла оглушающая тишина. Потом грянул гром. Последние раскаты отдавались долгим, издевательским смехом. Сопливус смеялся. Малфой подскочил к нему с палочкой, выставленной на манер рапиры. Он казался крайне заинтересованным. Сириус давно не понимал, что творится, и мечтал лишь об одном: о старом гараже и разобранном мотоцикле. Потому что разобранные на части люди его угнетали. Он с огромным трудом подавлял желание подползти к Сопливусу и совершить с ним непотребство. В замедленном воспоминании, оставшемся на сетчатке глаз, проплывали узлы вен, сплетенье мышц, зигзаг запястий и локтей, тень сюртука на правом соске. Амулет работал стопроцентно. — Благодарю, Люциус! — изрек Сопливус, отсмеявшись. — Ты наконец внес свой вклад! Эта дрянь сожрала твое удовольствие и не подавилась. — Сожрала? — с отвращением переспросил Малфой. — Да, друг мой! — Согнул острую коленку Сопливус. — Ей, как я понимаю, все равно, в каком виде потреблять эротическую энергию мужчин… Хотелось бы, конечно, чего-то менее радикального… — Круцио! — повторил Люциус Малфой беззлобно и последовательно. Снейп забился на полу. Хлынул ливень. — Репаро! — сказал Рудольф своей рубашке. — Репа… черт. Эпискей! — Фините инкантатем, — сказал Малфой. Его снова била дрожь. — Давай, Люц, — застегнулся Рудольф. — Трахни его и пойдем. — Давай, Люц, — передразнил Снейп глухо. — Руди тоже хочет посмотреть. А то у него в каждом глазу по дырке от жилета. — Понравилось быть подстилкой? — нагнулся Люциус. — А вам? — прошипел Снейп. — Или в вашем случае это следует называть священной проституцией?.. — Что-то он у тебя не орет, — заметил Рудольф, хлопая себя по карманам и наводя последний лоск. — Помочь?.. — Как хочешь, — выпрямился Малфой, поднимая трость. — Я пойду к Нарси. — Скажи, я буду через минуту, — подошел к Снейпу Рудольф. — Ступайте, Люциус, — развалился на полу Снейп. — Я в хороших руках. Кстати, у Нарси сильный токсикоз?.. — Не твое дело, — обычным тоном бросил Люциус Малфой, кивнул Рудольфу и вышел за дверь. Сквозняк протащил по паркету сброшенные нотные листы. — Круцио Максима! — сказал Рудольф в лицо Сопливусу. — Приятного вечера, тварь.

* * *

…Дверная створка хлопнула и осталась полуприкрытой. Шелковистую паутину на оконной гардине снесло порывом ветра, и ливень заливал подоконник по волшебной границе защиты. Блэк уже забыл, как это красиво — плещущая на пять пальцев перед открытым окном вода. Частые капли высекали из нее мелкие, острые фонтаны, на бурлящей поверхности переливался уличный неоновый свет. На полу, скорчившись, лежал Сопливус. Его плечи вздрагивали в шуме капель, рука судорожно сводила полы длинного сюртука. Блэк никогда не видел, чтобы люди настолько полно отдавались безмолвному горю. Мечтая увидеть нытиковы слезы и получить законную сатисфакцию, Блэк никогда не думал, что никакого удовлетворения в этом нет. Блэк никогда не видел, как люди плачут по-настоящему. Не от обиды, не от злости, не от жалости к себе. А от пронзительного, сияющего, вросшего в них чувства чистого страдания. — Нет, — шептал Снейп, зажимая себе рот. — Никогда… я не встану на твоем пути… Ты этого не стоишь… Я тебя освобождаю… клянусь матерью, освобождаю… Не дай тебе Мерлин… …Блэк совершенно точно знал, к кому обращены эти слова, хотя адресатом мог бы быть кто угодно — хоть Известно Кто. Но связи между людьми прозрачны и для глаза волшебника и для собачьего нюха. С неодолимой точностью Блэк понял и то, что дело не в пресловутых отношениях между двумя людьми — дело в чем-то ином. В том, что мир как минимум не совершенен, как максимум абсурден, он базируется на ошибке, и что если единственная в мире Чаша миновала руки Ланселота — то все едино в своей тщете. Схватка с тщетой куда ужаснее и безрадостней схваток с драконами. Блэк возненавидел Малфоя пуще прежнего. То есть пуще Сопливуса. Как Блэк относится к Сопливусу, он не понимал. Он его вожделел — но чувство сострадания было сильнее. Блэк встал и нетвердыми ногами подошел к своему личному — и теперь вдвойне опасному — старому врагу. К слуге Сами-Знаете-Кого. К одному из этих. Присел и дотронулся до сведенного дрожью плеча. Снейп замер, напрягся и тут же полностью расслабился. Положил голову на пол. Он носит маску, — понимал Блэк. — И по сравнению с ней белая дребедень, валяющаяся у кресла, просто мусор. С одной стороны, так ему и надо. Допрыгался. Но с другой стороны, без наших масок мы никому не нужны. Поэтому у Блэка она тоже была. Снейп открыл глаза и неподвижно уставился перед собой — прямо в блэковы ботинки. Из покрасневших белков текли влажные дороги и блестели на скулах. Конечно, он ничего не видел. Блэк потянулся рукой к его щеке. Почти не дыша. Снейп улыбнулся одними губами — грустно, обреченно. — Кто это? — сказал он. — Нарси, ты? Блэк запахнул мантию и растянулся рядом. Он никогда не видел спокойное снейпово лицо так близко. Его твердый повзрослевший рот, тонкие скобки мимических морщин, что свойственны смешливым или саркастичным людям, хищный выступ носа, детскую, нежную кожу под резкой линией подбородка, царапину от бритвы на кадыке, прозрачные тени под глазами — они выдавали его юный, истинный возраст. Голубую вену на виске. Длинную черную бровь. Его голую кожу — так близко. Его — безоружного. На этом лице не было растительности, как у египтян из книг по истории магии. И, видимо, никогда не было подростковых прыщей. Сальные черные патлы на ощупь были влажными и тяжелыми, и пахли кориандром. Одна прядь наползла на угол губ и покоилась там, словно приклеенная, под собственным весом. Неподвижные черные зрачки отражали ножки рояля и край вазы с хризантемами. Блэк провел пальцами по его шее, черному камню, ключицам, выступу соска. Снейп подхватил невидимую руку — обычным, усталым жестом, и исследовал сквозь ткань мантии. — Извините, — сказал он. — Женщинам нельзя. Вам, судя по всему, можно. И лениво разжал пальцы. Блэк почувствовал в горле неудобный, вязкий комок. Надо было сказать что-то важное… или злое. Или хотя бы закрыть дверь. Вместо этого он, как воришка, запустил руку под расстегнутый черный сюртук и подтянул к себе свою добычу — мягко, близко, обдавая ее жаром дыхания. — Дайте мне носовой платок, — сказал Снейп, прикрыв покрасневшие глаза. Блэк сдвинулся и поцеловал впадину на его шее. Снейп вздрогнул. — Я не верю в ангелов, — сказал он. — А вы? Блэк приподнял его и положил лопатками на паркет. Он верил в ангелов. Они обеспечили ему этот ужасный и необыкновенный вечер. …Снейп, видимо, решил пережить это молча и стоически, то есть перетерпеть в самом банальном смысле слова. Или его силы были подорваны. Или ему было наплевать. Он играл по правилам — судя по всему, в игре были правила: не пытайся узнать личность вымогателя, молчи, принимай. Это было обидно. Сколько таких странных игр во имя выживания было на его счету? …Он — Пожиратель Смерти, — напомнил себе Блэк. — Это стопроцентный факт. Он подчиняется психопату Риддлу по своей воле, или проходит проверку на вшивость. Малфой за ним следит. Доносит, как обстоит дело. Суть проверки значения не имеет, кроме очевидного: это нечто не самое приятное и не самое естественное для нормального человека, нечто, что следует преодолеть. Философия Слизерина — убей в себе человека, и будешь, как бог. Кто-то убивает случайных людей под зеленым черепом, кто-то пытает старого друга, кто-то, как Сопливус. Все под колпаком. Многоуровневые взаимозачеты. Зачем он это сделал? Зачем?.. …Потому что быть сильным лучше, чем быть слабым. А Сопливус слаб. Поэтому мы его били. Рука Блэка дрогнула. Нет, — сказал он себе. — Нет, мы не при чем, я не при чем. Вот Рем — тот вообще оборотень, мог надуться на весь свет, темная сторона сильна в нем — однако пашет же в маглском порту, и не помышляет о силе и славе. Или талантливый парень Джеймс. Мог иметь оглушительную карьеру. Или забитый Питер. Пара контрактов с совестью — и он на коне. Где в человеке источник Сделки?.. …И никого из них ты никогда не хотел так и никогда не имел так, — сказал внутренний голос снейповским тоном. — Не правда ли? Потому что, видишь ли, падший человек смиренен, и душа его знает цену потери. А праведный человек горд и кует из своей чистоты броню презрения к падшим. Между презрением и падением, Блэк, ты выберешь падение. В нем больше… мужества? Мое мужество — любовь невидимки. — Амур и Психея, — пробормотал Снейп. — Если можно, не говорите, кто вы… Магия рассеется, и я окажусь в руках чудовищ. …Под его остановившимися глазами все еще блестела влага, никто ее не замечал. Соленая, родная кожа пахла пряностями, авантюрными романами, отравленным вином, отравленной жизнью, грозами, болью, принадлежностью другому. Она пахла красотой, которой у нас никогда не будет. Игрой в четыре руки, одна из которых черна и не свободна, а трехногая собака — это беда, беда до гроба. Поздно, поздно. Неотвратимо близится минута, когда мы встанем по разные стороны барьера не в шутку, а всерьез, ты чуть не убил меня авадой, я знать не хочу причины, ты убивал меня своими ядами, оборотными зельями и школьными проклятьями, кляузами, ударами из-за угла. Я никогда не оставался в долгу, потому что проигрывать — позорно. Я так хотел убить тебя! Но — мой бог — я так хотел быть для тебя чем-то большим. Сделать тебя ближе. Я всегда подозревал… был уверен… знал, что ты — это все, чего я хотел. Без глупых маханий волшебной палочкой, без повода, без флердоранжа, без морали, без дружеских обетов, без клятв — над забавами, над местью, над самолюбием, над войной кланов, над кровью и победами — там всегда было нечто, во имя чего льется кровь, идут войны, даются клятвы, бьются шелка на ветру и бьются сердца, бьются зеркала от зависти, бьются хрустальные кубки и старинные часы, а впереди вечность — и все это никак не помещается в слове «счастье», хотя и составляет именно его. И ты — близкий, умеющий наслаждаться — кто бы мог подумать! — уже отточенный своим роком, столь не похожий на меня, ничего от меня не ждущий — ты и есть это «все», единственный необходимый для счастья компонент. Мы игроки, забывающие о выигрыше. Я тоже хожу ва-банк. Но ставки несоразмерны. Алмаз в пыли — это ты. Поздно, поздно. Никогда у тебя не будет оправы, потому что теперь я тебя никогда не прощу. Как ты посмел?.. Как ты посмел отдать весь мир за горсть праха по имени Риддл? Как ты посмел развести нас по разные стороны смерти? Если я убью Риддла — ты и тогда не будешь моим. Где справедливость? Где справедливость?! Почему я должен жить, зная каждый дюйм твоего несовершенного тела, которому я подхожу, как никакому иному? Ты плачешь не от этого, я знаю. Ты плачешь о другом, но отдаешься мне, и если это — просто техника, то какова же твоя любовь? Она выжгла тебя до сухости костей и сухости реплик, до углей, до стирания границ между страданием и полнотой, я не понимаю тебя. Но я так тебя люблю. Я так тебя люблю… Только молчи. Позволь мне заблуждаться. Позволь мне думать, что источник этих дивных изменений — я. Только я. — …А главный сюрприз, — раздалось из открытых дверей, — здесь! Прошу, господа! …Блэк оторвался от впадины плеча — и мутным взором окинул дверной проем. Его время кончилось стремительно и фатально. — Так ты не из этих, — проницательно пробормотал Сопливус и искривил рот. Лучше бы он дал Блэку в ухо. Чудовища в двери поигрывали волшебными палочками. Изгоняли глупого Амура. — Кабанья голова, номер 301, — сказал Блэк быстро и тихо, отстраняясь. — Послезавтра. Магия рассеялась. Или сгустилась.