Кукловод любит нас всех

Я всегда за ними наблюдаю, даже если им кажется, что это не так. Люблю создавать для них видимость, что я сплю или отсутствую, а потом объявляться в самый неожиданный момент; обожаю подкидывать Джеку противоречивые идеи для моего распорядка дня. Он его уже пару месяцев пытается составить, все тетрадки, которые только в доме находит, своими расчётами исписывает. Иногда подбрасываю ему новые, когда хорошо себя ведёт. А мне нравится возиться со старыми тетрадями, свидетельницами давно ушедших дней. Листы в них потрёпанные, загрубевшие от времени и влаги, переворачиваются с трудом, прилипают друг к другу; они громко шелестят и шуршат при каждом прикосновении. Вот почему мне так нравится рассматривать и перечитывать изо дня в день дневник Джона, дописывать на оставшихся чистыми страницах недостающие фрагменты нашей с ним истории. Его записи обрываются так внезапно, так резко, что я просто не могу оставить бумагу пустой, ощущаю острую непреодолимую потребность заполнить пустое пространство словами, сложить их в фразы, закончить рассказ. А потом перелистываю и перечитываю снова и снова. Моя история — продолжение его истории. Продолжение вопреки всем мыслям о законченной жизни. Но так не будет, линия повествования не прервётся. Я — его наследник. И я его не подведу. Чтобы взять дневник, приходится ненадолго отлучиться с поста. Обычно я храню его в моём личном кабинете, в сейфе. Кабинет — точная копия отцовского, все вещи в нём я взял из той самой комнаты и перенёс сюда, тщательно соблюдая их расположение в соответствии с образцом. Выбрал наиболее подходящую по размерам комнату, чтобы всё влезло, чтобы окно и дверь располагались так же. Пришлось приложить немало усилий и прибегнуть к ухищрениям, но зато теперь — не отличишь. Те же шкафы, в которых вместо запылившихся старых книг — досье на марионеток; те же кресла со скрипящей кожаной обивкой, тот же печатный станок, производящий мои манифесты свободы. Не могу удержаться, сажусь на рабочее место, закидываю ноги на стол и окидываю взглядом обстановку. Но моя машина времени, увы, всего лишь возвращает в воспоминания, а не оживляет их. Помимо дневника в сейфе хранятся материалы дела, которые мне удалось достать. Расследование прекращать я не собираюсь. И если убийца и сгинул в числе тех, кто позорно проиграл в борьбе за свободу в первом акте, мне всё равно нужно знать, кто он такой, кому мы с Джоном обязаны нашими сломанными жизнями. Я не стал копировать все комнаты и превращать мою половину особняка в зеркальное отражение её сестры. Мне незачем видеть перед собой каждый день призраки прошлого вживую, достаточно и тех, на мониторах. Комнаты и сейчас все в том же состоянии, в каком были десять лет назад. Билл и Виктория даже не пользовались ими, оставив память о моём детстве пылиться и умирать в запустении. Когда после их смерти я впервые отпер гостиную, в нос мне ударил запах затхлости и крови. Воображаемый, но пробирающий, ощутимый. Это вот здесь лежал я, прямо рядом с креслом, вот здесь валялся паровозик, в железо которого намертво въелась моя кровь, а там, за шкафом, след от пули, убившей моего отца. Теперь в этих комнатах проходят испытания те, кого я избрал. На их половину дома не захожу. Официально она законсервирована, даже могу показать некоторым особенно дотошным посетителям замурованные дверные проёмы. Замазанные цементом снаружи, заложенные кирпичами внутри. Все щели плотно заделаны, а окна заколочены. Я отгорожен. Официально. В сейфе дневника внезапно не оказывается, даже среди бумаг. Завалиться ему некуда. Может, на столе? В спешке перерываю на нём все вещи, выдвигаю ящики. Заедают. Чертыхаюсь и рву со всей силы на себя. Неважно. Потом верну на место. Нельзя надолго оставлять пост. Они должны помнить: большой брат всегда следит за ними. С пустыми руками я возвращаюсь на место, решив соединить работу с поисками. Может, он где-то тут. Просто я забыл или поленился вернуть его в сейф в прошлый раз. Приходится сделать на столе генеральную уборку. Стаскиваю в раковину грязную посуду и выкидываю обёртки от шоколада и конфет, разбираю, наконец, нагромождение бумаг и заметок. Даже протираю столешницу, освобождая её от кофейных пятен, и смахиваю пыль с мониторов. Ничего. Чёрт побери, да где же ты? У меня нет времени прошерстить все комнаты. Разве что не спать ночью. Наказываю себе отложить это дело, но не могу сосредоточиться. Смотрю на мониторы и не вижу ничего, не замечаю, как погружаюсь в обдумывание ситуации. То и дело вскакиваю, чтобы перевернуть вверх дном запчасти на полке шкафа или заглянуть в тумбочку. А если он остался в гостиной или в чайной? Там его мог увидеть детектив Кастелланос. Но забирать? Зачем? Только если бы он что-то заподозрил. Но ведь он не может что-то заподозрить? Я всё хорошо спрятал, всё скрыл, идеально поработал — не подкопаешься. Но эти записи… Почти не сплю последние два дня — марионетки требуют постоянного пристального внимания, — а в часы отдыха перерываю дом снова и снова. Дневник не находится. Его просто здесь нет. Не могу понять, в чём дело. Как детектив смог утащить его, если я старался ни на секунду не спускать с гостя взгляда? У него бы просто не получилось. Но куда дневник тогда делся? Резкий грохот и громкий треск вырывают меня из размышлений. Не сразу замечаю, откуда. Потом вижу Эдриана в заброшенной комнате. Удивлён, что не Джека. Хотя Джек в жизни не полезет на шкаф чёрт знает зачем. Он, правильно, пошлёт полезть туда Перо. Что и происходит. Пациент признаков жизни и сознания не подаёт. Приходится направить туда Джима, чтобы он разобрался. Злюсь на Перо. Он что, угробить себя решил? Ещё в самом начале? Нет уж, так просто ты не отделаешься. Не для того я притащил тебя сюда. Не для того судьба указала мне на твоё имя, увидев которое я осознал: ты — то, чего не хватает второму акту. Ты — Перо. Так распорядилось провидение. И у тебя имя моего брата, пусть и не первое, главное. Но ты — его оттиск, выгравированное подобие. Ты должен показать, пройти его подлинный путь. Ты — почти истинная свобода. Мост между этими глупыми марионетками и по-настоящему свободными людьми. Только за это и стоит ценить тебя, за то, что ты — движение и гибель, как говорил о человеке один знаток свободы. Вот почему я поставил всё на тебя, Эдриан Фейзер. Наше Перо. В этом доме сложно умереть или свести счёты с жизнью. А уж особенно — свалившись со шкафа. Я уж постарался. Эдриан со вчерашнего дня валяется у Джима в гостиной. Сейчас с ним сидит Дженни, она вышивает и одновременно рассказывает Перу о происходящем в особняке. И, на удивление, не замечает его пристальный взгляд, хотя даже я чувствую сквозь мониторы, как он прожигает её им насквозь. Даже мой перегретый подгоревший кофе не так горяч, как он. На любовь с первого взгляда не похоже, на его лице не наблюдается ни глуповатой ухмылки, ни щенячьего обожания, не слышно заплетающегося в нежностях языка. Но ему такие мелочные, фальшивые эмоции не подойдут. Готов поспорить: он и не умеет их испытывать. В нём всё иное. Я не помню, когда видел вживую подобное выражение лица. Люди вокруг меня такие блёклые, невыразительные. Они боятся сильных эмоций и не просто подавляют их, а попросту не умеют испытывать. Нынешние люди… они слишком измельчали, они растеряли свои страсти и искренне удивляются, откуда в них эта скука, эта бездеятельность, отсутствие воли. Общество вытравливало это из нас веками. Всё пошло не так ещё в Средневековье. Аристократы, знать, наша знаменитая викторианская эпоха — эпоха ледяных чувств. Воспитанность и тактичность? Ха! А безразличие и бессердечие не хотите ли? Вот во что это выливается. И вот во что это вылилось для моего брата. Но здесь, у себя, я пытаюсь собрать их: тех, в ком ещё жива чудом искра жизни. Они способны достичь свободы, преодолеть глупые навязанные рамки. Они способны изменить мир. И я смотрю на Эдриана, на его горящий взгляд и верю, что он способен не только повести за собой таких же свободных людей, он зажжёт огонь в и тех, в ком искра только теплится. Дженни, Джим, Райан — ледяной дракон. Уж он-то расшевелит эту глыбу. Бесчувственная машина, как меня каждый раз передёргивает от него. Как? Как ему удалось выжить в первом акте и даже остаться в победителях? Почему? Я знаю, что изначально делал ставки не на тех. И эти пышущие гневом прокуроры и крикливые судьи… Их эмоции — всего лишь низшие животные проявления, в них нет глубины, только иллюзорность. Но… эта холодная машина. Вот почему я пустил их в дом, когда они вернулись. Они достаточно умны, чтобы осознать своё несовершенство, чтобы знать: они ещё ничему не научились, им просто довелось выжить. Их огонь ещё не горит. Но я его зажгу. Мы вместе зажжём, Эдриан. Моё Перо. Оставляю их и отправляюсь в сотый раз перерывать кабинет в поисках дневника. По-прежнему не могу его найти, и меня разбирает злость. Неужели Кастелланос мог за такое короткое время вскрыть сейф и достать дневник? Он не должен был успеть. Или?.. Неужели я напрасно ему доверял? Это слишком обидно. Вот подлец! Не могу контролировать свою злость, бью кулаками по столу. И что же теперь делать? В комнатах моих записей нет, я прошерстил их не один раз. Здесь теперь полный беспорядок. Надо будет вызвать уборщицу. Но это позже, сейчас нужно как-то что-то предпринимать. Я с этой суматохой даже пропустил приём у психотерапевта. Необязательное посещение, но оно — одна из важных деталей, поддерживающих мой безупречный образ. И мне нельзя терять форму. За моими окнами ещё не звучат полицейские сирены, детектив тоже не звонил. Либо дневник действительно не у него, либо он по какой-то причине не стал меня сдавать. Но что из этого правда? Как мне понять? Голова раскалывается ото всех этих мыслей. И особенно от недосыпа. Мне нельзя нарушать распорядок. От этого всё начинает рушиться. Хаос. Мир сходит с ума. Мне просто необходима упорядоченность во всём. Всё должно идти согласно плану от начала к концу. Пытаясь не поддаваться панике, я судорожно хватаю лист бумаги и начинаю набрасывать план действий. Мне нужно… знать, что и как делать. Руки трясутся при мыслях о грядущем хаосе. Наказание? Неясность? Беспорядок? Не могу больше ждать, скидываю пиджак и наливаю в таз горячую воду. Ползаю по комнатам, выдраивая пол. Не успокаиваюсь, пока не заглядываю в каждый угол и не убеждаюсь, что дневника там нет. Отодвигаю от стен шкафы, переворачиваю диванные подушки, стаскиваю коврики в один угол. Нигде нет. Эта мысль вселяет в меня настолько дикий ужас, что силы уходят в мгновение ока. Помню только, как заваливаюсь на ближайший диван и обнимаю подушку. Дальше просто отрубаюсь.