Кукловод любит нас всех

Неделя. И за это время ничего. Детектив звонил пару дней назад справиться о новостях. Его голос звучал подозрительно. Или он у него всегда такой? Спрашивал про меня, про мои дела. Зачем бы ему это? Нет, он вроде всегда спрашивает. Из вежливости что ли? Мог он взять дневник, прочитать его и ничего не понять? Чёрт… Понемногу возвращаю жизнь в прежнюю колею. Уже не пренебрегаю сном, навёл порядок в комнатах, расправился с накопившимися заботами. Наблюдаю за марионетками в оба. Они суетятся, но не могу понять почему. Эдриан переворачивает вверх дном вещи в комнатах дома, совсем как я несколькими днями ранее. Меня это беспокоит лишь по одной причине: если слишком много времени будет уделять прихожей — то… Но у него сообразительности не хватит, не должно хватить. Чёрт, да он же Перо, конечно, он догадается рано или поздно. Ну и ладно, ему этот факт всё равно ничего не даст. Да и мыслительный процесс у него сейчас сосредоточен на другом. Он ищет какие-то клочки бумаги, обсуждает их то с Джимом, то с Джеком. Что это ты, Перо, на двух брёвнах устоять пытаешься? Мне-то всё равно, а вот эти ребята принимают всё близко к сердцу. Так что тебе всё равно не удастся. Придётся выбирать между старшим и младшим Файрвудами, которые даже в одной комнате находиться друг с другом не могут. Интересно, кого же из них выберешь ты? Что я думаю ты бы выбрал? Конечно, Подполье. Ты ведь огонь, тебе незачем гасить своё пламя смиренным раздумыванием над смыслом моего учения. Оно течёт у тебя в крови, ты живёшь свободой, ты стремишься к ней с рождения. И всё в тебе говорит об этом. Когда я увидел тебя, то понял, что не ошибся. Потому что я узнал в тебе те черты, которые искал. Они были известны мне уже давно. Не знаю, откуда, но это только придаёт мне уверенности, что моё Перо был послан мне самим провидением. Только сейчас замечаю, как он сдаёт кровь для испытаний. Первый раз даже отставляю кружку и протираю глаза. Не из ладони, как все, и даже не из пальцев, он использует предплечье. Прямо из вены. У него почти всегда над локтём жгут. Он серьёзно такой идиот или что? Так разбазаривать кровь… Есть, видно, всё-таки у моего Пера какой-то изъян, да вот только не могу взять в толк какой именно. Ничего страшного. Все мы несовершенны. Но только не я. Делаю ему замечание. Он на секунду отрывается от изучения очередного смятого листка с каракулями и спокойно отвечает, что ему необходимо беречь пальцы и ладони. Для чего это, интересно? Давай, рассказывай. Он кивает на скрипку, лежащую тут же, на диване в гостиной. Не предмет для испытаний, старая и испорченная. Настоящая. Джону принадлежала. Смотрю на то, как он берёт её, чтобы переложить на другое место, со смешанными чувствами. Если мне так не хотелось, чтобы кто-то на ней играл — стоило оставить здесь, на моей половине. Но я не рассчитывал, что среди марионеток окажутся музыканты. Тем более Перо. Было бы забавно, если бы он на дудочке играл… Сегодня специально нарушаю распорядок дня, чтобы посмотреть лично. На дворе ночь, свежий ветерок раздувает шторы на окне; полуночная прохлада, оказывается, такая бодрящая и волнующая. Облокачиваюсь на подоконник, выглядываю. Звёздное небо кажется лежащим на дне большой перевёрнутой чаши с каменными краями — стенами особняка. От её бесконечности, усеянной алмазными блёстками, у меня начинает кружиться голова. Вдыхаю полной грудью и возвращаюсь на пост. Ветер надувает шторы, из-под них словно рвутся призраки, желающие обрести свободу, явиться из потустороннего мира. Но до конца им не воплотиться. Нет оболочки. Лишь безмолвно выдуваются под тканью размытые черты. Помню, в самом начале оставаться одному в огромном особняке было несколько… жутко. Но я привык к этому. Мне нравится иллюзорное одиночество. Я чувствую себя хозяином дома, распоряжаюсь комнатами и своим временем как хочу. Моя свобода. Эдриан сидит в гостиной, держа скрипку на коленях. Что-то в ней настраивает, подправляет. Кажется, действительно соображает в этом. С нетерпением жду, когда он закончит с приготовлениями. Умение обращаться с инструментом завораживает, как и осознание того, что он знает, для чего нужны все эти струны, колки… что он чувствует внутреннее устройство, даже такое неуловимое, тонкое. Он знает, как это приручить. Точно так же завораживает мастерство Джима, работающего, наоборот, с чем-то материальным, но не менее загадочным. Так уверенно порхают руки доктора над очередной раной, накладывая ровные стежки. И всего одна ошибка может стать роковой. Эдриан долго готовится, но в одну секунду распрямляется, быстрым но невероятно точным и уверенным движением приставляет скрипку к плечу. В следующую секунду смычок уже порхает по струнам, извлекая из них тонкую, прерывающуюся поначалу мелодию, разворачивающуюся в протяжную песню, а я сижу открыв рот. Ничего подобного мне видеть или слышать раньше не приходилось. Музыка затапливает сначала уши, а потом и всё моё сознание, будто самый настоящий гипноз. От его движений не отвести взгляд, они завораживают, некогда моргнуть — важно не пропустить ни одного мгновения, когда смычок касается струн, увлекая их за собой в песню, в танец его тонких аристократических пальцев и руки, управляющей каждой нотой, каждым звуком, сплетая их в еле уловимое, от которого никуда не деться — сияние музыки. Сколько я сижу так, позабыв обо всём, не сводя глаз с Эдриана, играющего на скрипке? Мне не впервые видеть музыкантов, тем более скрипачей. Джон учился играть на скрипке, и я иногда наблюдал за его попытками справиться с инструментом. Но если у него и получалось, то ему не хватало гармонии, уверенности, души и… огня, временно заснувшего под звуки мелодии, послушно потёкшего по венам, вытягивающегося в струны, чтобы сплестись с нотами в живительное дыхание звука. Через наушники слышно не идеально, даже плоховато. Вживую это наверняка лучше. Так лучше, что и представить невозможно. Если бы я мог спуститься и послушать… Но я никогда не хожу к ним, вниз, не пересекаю черту. Это словно зайти в зоопарке в вольер. В любую минуту тигры набросятся на руку, их кормящую, и растерзают. А брать с собой оружие… Нет, я точно не смогу никого ударить или зашибить. Да и калечить своих кукол — моё самое последнее желание. Не хочу этого. И ни я, ни кто другой не посмеет сломать хоть одну из них. Это тоже посягательство на свободу. Эдриан играет часа два, и всё это время я сижу и слушаю, несмотря на то, что глаза слипаются, а часы, выделенные для сна, утекают быстрее, чем я моргаю. Может, завтра я всё-таки решусь? Не знаю… Это слишком проблематично, но так хочется послушать вживую, ощутить воздействие его музыки на себе. Блажь какая-то. С ней необходимо справиться, как и со всем остальным. Устало потираю глаза и отключаю систему видеонаблюдения. Сил хватает только чтобы доползти до тахты и завалиться на неё. В комнате тихо и почти темно, слабый свет звёзд рассеивает тьму, мягко растворяя её абсолютность. Ночной ветер врывается в окно, вдыхая призраки ушедшей жизни в полупрозрачную мерцающую ткань. Ночные звуки, долетающие издалека, убаюкивают меня, а усталость только помогает провалиться в сон. Открытое окно было лишним, это я окончательно понимаю, когда просыпаюсь. Голова тяжёлая, в горле противно першит, ещё и насморк. Будильника я не слышал, неужели не завёл? Или автоматически отключил в полусне? Сложно понять. Вставать не хочется, но надо. Кто же ещё присмотрит за ними? Разрешит все их проблемы, успокоит во время споров? У моей работы свободный график, но совершенно нет выходных. Вся моя жизнь посвящена их обучению. Хороший учитель не покидает своих учеников в трудные времена. А кто знает, когда они могут настать? Закрываю окно, попутно шмыгая носом. Нет настроения ни молоть кофе к завтраку, ни включать музыку. Впервые за долгое время ем в полной тишине. Это несколько давит на уши, непривычно. Приходится чем-то занять мысли, и я невольно начинаю снова думать о происходящем в особняке, но против воли возвращаюсь к брату. Сейчас я чувствую на него обиду. Где он, чёрт побери? Джон, я так устал, может, пора тебе появиться? После завтрака первым делом просматриваю записи с камер. Ничего интересного вроде не пропущено. Джим занят пациентами, Джек корпит над своими тетрадями, Билл дымит в подвале. Что-то курит он в последнее время больше, чем пьёт. Непорядок. Неужели у него заканчиваются запасы? Нужно их пополнить. А затем я вижу нечто такое, что выбивает меня из колеи и заставляет гадать, что вообще происходит. Я не удивлён, увидев Дженни рядом с Эдрианом, пусть это и несколько раздражает. Не для того она здесь. Что она так цепляется за него? Неужели ей недостаточно собственного огня, чтобы гореть самой? Ей нужен этот… Огонёк. Это прозвище ему тоже подходит. И даже сдерживает. Это всего лишь запись, а потому я не могу вмешаться и просто наблюдаю, как он затаскивает её в душевую кабинку прямо в одежде. Закрывает дверцу и пускает воду на полную мощность, прямо на них. Последнее, что я успеваю заметить — искреннее недоумение на её лице. Потом их обоих скрывает мутное стекло, и я могу различить только замершие смутные силуэты. Сначала ни черта не понимаю, но потом вижу, что он склоняется к её уху. И вот здесь мне уже хочется расколотить ещё одну кружку. Наглец! Так дерзко обсуждать свои тайные планы! И прямо перед моими камерами. Знаешь, Перо, как бы сильно ты мне ни нравился, и как бы я тебе ни симпатизировал, тебе нужен контроль. Нужна твёрдая рука. Если подуть на пёрышко — его подхватит струёй воздуха, метнёт вдаль. Без курса. Без направления. Как повезёт. Сложно водворить его на нужное место, даже прилагая все усилия. Необходимо слишком много попыток, необходимо попусту тратить силы. А цель будет лишь маячить вдали, недостижимая и иллюзорная. И как быстр и лёгок результат, когда перо водворяет на место уверенная рука Кукловода. И я, хоть и не хочу, но должен наказать его. Мне неприятно самому, но это ради твоего блага, Перо. Если я не буду тушить твой слишком разгоревшийся огонь, то рано или поздно он обернётся пожаром. Анархия — это не свобода. Это безумие. Бесконтрольно бушующим пламенем ты, сам того не желая, выжжешь всё вокруг. Первые жертвы — те, кто дороже и ближе всего. И только в конце, когда не останется уже никого, он испепелит дотла, изнутри, тебя самого.