Кукловод любит нас всех

Сегодня мне возразила Дженни. До сих пор воспринимаю этот факт как нечто из ряда вон выходящее. Трудно вообразить или даже представить её такой… было. До этого дня. В последние недели всё меняется буквально на глазах. Не за всем успеваю уследить, ещё и простуда эта… Приходится тратить силы не на то, чего я хочу на самом деле. И временами это всё больше выводит из себя. Стараюсь не срываться на марионетках, но иногда они всё же попадаются под горячую руку, как Дженни сегодня. В какой-то степени она и сама виновата. Я — их учитель. Я выдаю им задания, которые необходимо выполнить, чтобы хотя бы на шаг приблизиться к главной цели. Даже если суть задания — помощь в достижении свободы другим. Особенно в этом случае. Помоги товарищу, а потом и он подсобит тебе. Что же ты, Дженни? Ты же всегда стремилась помочь всем в этом доме. Всем, кому могла или кому не могла. Похоже на бунт, но не против того. Когда я отыскал её, наконец, хорошо запрятанную, тихую, робкую, похожую на безмолвную тень, то даже не предполагал, что она будет как-то участвовать в моём основном замысле. И только в особняке она начала оживать. Я ведь её не с этой целью сначала сюда привёз, не столько ради неё самой старался. Никогда не вглядывался в неё раньше, считая невзрачной простушкой. Но мне приходится воскрешать свои впечатления, чтобы увидеть её с новой стороны. Потому что теперь даже в прошлом она видится мне иначе: не испуганной куклой с неживыми глазами, а выгоревшим, оставшимся после растопки камина деревом, когда под чёрным и обугленным панцирем, внутри, виден отсвет ещё не погасшего пламени. Оно почти мертво, оно погибает в алом всполохе без живительного кислорода и, кажется, готово затухнуть совсем. Но это можно проверить, подув на тлеющие угли со всей силы. И они вспыхнут. Ещё как вспыхнут! Разгорятся взметнувшимся огнём в последний раз. Вот это-то меня и беспокоит. Мне не раз доводилось наблюдать за этим в детстве, когда мы с Джоном, как завороженные, сидели перед камином в гостиной и, затаив дыхание, наблюдали за отцом, ворошившим кочергой рассыпавшиеся в золу поленья. Они казались ещё достаточно крепкими, цепкие острые оранжевые пальцы огня плясали на них, подпрыгивая всё выше и выше, обещая гореть ещё очень долго, но неосторожное прикосновение кочерги — и пламя умирало, захлёбываясь золой. Не оставалось ничего, кроме пепла. Как же всё может обратиться в ничто?... И она много раз сидела там, рядом с нами, смотрела на алые блики и улыбалась, а их отсветы плясали в её глазах. Так странно, как сильно глаза в эти моменты похожи на стекло — застывший мёртвый воздух — но через стекло это, дрожащее, влажное, в такие мгновения можно увидеть всю душу. Тихая и послушная тогда, безжизненная и скучная ещё пару недель назад, сейчас она не боялась поднести пальцы к огню. А тогда невольно ахала и прикрывала рот ладошкой, стоило Джону попытаться вытворить какой-нибудь впечатляющий фокус, что позволяется лишь старшим братьям. Из пепла может родиться только одно живое существо — птица феникс, пламенеющая всем своим естеством. И в пепел оно же и возвратится. Да не будет так. Странно наблюдать за ней во время нашего разговора. Не могу достаточно сосредоточиться, чтобы одновременно вести его и не пытаться всё обдумать. А обдумать-то надо. Что же мне ей отвечать? Всё началось с того, что я попытался дать ей задание. Именно попытался. Да где это вообще видано, чтобы марионетка ещё и выбирала, какое из моих поручений ей выполнять, а какое нет? Тем более она, та, кого раньше я и не мыслил брать в расчёт. Потому и позволял бездельничать на кухне и заниматься своими хозяйственными глупостями, удобно ведь, что кто-то кормит всю эту ораву. Но я учту свою ошибку. И всё запомню. Задание заключалось в том, что ей нужно было забрать как-нибудь, открыто или тайком, неважно, у Джима часы его отца и отнести их Джеку. Это бы оживило обоих Файрвудов и отвлекло от той ерунды, которой они занимаются сейчас вместе с Пером. С каких это пор Джек и Джим, игравшие в гражданскую войну с самого прибытия в особняк, действуют вдруг заодно? Приходится каждый день выдумывать им новые поручения, чтобы занимать делом и держать друг от друга подальше. Достаточно организовать хорошие проблемы каждому из них, чтобы они тут же забыли друг о друге. А ведь ваше ещё даже толком не заключённое перемирие так хрупко, братья. Вы наедине и слова толкового друг другу не скажете, вам всегда нужен посредник в виде Пера, иначе вы и не можете, верно? Я наблюдал за вами вчера утром, когда вы пытались что-то вместе искать в подвале. Сначала всё шло гладко, как и бывает в таких случаях. Ещё свежи воспоминания об общей цели поисков, ещё неловкость и напрягающее молчание возможно скрасить этикетными разговорами о погоде, о здоровье, о делах. Потом вы уже недовольны сами собой за то, что всё выходит вкривь и вкось, но преобразовать злость в полезную энергию не в ваших силах, а потому вы просто выплёскиваете её на всех вокруг. И стоит одному из вас допустить малейшую оплошность, ошибиться — и другой уже обвиняет братца во всех грехах, мыслимых и немыслимых. Какая же радость в критике самого себя? Только ближнего своего, самого обожаемого ругай и изводи. Ненавидим мы, как правило, больше всего тех, кого любим. Сжигаем обожаемых грешников на костре, утопая в слезах от умиления и крича во всё горло о спасении души их. Только так и творим для них благо. Через боль. Чего же добиваетесь вы, Файрвуды, еле сдерживаясь, чтобы не вцепиться друг в друга? А ведь и подрались бы, а? Из-за пустяка глупого — медлительности осторожного старшего, который тут же не преминул обвинить младшего в излишней паранойе с его вечными тетрадными записями, тоже попал по больному, а дальше удар за ударом и понеслась. И как же ловко разнял и утихомирил их Перо. Пристыдил, можно сказать. Я даже не успел вмешаться, хотя, честно признаться, не больно-то этого и хотел. И ведь по сути сказал то, что не оформившимися до конца образами крутилось у меня в голове последние пару месяцев. «Стоит ли вся ваша ругань и ненависть вашего удовлетворения?» «Вы же братья». «Если с одним из вас что-то случится после такого, что почувствует второй?» И от этих слов сразу затухает Джек, выглядя виновато и от того сердясь на себя, что вызывает на его лице забавную бурю постоянно сменяющихся эмоций. Джим же и вовсе прячет взгляд. Это ведь ты его сюда притащил. Что же ты будешь делать, если он и правда погибнет? Давиться чувством вины? А Эдриан знает, что говорить, на какие рычаги надавливать. Искусный манипулятор или богатый личный опыт? В моём досье на него такого нет. В нём вообще почти ничего нет — его жизнь будто чистый незапятнанный лист. Да я и не стал ей особо интересоваться, совершил стандартную проверку, чтобы не нарваться на опасного психопата или полицейского — и достаточно. Гораздо важнее была внешняя форма, судьбоносно подвернувшееся мне имя. Но иногда я по-прежнему задумываюсь об этом противоречии. Разве может этому человеку принадлежать такая пустая и ничем не выделяющаяся жизнь? Пусть такие, как он, изгои, и прячутся где-то вдали от сборища омертвевших людей, но яркий след они за собой должны оставлять вопреки. Да, жил где-то в съёмной квартирке, наполненной старыми поддержанными вещами; да, не кричал во всё горло о своём презрении к окружавшим его мертвецам; да, просто играл по ночам на скрипке, живя в своём, отдельном мире, недоступном их жадным глупым взорам. Неужели на этом всё? Нет, Перо, меня тебе не обмануть. Я-то знаю: ты не так прост. И даже если твой огонь по-настоящему заполыхал лишь здесь, в особняке, до этого ему всё равно полагалось вызревать долгие годы твоей жизни. И мне необходимо знать. Хотя бы о том же брате. Об этом я у него и спрашиваю в тот же миг, как он покидает подвал. На этот раз Перо даже не останавливается, торопливо поднимается по лестнице, на камеру не косится. — Был… Есть, — бросает он слишком коротко, с неохотой, но и порываясь ещё что-то добавить. Что ж, я помогу вытянуть это из тебя, даже если придётся использовать для этого клещи. Воображаемые. — Старший или младший? — Младший. — И где же он сейчас? — В большой беде. — А ты тут. — А я здесь, — соглашается он, останавливаясь в прихожей и всё-таки взглянув в камеру, — как раз там, где надо. Все вы как раз там, где надо; я уж постарался, собрал в мою школу учеников, талантливых и не очень. Сейчас они все ещё совсем зелёные, только в начале пути; они ещё не могут распространять свободу среди других, им самим приходится бороться за неё. Но зато у них теперь есть Перо. С ним, конечно, ещё много работы, много придётся переправлять, но он действительно меняет баланс, будит почти омертвевших кукол, заставляет, наконец, сплотиться, а не играть в крысино-птичьи войнушки. Ты молодец, Перо, но тебе нужно стать ещё лучше. Его скрипка лежит у меня на коленях, безмолвная и неживая. Дотрагиваюсь до лакированной поверхности, до грифа, очерчиваю контуры. Она молчит, красивый кусок дерева, правда, такой изящный. Дёргаю легонько за струну, прислушиваясь к чуть недовольному мягкому звуку, что она издаёт. Не нравится, что отобрали у «хозяина»? Ничего, потерпишь. И он тоже потерпит, не маленький. А мне хочется прикоснуться к вещи, издающей те волшебные звуки, что я слышал. Да вот беда: без искусного скрипача она ничего не стоит. Потому я откладываю её в сторону и тянусь за очередным пузырьком с лекарством. Чёртова простуда пока не желает сдаваться, но и я прекращать с ней войну не намерен. Наверное, стоило сохранить запись его игры на скрипке. Что ж я сразу не догадался, не пришлось бы сидеть по ночам. Ничего, зато теперь соображу. Это всё чёртова музыка… околдовывает. Стоит ей зазвучать — и все мысли заполняет только мелодия. Она поглощает с головой, не отпускает ни на секунду, будит непонятные чувства, которым я не могу дать названия. Сколько музыки не переслушал, эта чарует сильнее всего. И твой талант, Перо, лишь ещё одно подтверждение твоей удивительности. Можно понять, почему они тянутся к тебе. Ты — та сильная личность, тот, кому необязательно быть лидером, чтобы собирать марионеток вокруг себя. Они готовы идти за тобой и делать всё лишь потому, что хотят быть причастными к творящемуся. Это заставляет их собираться с силами, пробуждать в себе внутреннюю свободу, преображаться. Даже Дженни становится не слишком похожа на себя саму. Подумать только — возражать мне! Отказаться выполнить задание самого Кукловода. Я её в качестве наказания прогнал пару раз по всем комнатам. Кажется, ей не слишком понравилось, особенно из-за того, что раньше она сидела с утра до ночи в своей кухне. Нечего ныть и жалеть себя. Назвалась марионеткой — будь готова соответствовать. Ещё как уйдёт за ним в Подполье… Джону бы это не понравилось. Может, сказать ей об этом? Так она до сих пор не помнит. Напомнить? Нужно об этом подумать на досуге. Снова дотрагиваюсь до скрипки брата. Предательница. Как упоительно ты пела в чужих руках. Разве ты не должна была уколоть ему ладони и изрезать пальцы? И он бы играл даже так и играл бы ещё лучше. Намного лучше, чем ты, Джон. Думаю, тебе-то она точно больше не нужна, раз ты даже за ней не пришёл. Как не нужен и непутёвый брат. Неужели ты отказываешься дать мне ещё один шанс? Я вырос, я больше не похож на неразумного ребёнка. Мне пришлось многому научиться. Приди и посмотри на то, что я создал для тебя. Ты останешься доволен. Ты поймёшь, на что я способен, и вместе мы добьёмся большего. Несмотря на то, что скрипка вызывает во мне ненужные воспоминания, я не убираю её. Она так и остаётся лежать на столе среди листов с записями и чашкой с дымящимся кофе. А я наблюдаю за реакцией её хозяина. Он недоволен, явно недоволен тем, что лишился своего любимого инструмента. И понимает, понимает ведь за что! Потому до сих пор ни одного требовательного или недовольного взгляда в камеру или обращения. Знает кошка, на чьё мясо позарилась. Вместо этого он пытается не обращать внимания на происходящее. Но я-то вижу, что он не может успокоиться. Даже в комнате не способен усидеть на месте, то и дело вскакивает и начинает ходить из угла в угол, либо измеряет шагами коридоры. То здесь, то там остановится и начинает стену рассматривать. Причём в таких местах… неудобных. Где действительно можно что-то разглядеть. Да что я в самом деле, это всё морок, моя подозрительность. Мне просто слишком кажется. Я повторяю себе это снова и снова, наблюдая за тем, как Эдриан шатается из комнаты в комнату. Рассматривает игрушки в детской, изучает обложки от фильмов в кинотеатре. Но что они могут ему рассказать? Для него они — лишь пустышки. Не даю никаких заданий, не заставляю проходить испытания, не разговариваю с ним, никак не комментирую. С моей стороны — молчание. И он злится, это хорошо заметно. Как бы ни пытался это скрыть. То злость, то растерянность и непонимание сменяют друг друга в чехарде эмоций на его лице. За ним слишком интересно наблюдать. Меня привлекает в нём всё, не могу оторваться. Другие марионетки уходят на второй план. Это не слишком хорошо, так не должно быть. Нужно взять себя в руки и заняться работой, вон новая поставка продуктов на носу, с ней нужно разбираться. Перекладываю листы, лежащие рядом со скрипкой, стараясь не задевать её. Пара страниц падает на пол и скрывается под столом. Нужно в следующий раз купить хорошую тетрадь. Не для дневника, нет, не собираюсь снова наступать на те же грабли. Я пока без понятия, куда он подевался, но создавать новую, ещё более опасную улику… Нет уж, увольте. Не настолько я дурак. Но как же выяснить, где он, как же найти его? Чёрт… Неужели снова весь дом перерывать придётся? И ведь найдётся потом в каком-нибудь дурацком месте на самом виду. От одной мысли о новых поисках у меня вырывается недовольный стон. Хаос. Беспорядок. Ненавижу. Чтобы справиться с этим, снова принимаюсь за уборку на посту. Достаю смятые листы из-под стола, раскладываю их по ящикам, бережно откладываю скрипку подальше, защёлкиваю запоры на футляре. Прикрываю глаза и провожу кончиками пальцев по чуть шершавой мягкой обивке. Приходится заставить себя отложить её. Я потом к ней вернусь, чуть позже, сейчас нужно заняться моими любимыми игрушками. Живыми, а от того требующими к себе больше внимания. За ними легче следить: они начали кучковаться. Теперь делают это осторожнее, но я всё равно подмечаю, кто к кому и с кем идёт после разговора с другими. Вы допустили огромную ошибку ещё в самом начале, когда собрались все вчетвером. Даже не представляю, как вам в итоге удалось бы меня убедить. Вы у меня все как на ладони. И пусть я не слышу ваших слов, но зато знаю все ваши помыслы. Вы слишком предсказуемы. Да по вашим лицам всё прочесть можно. Вы ещё такие наивные, и от этого я только сильнее вас люблю. Всех вас, даже самых безнадёжных. Ибо кто же направит вас на путь истинный, если не я? Подполье и последователи для меня не имеют никакой ценности, мне интереснее те, кто в них входят. Когда-нибудь я упраздню эти их фракции, да я их и не признаю. Джек с этого особенно бесится. Забавно наблюдать за ним в эти моменты. Ещё одно прекрасное развлечение. Но ещё интереснее смотреть на его неуклюжие попытки взаимодействовать с братом. Вправить-то мозги Эдриан им вправил. Ну а дальше-ка, ребята, давайте сами. Вон даже Дженни мне заявила, что отказывается вас ссорить. Но это не помешает мне придумать несколько заданий, чтобы держать вашу четвёрку смертников на расстоянии друг от друга. Для Дженни — ещё пара кругов по дому, Перо отправлю искать бинты для Джима в кинотеатре, Джеку стоит проверить трубы в ванных, доктору… лучше обновить свои знания в библиотеке. Вот и всё. Все при делах и не контактируют. Осталось только оповестить об этом самих счастливчиков. Для этого ищу их по всем комнатам, когда стоило бы сразу заглянуть в гостиную. Ближе к вечеру туда, к камину, где светлее, где теплее, стягивались часто жильцы дома, разбегаясь по разным углам, чтобы случайно не пересечься с собратьями из другой фракции. Эдриан после своих метаний забился в угол, на кресле рядом с ним — куда уж без неё — на подлокотнике примостилась Дженни; она прислоняется к его плечу, уткнувшись лицом ему в свитер. Чистый мазохизм, не так ли? А, нет, всё так, как я и думаю: они тихо переговариваются на фоне оживлённого разговора последователей, оккупировавших диван у камина. Алиса, казалось, тоже в нём участвующая, то и дело косится в угол, на подпольщиков. И здесь ты, ну надо же. Да вы, мисс Грин, настоящий сталкер. Хлопок двери — и включается ночной режим. — Ну простите, блин, — говорит Джек, который и стал виновником произошедшего. Уверен, все их недовольные взгляды только на нём, пока он торопливо, кое-как, едва не попав в ловушку, проходит испытание почти в полной тишине. На его лице читается мимолётное облегчение, когда свет снова загорается. Он старается незаметно прошмыгнуть в угол, к Перу. Его движения мельтешащие, быстрые, осторожные, напоминающие крысиные настолько, что я даже почти вижу тонкий изогнувшийся хвост, мелькнувший за ним в толпе. Он быстро оглядывается, прежде чем юркнуть к креслу и, облокотившись на его спинку, склониться к заговорщикам. И снова я не могу разобрать ни слова из того, о чём они говорят, из-за шума собравшихся неподалёку подпольщиков. Они увлечённо режутся в карты, сопровождая игру мухляжом и руганью. Их крики выполняют превосходную роль завесы для тихого, почти шёпотом, разговора. И пусть они скрывают от меня смысл слов, им не под силу спрятать лица. Серьёзные, сосредоточенные, они говорят сами за себя. Ещё один просчёт, уже почти роковой. Ошибка за ошибкой. Вы меня так скоро совсем разочаруете. И даже когда на Джека снисходит озарение, не стараетесь скрыть эмоции. Чёрт, да что он такое им говорит, что Эдриан подаётся вперёд, не сводя пристального взгляда с крысиного короля. Помню, Джон тоже умел так удивляться, сейчас Перо невольно напоминает мне его, и от этого всё внутри переворачивается. Всё кажется неправильным, ненужным. Всё в мире не так, как должно быть. Вот почему я здесь и делаю это. Чтобы исправить всё, чтобы ни с кем больше это не повторялось. Но как же иногда тяжело тянуть это в одиночку. Да, у меня тут целый особняк учеников; живых кукол, с которыми можно поболтать, когда душе угодно. Но это не то. Это всё не то. Я здесь, по ту сторону, и мне нужен кто-то ещё, чья-то поддержка. В такие минуты я ещё сильнее обижаюсь на него. За что ты так со мной, Джон? Мы же братья, нам нужно держаться вместе. Или все старшие братья и должны быть такими? Ты, Эдриан, Джим… Вы все как-то слишком быстро забыли. Но ведь в детстве всё было иначе, я помню. Это всё они виноваты, люди вокруг. Они создали убийцу наших родителей, они забрали тебя и продолжали издеваться даже там. Да жив ли ты ещё? Нет, я знаю, что жив. Это всё бред, мои мысли. Мне только нужно взять себя в руки. Слишком поздно я нажимаю на запись, да и нечего уже записывать, они почти закончили; обо всём, видимо, договорились. Нельзя с них теперь глаз спускать, не забывать держать подальше друг от друга. Я им столько заданий надаю… не продохнут. Даже до комнат дойти сил не будет. Джек остаётся в кресле, я же подстерегаю сладкую парочку на выходе из гостиной, чтобы не медля развести их по разным углам особняка. Слишком лёгкая у вас жизнь, ребята, не кажется? Думаю, ничего им на самом деле не кажется, и вряд ли они об этом размышляют. У них головы ерундой забиты. Я невольно медлю, прежде чем начать говорить самому. Интересно хоть немного узнать, что творится в их бестолковых (ладно, не совсем) головах. Медлю ещё потому, что замечаю Алису, подорвавшуюся с места буквально в тот же момент, как за Эдрианом и Дженни закрывается дверь. А они далеко не отходят, останавливаются тут же. Решаю не мешать неловкому столкновению; и, наблюдая, как Алиса протискивается к выходу из гостиной, краем уха слышу голос Дженни: «Что с тобой? Ты сам не свой последнее время». Всё в доме само не своё в последнее время, рыжее солнышко. Если бы ты ещё это смогла заметить… «Что-то не так последние пару дней», — начинает Перо, но тут дверь в гостиную почти ударяет его по спине — ему удаётся ловко увернуться. Алиса замирает, непривычная растерянность на её лице доставляет мне достаточно удовольствия, чтобы уже не желать тут же спустить на них пару гирь. Тем не менее, занять их чем-то надолго полагается. — Это хорошо, что вы здесь все вместе собрались, — говорю я. — Не надо выискивать вас по всему дому. Для каждого из вас у меня есть особое поручение. Моё предложение, как и ожидалось, не встречает на их лицах радости и должного энтузиазма. Даже, пожалуй, у Алисы. — Перо, тебе не кажется, что ты топчешься на месте? Тебе пора в новую комнату нос сунуть, а ты ещё с детской не разобрался. Ты ещё здесь? А должен уже подниматься по лестнице на второй этаж. Он в ответ сверкает глазами, но ничего не говорит, покорно следует к лестнице, Алиса провожает его сожалеющим взглядом. — Мисс Уоллис, с вас полный и подробный список оставшихся продуктов. Давно пора навести ревизию. Не теряйте время. Алиса, для тебя особое задание. — Правда, Учитель? — с придыханием спрашивает она, устремляя взгляд в камеру. Но что-то не так уж и радостно ты звучишь, Алиса. Или мне кажется? — Отправляйся в кухню. Кто-то же должен приготовить ужин, пока мисс Уоллис занята. Так что иди с ней. Картошки начисть, морковки. Помидоры свари. Готов поклясться, она сейчас по цвету как эти самые помидоры и есть. Интересно, от злости или от стыда? Неважно, главное — держать их всех на расстоянии друг от друга. Не давать пересекаться. Или сделать ещё проще — посеять между ними непримиримую вражду, расколоть на две группировки или даже больше. Нет, ребята, быть заодно для вас слишком опасно. А дальше — ещё опаснее. Я должен сделать это, пока не стало поздно.