Кукловод любит нас всех

Рыбки в аквариуме медленно плавают по кругу, натыкаясь толстыми лбами на стекло и деревянные кораллы, украшающие дно. Не понимая, что произошло, и что им мешает, они шлёпают губами, разевают их в немом вопросе. Люди вокруг меня напоминают этих рыб. Не замечая, они плавают в своих аквариумах, всё их внимание — на удовлетворении потребностей общества. Почему не на их собственных? Да потому что они ужин свой спокойно съесть не смогут, если за это на них косо посмотрят соседи, имен которых они даже не знают. Вокруг нет людей — только тесная копошащаяся масса, озабоченная удовлетворением физической оболочки и желанием выделиться обилием разноцветных мятых бумажек. И за всем этим наблюдает кукловод. Один из них, оказавшийся хитрее всех. Но не умнее. Их власть — это деньги, тот же самый мусор, непрестанно убивающий всё живое в нашем обществе с момента их изобретения. А я всего лишь тот, кто старается замедлить процесс, попытаться спасти их жертвами немногих. Мои марионетки сейчас — слепые котята в моих руках, но они — мои лучшие ученики, пусть пока и не знают этого. Но я помогу им осознать, а потом и они начнут учить других. Цепная реакция. Необратимая. Думая об этом, я невольно ассоциирую их с первыми апостолами. Они несли спасительное учение, но люди сопротивлялись. Они хотели и дальше губить себя, не сознавая, в чём истинный источник их страданий. На них будут охотиться, их будут травить, угрожать, убивать… но они уже не сдадутся и научат других. И тогда всё будет не зря. Снова и снова я прокручиваю в голове эти мысли, картины будущего, открывающиеся моему воображению, пока секретарь не сообщает мне, что мой психолог свободен, и я могу пройти в кабинет. Обычно я приезжаю вовремя, стараясь не оставлять себе лишнего времени до приёма. Мои марионетки требуют к себе невероятно пристального внимания. Опасно оставлять их в одиночестве даже на час, но я должен играть свою роль. Должен допускать некоторые условности, чтобы защитить моих учеников, моё творение. Но это — нужная жертва. На неё я готов идти. Откладываю на тумбочку журнал, который прикрывал меня от любопытных взглядов, и по пути в кабинет настраиваюсь на приём. Психологи иногда могут быть слишком внимательны к проявлению мыслей на лице, к скрытым эмоциям и чувствам. Лучший способ обмана — поверить в то, о чём говоришь. Поэтому сейчас, переступая порог кабинета, я снова несчастный маленький мальчик, потерявший всю семью и преследуемый до сих пор страхами детства. Нужно ссутулиться, опустить взгляд и робко смотреть по сторонам. Этого хватит, чтобы создать нужное впечатление и не переигрывать. Не смотря на доктора Хилла, добираюсь до дивана и усаживаюсь, утопая в мягкой обивке и скрещивая руки на груди. Только после этого здороваюсь. Доктор Хилл смотрит на меня внимательно, будто уделяет мне мою порцию вежливости, но я прекрасно вижу, что он всего лишь старается меня просканировать. Нет уж, доктор, со мной этот трюк не пройдёт. Мы с вами знакомы недавно — всего около пары месяцев, но я думал, что за это время вам достанет ума кое-что, пусть и подсознательно, интуитивно, себе уяснить. Мне на руку ваша слепота, но мне не нравятся ваши попытки залезть ко мне в голову дальше, чем я намеренно пускаю вас. — Здравствуй, Сэм. Как твои дела? Его дежурные вопросы вызывают у меня лишь раздражение, но я терпеливо подыгрываю. И для начала скармливаю ему недавнюю историю с дневником и Кастелланосом. — Пару дней назад мне показалось, что в моём доме кто-то есть. Кто-то ещё помимо меня. Всё началось, когда я потерял свой дневник. Он завалился за мой рабочий стол, но я подумал, что его кто-то забрал. Ещё ночью мне мерещились подозрительные скрипы, шорохи… Ну вы знаете, все эти звуки старого дома. Я даже позвонил детективу Кастелланосу и хотел попросить его проверить окрестности особняка, но вовремя опомнился. Нет никаких причин для паники, но моя паранойя снова разгулялась. Он слушает меня внимательно, кивает головой, даже выглядит заинтересованным. Так мы и работаем: я подкармливаю его фантазии и профессиональное тщеславие фактами для размышления и симптомами, а он старательно их изучает, чтобы мне помочь. Пусть его голова всегда будет занята. Так намного проще. — И тебе показалось, что в особняк кто-то мог пробраться? — Никому не под силу проникнуть в мой дом. Только знание этого помогло мне образумиться. — Конечно, тебе нечего бояться. И всё же я повторю, что тебе нужно искать избавление от твоего состояния в источнике твоих страхов. Страхи — его любимая тема. О них он может рассуждать вечно, поэтому я его прерываю. — Мне казалось, разумным будет искать избавление от страхов в неопровержимых аргументах о их несущественности. Что нет причин бояться. — Нашему подсознанию, как ты и сам знаешь, не всегда присуще принимать логические объяснения. Особенно в тех случаях, когда они касаются психических травм, осмысления которых оно будет стараться избежать. И даже, что вероятнее всего, любой ценой. — Это не подходит для всех. — Человеческая психика подчинена общим законам своего строения. И они давно хорошо изучены моими предшественниками и коллегами. — А как же все их теории об индивидуальности? — У меня есть возможность доказать тебе неточность твоих суждений в данном вопросе. В чём причина твоего страха? Ответить на вопрос довольно просто: ты боишься возвращения брата. Боишься, что он вернётся и нападёт на тебя или причинит боль. Идея хорошая, просто прекрасная, и ей нужно воспользоваться. Но я не могу. Его слова жгут меня сильнее любого огня. В глубине медленно закипает ярость, но мне необходимо держаться. Однако нельзя так просто спустить Хиллу это с рук. Он должен знать своё место. — Джон не причинит мне вреда, — медленно и с холодом отчеканиваю я, смерив его пристальным взглядом. — Почему ты так считаешь? — Он мой брат. — Но события прошлого… — При чём здесь они? — на этом моменте мне уже не нужно играть возмущение, оно искреннее. И теперь держать себя в руках труднее. Но пока ещё возможно. — Многое в твоей жизни зависит, как ты и сам понимаешь, от этого трагического происшествия. Но больше всего тебе вредит то, как яро ты отрицаешь правду. Ты не можешь принять её, и оттого всё у тебя внутри идёт наперекосяк. — Правда? О какой правде вы говорите? — Ты, конечно, не одинок в своём неприятии. Это присуще многим родственникам, друзьям таких людей. Тебе сложно поверить в то, что сделал твой брат, с которым вы вместе росли с рождения. — Вы не посмеете. — Правда болезненна, но, только приняв её, ты сможешь двигаться дальше. Твой брат убил ваших родителей. Поэтому ты боишься. — Джон — не убийца, — цежу я сквозь зубы. Он хотел меня разозлить? Ему это удалось. Пусть радуется. Пусть. Но недолго. — Он — ошибка судебной системы. — Сэм, ты… — Замолчите. И не смейте больше никогда так говорить о моём брате. — Я твой психолог, а значит твой… — Правда? Это мы ещё посмотрим, захочу ли я снова встретиться с вами, — эти слова произношу, уже поднимаясь с дивана, и стремительно покидаю кабинет, завершив приём хлопком двери. Вот и ещё один спёкся. Кто просил его лезть в это и провоцировать меня? Чёртовы мозгоправы. Им лишь бы найти у человека слабое место, а затем тянуть из него деньги как можно дольше. Теперь завяжу с ними до сентября. А там, может, и насовсем с этим покончу. Эта часть отыграна неплохо. Я уже достаточно долго был хорошим мальчиком, чтобы теперь иметь право выдворить из моей жизни всех, кто мешает моим планам. Хилл и его сообщники до тошноты надоели мне ещё в детстве, когда издевались надо мной с помощью своих «новейших и эффективных методик». Они даже не ставили цель помочь мне, каждый из них из кожи вон лез, чтобы убедить меня, что мой брат — убийца. Но я-то знал, что это не так, поэтому все их попытки были напрасны, поэтому они так злились и выходили из себя в то время, как я ни на йоту не отходил от истины. В детстве я не мог отказаться от сеансов с психологами, к тому же Билл и Виктория всегда были на их стороне, они все вместе пытались вбить мне в голову их правду, очернить моего брата, заставить отречься от него. И будь я не так силён — я бы сломался. Но им не удалось. Я не помню лица убийцы — видел его лишь мельком. Но я точно знаю: это был не Джон. Он хотел защитить нас, а за это его упекли за решётку. И они заплатят. Кто-то уже заплатил. Рано или поздно расплата настигнет всех. Этот план был у меня на уме с самого детства. С самого мига, когда я пришёл в себя после трагедии и начал осознавать, что мне делать. Пришлось потратить много лет, чтобы всё обдумать и устроить. Что ж, оно того стоило. Думая об этом, я шёл по улице. Нужно было успокоиться, но мысли и воспоминания распаляли ещё больше. Машина осталась на стоянке, и я решил, что вернусь за ней позднее. Сейчас мне нужно проветриться. Пусть холодный ветер остудит мою горячую голову. А потом от меня потребуется трезвое решение, но я уже и так знал, каким оно будет. Доктору Хиллу предстоит отправиться восвояси. Я к нему ни ногой с этого дня. Вливаюсь в поток людей, спешащих по своим делам, смешиваюсь с ними. Не выделяться довольно просто — достаточно ничего из себя не представлять. Или иметь такой вид. Сейчас я — часть толпы, один из них, но в этой массе всё равно не могу не задыхаться. Она чувствует во мне то, что клеймит во всех опасных для неё людях изъяном, и пытается вытолкнуть. Но ей не удаётся. Вместе с людским потоком я двигаюсь к перекрёстку, перехожу на другую сторону, бреду куда-то, подчиняясь ему. И это так увлекает, что я не сразу слышу, как кто-то зовёт меня по имени, что уже само по себе странно. Ещё и голос женский. Выпадаю из движения, останавливаюсь, чтобы обернуться. Им теперь приходится огибать меня, а я замечаю в толпе Лили. Она махает мне рукой, явно прося подождать. У меня нет причин уходить, да и прицениться к ней надо, поэтому я спокойно дожидаюсь, когда она доберётся до меня. В ней ничего не изменилось с прошлой встречи — она будто сошла со страниц моих воспоминаний: оживлённая, с волосами, растрёпанными ветром, и пыльным скейтбордом подмышкой. На шее у неё наушники, и она улыбается точно так же. Она застывает рядом на пару секунд, а потом мы вместе выбираемся из толпы. — Ты знаешь, кто я такой? — этот вопрос задаю сразу же, едва мы сворачиваем на соседнюю улицу, более узкую и пустынную. — А если и знаю, то что? — с некоторым вызовом отбивается она. — Думаю, может, тебе интересны сказки и байки о том, как местные на ночь запугивают детишек мной и моим особняком. Она невольно делает круглые глаза — точно удивлена — и восклицает: — Ух ты! Но я всё равно не боюсь. Глупо бояться старого дома. — Никакой он не старый. Кто тебе рассказывает такую ерунду? — Я слышала, в нём заколочена часть окон, потому что в них нет стёкол. А одна половина настолько обветшала, что её пришлось замуровать, чтобы никто не пострадал. — Ну-ка, ну-ка, — прищуриваюсь я. — Это кто же распускает такие слухи? Предыдущую информацию она выкладывала с завидной храбростью и уверенностью, но тут начинает ковырять носком кроссовка асфальт и прятать глаза. А я невольно любуюсь. То, что надо. Совсем юная, ещё не успевшая заразиться равнодушием и мелочностью от взрослых, но уже переросла глупость и ребячество ровесников. Если она и не была рождена такой, то сейчас как раз удачный момент. Мне стоит задуматься о возрасте моих учеников, но это позже. Я бы с удовольствием обдумал некоторые открытия прямо сейчас, но было трудно одновременно сосредоточиться и отвечать Лили. От неё я узнаю, что сейчас сплетничают об особняке. Это довольно интересно слушать, хоть я и терпеть не могу сплетни. Но люблю посмеяться над глупыми домыслами местных обывателей. Они отчасти нужны мне, чтобы контролировать ситуацию. Чтобы видеть самого себя сквозь призму восприятия города и понимать, каким складывается мой образ, где я делаю ошибки. Всё это необходимо держать под контролем, как и марионеток в моём особняке. В основном моим осведомителем на этот счёт является Себастьян, а также реакция встреченных горожан, но и слухи помогают. В каждом из них обычно есть доля правды. Но лучше бы и этой правде быть всего лишь слухом. Лили же, на её счастье, частично развеяла прошлое впечатление. Тогда я даже не знал, что ей сказать, но сегодня она снова незаметно втягивает меня в разговор, и я уже сам не замечаю, как ввязываюсь в её бессмысленную болтовню. Она оказывается приятным собеседником. Не возникает ощущение неловкости, нет дурацких пауз посреди разговора… Для своих лет она достаточно сообразительна, это я вынужден признать. Идеальная цель: она именно того типа, который мне и нужен. Уже нет смысла делать дополнительные наблюдения кроме стандартных приготовлений, но и с ними мне не хочется спешить. И дело тут не в её отце — он лопух, которого достаточно легко провести. Думаю, мне просто стоит приглядеться к ней получше, чтобы удостовериться, что возраст — не помеха, и я нигде не ошибусь. Это очень важно, затруднений возникнуть в обучении не должно. Потому я и не спешу от неё избавляться, гуляя по городу. Мы вместе рассматриваем витрины, изучая ассортимент местных небольших странных лавочек, заглядываем в магазины, я даже покупаю несколько глупых вещей для марионеток вроде настольных игр. Но стараюсь не вызывать у неё ненужных мыслей по этому поводу. Вдруг она всё-таки болтлива. Около музыкальной лавки в глаза мне бросается объявление мастера, специализирующегося на довольно длинном перечне инструментов. Я невольно думаю о скрипке. Судя по тому, как на ней играл Эдриан, с ней всё более, чем в порядке. К тому же внешне она выглядит достойно. Но ко мне в голову всё равно закрадывается мысль о её проверке. Нет, не собираюсь ничем оправдывать свои поступки перед Райаном. Это интересно мне самому. Что бы он там ни думал. При Лили мне удаётся не выдать своего интереса — она и так чрезмерно внимательна сейчас ко всем моим словам и поступкам. Приходится отвлекать её всякой ерундой, которая интересна девчонкам её возраста. Наконец мы сворачиваем с этой улицы в небольшой переулок, а потом и на парковку у офиса психолога. Круг завершён. — Эй, — говорит Лили, — здесь подходящий асфальт. А ты когда-нибудь катался в детстве на такой штуке? Она демонстрирует мне скейтборд, и я отрицательно качаю головой. — Никогда не поздно попробовать, — замечает она, опуская свою игрушку на асфальт, и тут же вскакивает на неё. — Смотри, это не трудно. — Я вижу. Сначала она вполне серьёзно показывает мне несколько приёмов, потом начинает дурачиться. И снова, чёрт возьми, незаметно втягивает в своё веселье и меня. Не могу удержаться от смеха, да и не хочется. Это напоминает мне то, чего у меня никогда не было в её возрасте. Мало находилось охотников дружить с «тем странным парнем, чей брат пристрелил всю его семью», а потом я учился дома, где не было ни одноклассников, ни друзей, ни девчонок, которых можно дёргать за косички. И когда Лили, махая мне рукой на прощание, весело говорит: «До встречи», я понимаю, что мне тоже хочется, чтобы она состоялась. Мне действительно хочется и дальше проводить с кем-нибудь время вот так просто, веселясь и ни о чём не думая. От таких мыслей я же сам и впадаю ненадолго в ступор и не могу выбросить их из головы всю дорогу. Странно подумать, что на меня нашло. Разве не должен я уже заниматься разработкой плана её похищения? Думать о внедрении новой марионетки в мой театр? Каким мимолётным и ошибочным чувствам и настроениям я поддался? Как мог даже на несколько секунд позабыть, кем являюсь? Я — Кукловод. Тот, кто заботится о вашем благе, кто пытается хоть что-то изменить. И я не могу отступить от моего плана ни на секунду. Нет, не только от моего. От нашего, Джон. Ты хочешь того же, я знаю. И ты останешься доволен, когда я покажу тебе мой театр. Наш театр.