Пропуск в Вальхаллу

      — Ну и какой прок от этой штуки, если я не слышу, о чём они говорят?       Волшебный шар с легкой подачи Персефоны полетел на пол хранилища. Правда, вопреки ожиданиям девушки, не разбился, а отскочил от каменных плит, словно мячик, и попрыгал к стене. Бесполезная, но практически неубиваемая вещь. Вся в своего создателя.       — Похоже, Аиду тоже были знакомы подобные приступы ярости, — насмешливо прокомментировала Нюкта. Богиня ночи, как всегда, подкралась незаметно и теперь с лёгким любопытством наблюдала за раздраженной дочерью. — Что тебе открылось?       — Я нашла их. С огромным трудом, но нашла. Уверена, они что-то задумали — Один не позволил бы себя так легко убить. Но что мне с этого, кроме лишнего повода для волнения?       — Локи всегда умел использовать себе во благо даже мелкие крупицы информации. Тебе стоило бы у него поучиться. — Нюкта подняла шар, тщетно попытавшись увидеть в нём хоть что-то, и осторожно поставила на место. — А не пытаться уничтожить сильный артефакт лишь потому, что ума не хватает его правильно применить.       Злобный взгляд Персефоны богиня выдержала стоически. Не в первый и не в последний раз ведь. Пора было учить дочь уму-разуму, и надеяться, что нужный момент ещё не был упущен окончательно. Но богиню всё чаще мучили тревожные мысли о том, что она всё-таки опоздала. Особенно, когда в глазах мудрой и прекрасной новоявленной царицы вспыхивали маниакальные искорки — вот как сейчас.

***

      Величественный и спокойный Стикс плавно течет, унося с собой печали царицы подземного мира. Ветер — редкий гость здесь, и поэтому река почти не волнуется. Лишь лодка Харона иногда нарушает плавный бег тёмных вод. Персефоне всегда нравилось наблюдать за рекой — именно здесь, а не у берегов Леты, она находила умиротворение и покой, но сейчас её отдыху не суждено было продлиться долго.       — И сколько ещё ты планируешь уходить от разговора?       Харон (Персефона всё ещё не могла заставить себя назвать его братом, даже в мыслях) вынырнул из реки и хмуро уставился на неё. Холодные и скользкие камни берега, на которые он опирался, не желая покидать своё убежище целиком, кажется, ничуть не создавали ему неудобств.       — Он же наш отец, милая. Все мы наделали глупостей, но сейчас нам судьба дала шанс объединиться и жить спокойно, а ты сама всё рушишь. Как далеко ты готова зайти? Уничтожить его хочешь?       Персефона ответила незваному собеседнику таким же мрачным взглядом. Тот не моргнул и глазом, спокойно ожидая ответа. Понять, что тема разговора не оставляет его равнодушным, можно было лишь по тому, что он вообще её поднял. Харон никогда не был любителем поболтать.       — Не его. Лишь то, что нас разделяет. Один заслуживает смерти, ты разве не согласен? Тогда спроси Фенрира, спроси мать! Для него мы — чудовища, в каком бы облике ни спрятались. И помни, что даже воды Стикса не спасут тебя от гнева асов, если они тоже всё вспомнят и поймут, в чьих руках теперь хранятся души мертвецов этого мира. Пока что о нас знает лишь один обитатель Олимпа, и мы обязаны обеспечить его молчание.       — Всеотец причинил нам много боли, я знаю, — осторожно начал змей, стараясь не прогневить и так не расположенную к разговору сестру раньше времени. — Но тебе ведь не хуже меня известно, что их с отцом связывает не только давняя клятва. Они пережили вместе сотни предательств и примирений, и всё же не отвернулись друг от друга, и уничтожить Одина сейчас… Я уверен, что это причинит боль отцу, и не допущу такого.       — Смерть нашего врага — не худшая цена за спокойствие. Я готова заплатить и больше, поверь мне.       — Никто и ничто не подарит тебе покоя свыше. Ты можешь лишь найти его в своей душе. И чем больше зла ты причинишь другим, тем больше будешь терзаться. Тебя ведь тревожит не то, что какой-то там Один считает тебя чудовищем — ты сама так о себе думаешь, хоть и не хочешь это признавать. И смерть Одина не остановит твою внутреннюю битву, лишь развяжет новый ожесточенный бой. Я знаю, сестра. Я сам пережил те же чувства и нашел способ от них сбежать. И отец смог. Позволь помочь и тебе. — Он осторожно протянул руку Персефоне, но та лишь нервно отдернула ладонь, а в глазах её плескалось презрение.       — И что же ты сделаешь? Заставишь меня сдаться в выигрышной ситуации, как вы? Отказаться от своей мести лишь по той причине, что мой соперник стал слабее? — прекрасное лицо Владычицы искривила жестокая усмешка, и перевозчик нервно поёжился — привычное выражение лица Хель и нежные черты юной богини совершенно не сочетались. — Поднимешь против меня восстание? Я — глава этого мира, и ты должен мне подчиняться. Ещё не забыл?       — Любую власть можно свергнуть, — Харон отстранился, и его тон вновь казался равнодушным, но ведьма чувствовала в нём затаённую грусть. — Особенно если она решает, что её личные интересы важнее потребностей её народа. И тем более — её семьи.       Усилием воли ведьма потушила вспыхнувшие было огоньки, но Харон, кажется, совершенно не испугался возможного нападения.       — Хотя о чём это я… Ты переняла у отца лучшие черты — способность управлять огнём и талант плевать на всё ради своих интересов.       — Ты лишь трусливое ничтожество, — побледнев, гневно ответила Персефона, поднимаясь с камня. — И не посмеешь пойти против меня. Да и нечем тебе отца защищать — в этом мире ты только и можешь, что лодкой управлять. А на моей стороне — магия и законная власть. Сгинь на дно, отвратный змей, и перечить мне не смей!       Харон молча повиновался, чем даже слегка удивил сестру. За свою безумно долгую жизнь он прекрасно понял простую истину — нет смысла перечить в мелочах, когда собираешь силы для масштабного противодействия.              Мрачные скалы берега неупокоенных душ, как про себя называет его перевозчик, на этот раз украшены лишь одним тёмным силуэтом. Мужчина в плаще, скрывающем лицо, ждёт ответа — словно приговора.       — Я всё сказал ей, как ты просил. Но она неисправима. Слишком долго копила в себе яд, и если не выплеснет — отравится сама.       — Любопытные у тебя сравнения, — невесело фыркнул его собеседник. — Надеюсь, я могу рассчитывать на тебя, Йормунганд?       — Во всём, что касается помощи моему отцу, я готов принять участие, — кивнул Харон, наблюдая за таинственным посетителем с едва скрываемой тревогой. Пока что он ведет себя, как друг, но кто знает, чего ждать от странного существа, знающего их секрет, но не желающего открывать свой?       По крайней мере, благодаря незнакомцу, рассказавшему о суде над Локи, ему стали яснее планы и действия сестры. В одном Хель абсолютно права — те, кто могут их раскрыть, таят в себе вечную опасность. Харон не одобрял её жестоких способов расправы, но этого не мог отрицать. Поэтому она уничтожила Артемиду и планирует сделать то же самое с Одином. Но зачем ей Аполлон? Он ведь ничего не знает. Орфея хочет окончательно разочаровать в «верхнем» мире, не оставив там ничего дорогого ему, что ли?       В сказку о том, что необходимо накормить Цербера, перевозчик не верил. Он хорошо знал аппетиты брата, как и то, что он вполне способен и сам позаботиться о своём пропитании. Но и какие ещё мотивы могли двигать сестрой, он пока что не понимал.       — Тогда я поговорю с братом. А ты поговори со своим.       Незнакомец исчезает практически мгновенно, а Харон пытается вспомнить, где он уже видел подобное. Знакомый образ вертится в голове, но ускользает — как будто очаровал кто… Помучившись с предательскими воспоминаниями, он стряхивает непонятное легкое оцепенение и следует последнему совету странного гостя.

***

      На ходу сбрасывая изрядно надоевший плащ, Гипнос с тихим стоном опустился на землю. Слишком много сил истрачено. Внушить глуповатому змею нужные слова, постараться достучаться-таки до тёмной сестры, заставить Харона на время забыть о существовании близнецов — ещё не хватало, чтобы он понял, кто приходил… С каждым мгновением этих беспокойных времен Гипнос ощущал, как его план оберегать покой родителей инкогнито разлетается на мелкие осколки. Ещё и брат не сдержался из-за смерти отца, показал Афине своё лицо — а она его, разумеется, узнала.       Теперь, учитывая план Хель, ещё важнее было не дать никому понять, кто они такие. Иначе тоже закончат очередную свою недолгую жизнь в одной из пастей неразборчивого в еде пса. Заморочить голову Харону легко, но что делать дальше? Как спасти отца и при этом не раскрыть себя?       Привычный шорох крыльев заставил бога сна всё же открыть глаза и вернуться к реальности. Подозрительно довольный Танат приземлился рядом и протянул брату упаковку мороженого с маком, которое в последнее время особенно ему полюбилось.       — Ох уж эти южные страны, — вздыхая с поддельным раздражением, он развернул свою порцию и с удовольствием принялся за десерт. — У нас праздник сегодня — угадай, кому я прядь срезал?       — А что тут гадать? — пожал плечами Гипнос. — Лишь одна смерть способна сделать тебя настолько счастливым. Афина?       — Ну, вообще-то не одна. Будь моя воля… — Мечтательное выражение на суровом лице божественного убийцы смотрелось до жути неуместно. — Но что тебя так волнует, брат, что ты даже не можешь порадоваться вместе со мной?       — Твоя глупость, — зло ответил Гипнос. — И наша сестра. Ты же знаешь, что это из-за неё отец вышел на охоту?       Удивленный взгляд был ему ответом. Ну что же, придется снова рассказать увлекательную историю о правосудии Хель. На этот раз — совершенно честно, не скрывая ничего. О том, как пришлось превращать Скади в безвольную марионетку даже без всяческих приказов повелительницы — ведь охотница тоже вполне могла его узнать. О том, как Хель рассказала отцу о младших братьях, и теперь не выдать себя ещё труднее. О том, как в один момент хотелось прекратить всё, заставив царицу забыть о детских обидах, наплевав на то, что придется объясняться с отцом, но это оказалось невозможно. Ведь она, в отличии от отца, ничего забывать не хотела. Для Локи воспоминания о убитых асами детях были болью, которую он и сам подсознательно хотел заглушить, а для Хель обида на отца — одной из немногих причин жить дальше. Чтобы показать ему, на что она способна и чего достойна. Чтобы заставить пожалеть о предательстве. Чтобы заставить расплатиться — не собственной кровью, нет. Кровью тех, кто ему дорог.       Танат молча выслушал рассказ брата, не моргнув и глазом. Лишь поинтересовался:       — А почему бы тебе не попробовать её усыпить?       — А почему бы тебе не попробовать её убить? — в тон ему ответил Гипнос, и бог смерти опустил глаза. И спустя миг резко побледнел, хватаясь за стену, чтобы не упасть.       — Мать в опасности, — почти прошептал он. — Её судьба ещё не определена, но она может погибнуть. Сегодня.       — Но как? Этого не должно было случиться! Никто не знает, где её найти, кроме… Проклятье.       Двое олимпийцев знали. Теперь из них остался один. И именно ему была уготована жестокая смерть.       — Ты много знаешь людей или богов, которые способны менять судьбы на своё усмотрение? — с легкой тенью совсем не радостной улыбки спросил Танат, расправляя крылья. — Так что, продолжаем стоять в стороне, брат?       — Посмотрим. Если матери и вправду будет грозить смертельная опасность, я спасу её. Возможно, всё обойдется. Думаю, она — не жертва, а приманка.       Брат неисправим, подумал Танатос. Но он не мог представить свою жизнь без него. Оба с детства чувствовали себя отверженными среди асов — никто не доверял даже младшим детям Локи, хоть они имели приличный облик, и никто не мог бы их обвинить в каких-либо злодействах. Поэтому им приходилось держаться вместе, и ещё тогда, в ранние годы, оба ощущали какую-то неуловимую мистическую связь, которая в этом мире лишь окрепла. А одинаковые лица, при всех различиях в характере, лишь подчеркивали её. И вспыльчивый Танат был готов идти на компромисс с миролюбивым Гипносом даже в самых сложных ситуациях. Он точно знал, что любые беды проходят, а брат остаётся рядом. И никакие чары, и ничьи смерти этому не помеха.