Пропуск в Вальхаллу

      — Ты все ещё уверен, что нам не стоит вмешиваться? — сердито интересуется Танатос, наблюдая, как Локи опутывает Лето своей магией, и тут же ощущает прижатую к губам ладонь. Переводит взгляд на брата — и ужасается: Гипнос тоже тихо что-то шепчет. И глаза богини медленно стекленеют — а Локи, кажется, даже не замечает.       — Лучше ей этого не видеть и не помнить, — коротко объясняет снотворец, закончив работу. — Ничего страшного отец с ней не сделает, если не встретит сопротивления. Смотри — это просто тончайшие магические оковы.       — Лучше бы он Афродиту в качестве приманки выбрал, — не унимается Танат. — Фрейр бы за сестроженой прискакал, как в задницу ужаленный, готов спорить.       — Она и сама жалится… стрелами сыновними. Думаю, отцу инстинкт самосохранения помешал на неё нападать.       — Боюсь, это другие инстинкты сработали. Слухи, знаешь ли, ходили…       — Угомонись, — шипит бог сна в ответ, не желая выслушивать олимпийские (или асгардские?) сплетни. — Аполлон уже здесь.       Коротко переглянувшись, братья отступают глубже в заросли и затихают, обращаясь в слух.              Аполлон шел, и густые травы острова отовсюду тянулись к нему, воплощению Солнца. Обычно такая реакция природы радовала юного бога, но сейчас заросли лишь мешали, и он безжалостно рубил особенно жесткие растения своим мечом. Травы возмущенно шумели и колыхались, хотя ветра не было и в помине, но Аполлону впервые за долгие столетия было плевать, что о нём подумают нимфы.       Он шел к матери, и сердце его пылало готовностью прервать жизнь её обидчика точно так же, как он прерывал недолгий век нахальных трав.       Но мать вышла навстречу — ласковая, улыбчивая — и Аполлон замер на полпути, пораженно рассматривая такое родное и одновременно странно-чужое лицо. Он не мог бы объяснить, что именно не так, но предчувствие твердило ему — не подходи! Немногим раньше оно твердило ему, что Олимп в опасности, и ещё много чего, что раньше казалось глупостью и паранойей, а теперь оправдывалось, грозя прорасти из снов в реальность. И поэтому бог не спешил верить реальности на слово, предпочитая прежде попробовать её на зуб.       Ну, или на меч.       — Ты ведь знаешь, что Арти умерла, мам? — осторожно спрашивает он. И богиня грустно вздыхает, раскрывая объятия:       — Тяжелая потеря для всех нас, мой мальчик. Я надеюсь, ты отомстишь её обидчику?       — Я тоже на это надеюсь, — бог делает шаг навстречу, не опуская оружие, а за ним ещё один, и Лето настораживается:       — Что с тобой, сынок? Что тебя тревожит?       — Ты, — стараясь сохранять спокойствие в голосе и в мыслях, отвечает Аполлон и делает ещё один шаг. — Никто, кроме нас с сестрой, не знает, как сюда попасть, а я совершенно точно не говорил матери о её гибели. Да и, прежде чем принимать чужой облик, потрудись изучить привычки своей жертвы — я-то её хорошо знаю, в отличии от тебя.              Танат и Гипнос синхронно фыркают, но воздерживаются от комментариев.       — Пока всё хорошо, — дуновением ветра шепчет брату убийца, и бог сна, все ещё готовый в критический момент остановить бой, кивает.              — А ты уверен, — быстро справившись с удивлением, интересуется Лето, — что Артемиде можно доверять? Может, это она раскрыла местоположение острова?       — Она мертва, — Аполлон делает ещё шаг, и Лето отступает, — а ты ещё живешь и охотишься за олимпийцами. Кто ты? И что случилось с моей матерью?       — Да всё хорошо с ней, парень, — Локи быстро отступает на два шага назад, принимая свой истинный облик и инстинктивно готовясь к защите. — Я не убивать пришел, а лишь поговорить с тобой.       Аполлон слегка щурится, и совершенно неожиданно расплывается в улыбке, впрочем, всё ещё не опуская меча. Наконец улыбка переходит в смех — колеблющийся на грани истерики.       — Никогда бы не подумал, что скажу это, — еле выговорил сквозь хохот солнечный бог, — но я рад тебя видеть, демон!              — Что это с ним? — Танат встревожен и сбит с толку, как и отец, и лишь Гипнос наблюдает за заливающимся смехом богом с разочарованным выражением лица.       — Этого я и боялся, — коротко шепчет он в ответ. — Мой недосмотр.              — Рад? — недоумевает Локи. Неужели и этот чудак всё вспомнил? Но как? Та же Фрейя в этом воплощении куда сильнее брата, про Тора с Сиф и говорить не приходится. Но они ещё ничего не знают. Или просто… молчат?       Истерика Аполлона немного затихает, и Локи тихо переспрашивает:       — Чему ты рад?       — Я боялся, что сошел с ума, — мгновенно посерьёзнев и набрав в грудь побольше воздуха, говорит бог солнца, и на этот раз травы расступаются перед ним, склоняются перед мрачной решимостью идти вперед. — Сперва были просто дурные сны. О битвах и пирах, о мире, в котором я жил пленником и чужаком, о последнем великом — но проигранном сражении, о пылающем городе и леденящих сердце врагах. Многого уже и не вспомню, но просыпался я с облегчением — и одновременно с чувством утраты. Будто мне недостаёт того дурного мира. А потом… и при попытках заглянуть в будущее я начал видеть те же картины. Все говорили — ты переутомился, иди развлекись, станет лучше. Но лучше не стало. Я мало что чётко помню, но твоё лицо… Я видел его не единожды, и звал тебя демоном — но, кажется, никогда не считал настоящим злом. Так что происходит, парень из снов? Зачем ты охотишься на богов, зачем я нужен тебе? Что стало с нашим миром? Кем я был и… кто я есть?       Локи молчит, раздумывая над словами Аполлона, и Феб делает последний шаг, поднося меч к горлу собеседника.       — Ты позвал меня поговорить? Так говори!       — Скажи мне лишь ещё одно. Кому ты рассказывал о своих снах?       — Немногим. Я быстро понял, что это бесполезно. Сестра и Афродита меня не поняли, и даже Орфей…       Локи резко поднимает ладонь и Аполлон осекается на полуслове.       — Достаточно, — кивает маг, мысленно проклиная глупость и болтливость мальчишки. Значит, он сам подписал себе смертный приговор — от Артемиды, и уж тем более от Орфея новости о терзающих Аполлона проблемах с легкостью могли дойти до ушей своенравной дочери. — Это и правда звучит странно для них — не знающих и не понимающих твоих чувств, не способных преодолеть глупое наваждение. Но, наверное, в сердце сестры ты своими словами зародил сомнения — она ведь тоже вспомнила свою прошлую жизнь, хоть память и стоила ей жизни этой.       Аполлон удивлен и заинтересован, даже меч опускает.       — Я Локи, — говорит он осторожно, наблюдая за реакцией собеседника, и, убедившись, что имя не вызвало у него новой порции воспоминаний, продолжает. — Тот мир, что ты видел во снах, зовется Асгардом, и он был уничтожен врагами из иных миров. Мы оба были там пленниками, приятель, но всё равно то было лучшее из всех мест, где я бывал. Даже твой родной Ванахейм, уж прости, конкуренции не выдерживает.       — Ванахейм? — название родины явно находит отклик в сердце бывшего принца, и он светло улыбается.       — Да. Ты из мира роскошного, мирного и богатого, а звали тебя в нём Фрейр. Не припоминаешь?       Аполлон, погруженный в мысли, лишь сокрушенно качает головой.       — Земляне чтили тебя как бога плодородия, ты был одним из наиболее уважаемых среди нас. Посмотри на Деметру, сравни жертвы, которые приносят ей, с дурацкими развлечениями, которые смертные устраивают в честь тебя. То было золотое время, приятель. Я был богом огня, и люди поклонялись мне каждый день, прося о тепле, уюте и возможности приготовить пищу, а здесь… Здесь они меня лишь боялись.       — Так ты тоже был богом? — удивленно спрашивает Аполлон.       Локи с улыбкой склоняет голову набок и выдерживает драматичную паузу. Глупый, глупый мальчишка — в любых мирах, в любых воплощениях. Кажется, на этот раз даже пачкать руки кровью не придется.       — Я не убийца, Фрейр, а жертва, — тихо говорит он, и добавляет, — но я сам выбрал смерть. Как и все остальные. Не ты один вспомнил прошлую жизнь, и поверь мне — если долго оставаться в этом теле, совмещать сразу две личности, то страхи оправдаются и ты действительно сойдешь с ума. Избавление от тела поможет избавиться и от воспоминаний, чувств, связанных с ним, и ты снова обретешь свою истинную сущность. Я понял это первым, и Артемида с Афиной последовали за мной. Теперь они счастливы. А я ищу других — тех, кто готов проститься с навязанной им судьбой и вернуть свою собственную. Мы должны вернуться в Асгард и понять, что случилось с ним — и с нами. Ты готов, мальчик? Готов вернуть себе славу и былое величие, или будешь отсиживаться и дальше в этом глупом теле, наслаждаясь объятиями бывшей сестры?       Локи прикусывает язык, но уже слишком поздно. Он не планировал говорить Аполлону о Фрейе, не хотел её в это впутывать, но слишком поддался своему стремлению убедить мальчишку последовать за ним. Как всегда в таких случаях, интуитивно подбирал слова — и за очередным выражением не уследил. И в наказание ему теперь — объяснять, что Фрейю с собой тащить вовсе не обязательно.       Прекраснейшей нечего делать в Хельхейме, по старинке именуемом Аидом.       Но Аполлону, кажется, такая мысль даже в голову не приходит, и Локи с еле скрываемым облегчением вздыхает. Иногда стоит вспоминать, что другие не обязаны мыслить точно так же, как и он. Он бы на месте мальчишки, поверив словам почти-незнакомца, уже наверняка мчался бы за Афродитой — подарить ей новое, светлое будущее и заодно доказать, что всё-таки был прав, рассказывая о странных видениях прошлого.       — Её пока что рано звать с собой, — на всякий случай добавляет Локи, надеясь вытравить этой фразой малейшие зерна сомнений. — Афродита ещё не готова вспомнить о своём прошлом. А вот ты можешь. Если пожелаешь, конечно.       — Я смогу увидеть сестру? Ну, в смысле, Артемиду? — спрашивает Аполлон после долгих раздумий, и Локи быстро кивает головой.       — Думаю, что да. Я отправлю тебя к ней.       Бог солнца молча протягивает меч, но Локи лишь с усмешкой проводит призрачной рукой сквозь него, наконец-то пользуясь своей шаткой телесностью вне загробного мира.       — Ты сам должен это сделать, Фрейр. Путь к истинному знанию каждый должен пройти самостоятельно. Не тебе первому и не тебе последнему придётся принести себя в жертву ради мудрости.       Побратим наверняка не одобрил бы такие методы убеждения. Но он уже отправился к берегам реки мёртвых, и приходилось выкручиваться самостоятельно. К счастью, древний, почти как Асгард, метод всё же принес свои плоды.       — Отведи меня к матери, — собравшись с мыслями, наконец просит Аполлон. — Я хочу проститься.              Братья тихо наблюдают за разговором Аполлона и Лето. Юный бог говорит матери, что вынужден надолго её покинуть, и просит не грустить и не скорбеть — они обязательно скоро встретятся. Лето, всё ещё подверженная магии Гипноса, отвечает сыну на удивление спокойно, и Локи снимает с неё оковы. Аполлон благодарно и довольно кивает.       — Идём отсюда, — еле слышно шепчет Локи, отводя Феба в сторону. — Ей не нужно это видеть.       Аполлон соглашается и с легкостью позволяет себя унести навстречу новой жизни. Танат поднимается, расправляя тёмные крылья, и Гипнос покаянно опускает голову.       — Это я виноват, — вздыхает бог сна. — Не уследил за его видениями, и вот результат…       — Ты не можешь заботиться о всех, — резко прерывает его терзания брат. — Фрейр заслуживает Тартара ничуть не меньше, чем асы. Займись матерью, а я отправляюсь за ними.       Тень смерти исчезает, чтобы прервать ещё одну жизнь, а Гипнос в очередной раз поднимает ладонь, привычно навевая Лето тёплые сны, в которых нет и никогда не будет зла, тьмы и гибнущих у неё на глазах детей.