Пропуск в Вальхаллу

— Ты останешься здесь. Танат хмуро посмотрел на брата. Тот всегда отличался достаточно спокойным и миролюбивым характером, поэтому слышать в его интонациях такую бескомпромиссность и твёрдость было несколько странно. Он мог бы расправить крылья, напомнить, что старше и сильнее, что он — сама Смерть, которая не ведает преград и которую не сдержать никакими просьбами или приказами. Но Гипнос, кажется, ничуть не боялся подобного исхода. Или просто слишком сильно доверял. — Ты останешься здесь, — повторил он. — И я очень надеюсь, что тебя не приведет туда зов судьбы. — Какой зов? — вскинул брови бог смерти. — Ужин Фенрира — не моя забота. Я своё дело уже сделал. Гипнос помолчал немного, раздумывая, стоит ли делиться своими подозрениями. Спросил тише и спокойнее: — В Аиде не все мертвы. Ты не чувствуешь опасности? Танат устало опустился на землю, прикрыл глаза, прислушался. Мойры редко раскрывали ему свои карты, но, поскольку он был неразрывно связан с самой Судьбой, порой удавалось почувствовать возможную опасность. Как правило, именно в моменты, когда чья-то жизнь висела на волоске. Было лишь одно исключение, которое Танату удалось практически вымолить у Атропос — он всегда чувствовал угрозу для матери. Но, к счастью, в этом мире её дети оказались не менее заботливыми и укрыли Лето от большинства опасностей. Чужие нити жизней, которые ему удалось ощутить, дрожали, но пока что вроде бы не собирались обрываться. И всё же Танату было тревожно, поэтому отпускать брата одного совершенно не хотелось. — Неужели ты беспокоишься за самого Фенрира? Нужно было с ним договариваться, а не со змеем, — с ухмылкой заявил он, стараясь скрыть волнение. Судя по мрачности взгляда, которым наградил его брат, получилось не очень удачно. К тому же скрывать от Гипноса чувства было почти так же тяжело, как и от Локи — ложь. — Одну голову проще задурить, чем три. К тому же змей полностью предан, а вот волк… Фенрир слишком своенравен, чтобы на него полагаться. Я беспокоюсь за отца, как и ты, и знаю, что не только собственная смерть может причинить ему боль. Не иди со мной. Не провоцируй судьбу.        Гипнос ускользнул прочь почти неслышно, оставив Таната раздумывать над тем, не очаровал ли его брат напоследок. Подозрительно быстро тревога сменилась почти полным спокойствием и умиротворением. А следом захлестывающей волной накатила сонливость, сопротивляться которой внезапно не осталось ни сил, ни желания. К чести Гипноса, сны его брату снились исключительно приятные. Но очарование отняло куда больше сил, чем бог сна предполагал — и теперь он плелся во дворец, волоча по земле полы плаща и искренне надеясь, что больше ему всё же никого околдовывать не придётся.

***

Дрожащий свет факелов озаряет тронный зал, и Фрейр изумленно озирается по сторонам. Он вовсе не так представлял себе место, в которое боится попасть любой смертный этого мира. Золотые колонны заманчиво блестят под переливами огненного света, а свободное место на двойном троне рядом с Персефоной так и манит к себе заблудшую душу. Он вспоминает, как Локи когда-то на пиру, изрядно напившись, восторгался дворцом Сурта и его золотым убранством. В любое другое время за подобные восхваления вражеской обители мага обязательно заставили бы умолкнуть, возможно, даже не самыми гуманными способами — но таким же пьяным и веселым асам рассказ понравился, и они принялись мечтать о том, как однажды превратят свои дворцы в нечто подобное. Увы, когда пир закончился, даже Один, у которого благодаря Драупниру было больше всего шансов накопить достаточно золота, не стал радикально менять архитектуру Асгарда. Фрейр идёт, не отрывая взгляда от трона. Хотя прекрасно понимает — не время и не место на него претендовать, но не может отказать себе в ещё одной маленькой мечте, которая с каждым шагом кажется всё соблазнительней и соблазнительней, и уже даже способна конкурировать с желанием попасть в Вальхаллу. Его спутники идут спокойно — Локи храбро смотрит прямо перед собой, слегка улыбаясь Персефоне, Один шагает чуть медленнее, мрачно глядя себе под ноги. Трёхглавый пёс возглавляет шествие, а замыкает его худощавый старик. Дойдя до середины зала, Цербер бросается к трону, без тени сомнения занимая свободное место — остальные, словно по негласной команде, замирают, и Фрейр подчиняется воле толпы — мизерной в масштабах загробного мира, но оттого не менее внушительной.        — Я выполнил твою волю, Хель. На колени перед царицей Аида! Фрейр в недоумении оглядывается и тут же падает на пол от мощного толчка в спину, чувствуя, как на спину тяжело наступает сапог Локи. — Шутки кончились, Ингви, — холодно добавляет маг. — Брат, тебе отдельное приглашение надо? У меня ног на всех не хватит. — Не волнуйся, — внезапно улыбается Один. — Я просто ещё не решил, на какое из колен лучше встать. Такой ответственный момент! Моя царица, — торжественно произносит он, опускаясь наконец-то на правое, — вы посылали за мной? Рад видеть вас в добром здравии! Что приказать изволите? Персефона молчит. Недоверчиво прищурившись, рассматривает асгардского царя — тому Одину, которого она помнила, и в голову не пришло бы так шутить перед лицом смерти. Но что-то это ей напоминало. Точнее, кого-то. Кого-то, кто сейчас стоял за спиной коленопреклоненного побратима. Кого-то, в чьих глазах сейчас все блески пламени подземного дворца не могли согреть две застывшие льдинки. Кажется, длительное общение с «асгардским клоуном» не пошло Всеотцу на пользу. — Возьми моё сердце, возьми мою душу, мне некуда деться — свой мир я разрушил, — фальшиво поёт он, заставляя остальных присутствующих почти брезгливо сморщиться. — Не веди себя, как идиот, — шипит Локи, и Персефона с трудом сдерживает истерический смешок. На её памяти отец впервые признает, что подобное поведение выглядит как минимум странно. Впрочем, на этот раз он сам как-то слишком серьёзен… Да что это с ними? — Раз уж так стремишься на коленях служить, — внезапно отвечает она Одину, мастерски зеркаля его насмешливое выражение лица, — может, и кольцо своё волшебное мне подаришь? В знак вечной преданности? Всеотец бросает взгляд на собственную руку и ехидная улыбка пропадает с его уст, взамен расплываясь на лице Локи. Амулет с сапфиром, поблескивающим в свете факелов, сияет на его пальце. — Боюсь, он уже отдал его вместе со своим сердцем другому. Хотя, скорее, не отдал, а вернул мой подарок. Так что, с твоего позволения, милая, я оставлю кольцо себе. — Чтоб тебя на медленном муспельхеймском огне поджарили до рыжей корки, — шипит Один, бросая на побратима полный ненависти взгляд. Фрейр пытается подняться, но снова оказывается придавленным к земле. — Тебе колечко в пасти Фенрира всё равно без надобности, а мне пригодится на память, как ценный сувенир… — довольно рассматривая украшение, комментирует Локи, и Один взрывается гневом. — Только посмотри на него! Ты думаешь, отец тебя любит, Хель? Он выбрал сущность Аида вовсе не для того, чтобы быть рядом с семьей! Он лишь хотел стать тем, перед кем каждый житель Земли в конце преклонит колено! Он… — Молчать. Царица спустилась с трона. Подошла поближе, не отрывая от Одина сурового взгляда. — Как для беззащитной души, ты слишком много болтаешь, сын Бёра. — То, что я потерял свой щит, милая, не означает, что у меня нет меча, — невозмутимо заметил Один, вдруг снова позволяя себе нахальную улыбку. Персефона нахмурилась: с оружием в её владения ещё никто и никогда не смел входить — разумеется, за исключением Танатоса. И куда только смотрит Харон? Харон смотрел исключительно на Локи, и в стариковском взгляде с легкостью читалась тревога, что и не удивительно. Раньше он никогда не сопровождал души на суд, и даже когда отец приходил сюда в прошлый раз, предпочел не покидать свою любимую реку. Неужели за Одина с Фрейром змей волнуется больше? Об этом смешно даже думать. — И какой же меч ты посмел принести? — холодно спросила она, взмахивая рукой. Наземь упала зеленая веточка, и лицо царицы, и так давно не озаряемое солнцем, побледнело ещё больше. — Единственный, способный тебя по-настоящему сразить.        Орфей не был до конца мёртв, и, теперь, вспомнив себя настоящую, Персефона прекрасно это понимала. Она видела, что боги после смерти обретают свою истинную внешность и вспоминают прошлую жизнь, но с музыкантом почему-то всё было иначе. И о предназначении омелы догадаться было несложно — она не сомневалась, что, ранив (или всё же убив) ею Орфея, они смогут вернуть ему память. И в том, что, вспомнив и узнав всё, он ни за что не простит ей того, что она сделала с ним и Нанной, сомневаться тоже не приходилось. Проклятье.        — И ты посмел бы поднять руку на собственного сына? — Персефона старается говорить властно и холодно, но голос слегка дрожит, и пламя ближайших факелов разгорается сильнее — огонь охотно подпитывается её волнением и яростью, радуется столь неожиданно обретенной свободе. Локи задумчиво наблюдает за светильниками, и со стороны кажется, что его совершенно не интересует разговор Одина с дочерью. — Посмел бы принести его в жертву своим интересам? Тогда у нас с Бальдром куда больше общего, чем я думала! Один вздрагивает, словно от пощечины, но тут же отвечает — спокойно, уверенно, и Персефона с удивлением ловит себя на легкой зависти — вот бы ей научиться такому самообладанию. — Ради блага Асгарда и остальных миров Иггдрасиля я сделал множество вещей, в награду за которые впору жить в кошмарном бреду, а не только видеть его во снах. Думаешь, меня ещё хоть что-то может остановить? Цербер грозно рычит, заставляя Одина горько ухмыльнуться: — Ну да, конечно, может. Вот только станет ли? Пёс спрыгивает с трона и подходит ближе. Долго смотрит в глаза Одину всеми тремя парами своих, но в атаку всё же не бросается. — Хороший мальчик, — тихо посмеивается Локи, и Персефона вновь вспыхивает, отдавая Церберу команду. Но тот не двигается с места — и теперь уже, не моргая, смотрит на отца. Локи одобрительно улыбается уголком губ, и царица на несколько мгновений замирает, ошеломленная внезапной догадкой. — Хорошая шутка, отец, — тихо говорит она. — Возможно, лучшая из всех твоих. Жаль только, что зритель тебе попался неблагодарный. — Видал я в своей жизни и похуже, — спокойно отвечает Локи, не моргнув глазом, и Персефона смеряет его презрительным взглядом. — Вы так хотели защитить друг друга от гибели, — от нервного смешка маленькие огоньки непроизвольно вспыхивают на её пальцах, — что сами вырыли друг другу могилы. И вот теперь опять погибнете оба. Иной судьбы вы оба не заслуживаете. Думаешь, отец, я не смогу проверить твою подлинность? — Какую подлинность? Неужели ты считаешь меня иллюзией? — удивленно вскидывает брови Локи. — Можешь пощупать. Можешь у Фрейра спросить, — кивает на всё ещё коленопреклоненного вана, — думаю, уж он-то заметил, что я достаточно реален! — Тогда, надеюсь, тебе не составит труда развести огонь? Локи пожимает плечами и протягивает руку, на которой расцветает огненный цветок. Персефона довольно улыбается. — Что-то ещё, Ваше Владычество? — интересуется маг, шутливо кланяясь, и царица утвердительно кивает. — Да. А теперь держи его.        Огонь не зря считается опаснейшей из стихий. Он не способен существовать сам по себе и разрушает всё, к чему прикасается. Но без злого умысла — исключительно с целью выжить. Протянуть подольше, озарить или обдать жаром ещё несколько мгновений или веков — как повезет, но в конце всё равно с тихим треском погаснуть, уничтожив напоследок самого себя. Локи понял это довольно быстро, и с тех пор, неоднократно замечая за собой присущие огню черты, нередко грустно улыбался и думал, что никакой Хеймдалль, никакой предсказанный рок не страшен для него так сильно, как внутреннее пламя. Пламя, в любой момент готовое сжечь своего создателя и хранителя дотла, если вовремя не унять его — или не дать ему другой пищи. Впервые Локи сожалел о том, что, хвастаясь своей властью над огнём, он ни разу не рассказал побратиму о том, как на самом деле беспомощен перед безудержным желанием стихии жить — любой ценой. Боялся, что Один сумеет сыграть на его слабости, но, кажется, перехитрил самого себя.        Пламя дрожит в ладони под пристальным взглядом Персефоны, и Локи слегка улыбается: — Ждешь, пока состарюсь? — Жду, пока шутить разучишься. И правда, с каждой минутой поддержание огня требует всё больше и больше сил, и маг слегка закусывает губу, стараясь сосредоточиться. Огонь становится чуть меньше, и, кажется, царица не замечает маленькую тактическую хитрость. Почти восхищенно комментирует: — Неплохо держишься. Но ничто не вечно. — Я могу это делать очень долго, — Локи слегка щурится, стараясь скрыть за шальной улыбкой напряжение губ. — Не веришь — спроси у матери! Персефона инстинктивно оглядывается — Нюкта, как обычно, сидит в тени и слегка кривит губы, явно о чём-то размышляя, но не спешит обсуждать таланты бывшего любовника. Наверное, оно и к лучшему. Локи прикусывает губу почти до крови, стараясь держать огонь ровно. Чувствует, что ещё немного — и придётся остановить это самоубийственное пиротехническое шоу. С каждым мгновением всё больше и больше проклинает себя за глупость и недоверчивость. Но с гулким стуком падает — сперва на второе колено, а потом и наземь — Один. Взгляды всех присутствующих устремляются к нему, и Локи с облегчением выдыхает, позволяя себе расслабиться. Ненадолго. Самая рискованная часть плана ещё впереди, и теперь от него уже ничего не зависит.        — Значит, ты всё-таки предал меня, — шипит Персефона, отступая, и факелы гаснут один за одним, а в её ладони сворачивается дикой змеей шар огня, готовый сорваться с рук по первому приказу, и Цербер недовольно щетинится — он никогда не любил семейную магию. — И где же найдешь теперь силы, чтобы сопротивляться? — Ты призвала нас сюда, чтобы уничтожить. И смеешь говорить о предательстве? — Локи резко сжал в кулаке окончательно ослабевший огонек, и тот с тихим шипением умер. — За всю свою долгую жизнь я не слышал большей глупости. — Значит, ты редко прислушиваешься к собственным словам, — собрав остатки сил, съязвил Один, и огонь в ладони царицы взметнулся, явно желая поскорее покончить с пленником. Но навстречу неслышной тенью, будто бы он и сам давно был лишь духом, скользнул Харон, и пламя притихло. — Я не позволю. — Как ты смеешь препятствовать правосудию? Уйди! — строго приказала царица, недоверчиво рассматривая перевозчика. Она не могла поверить, что брату и впрямь хватило глупости и наивности полагать, что он способен её остановить. Но Харон не двигался с места и смотрел на неё укоризненно, как всегда умел. Раньше ей казалось, что младший достаточно благоразумен и осторожен, но чем дальше, тем больше она считала его поведение обычной трусостью, унаследованной от отца. И как же можно охарактеризовать такую отчаянную попытку? Слабоумие и отвага? — Послушай, Хель, — начинает увещевать змей, и царица недовольно морщится — новое имя нравится ей куда больше. Оно пока что ещё не ассоциируется с вечным одиночеством в царстве мертвецов. — Остановись. Я не позволю тебе тронуть отца. Никто не заслуживает такой судьбы — даже Один. — Я уже говорила тебе и повторю снова, — Персефона тушит пламя, чтобы не расходовало зря силы, и медленно и твёрдо говорит, глядя брату в глаза: — Один обрёк нас на верную смерть, и мы выжили лишь чудом. А отец, помимо того, что тогда нас не спас, меня предал, пообещав провести ритуал со мной — и нарушил обещание. Ты не представляешь, как долго я этого ждала, и как каждый день, проведенный в Хельхейме, где огонь удавалось развести с огромным трудом, казался мне вечностью. А он, вместо того, чтобы помочь мне, спасает этого сумасшедшего старика! Харон колеблется, но всё ещё не отступает, и Локи, скрестив пальцы на удачу, бросает: — Знаешь, если бы я мог вернуть время вспять, я бы запер только тебя, не тронув братьев. Лишь ты одна из всех — настоящее чудовище. И не хельхеймская клетка в том виновата. Вспышка пламени срывается с руки Персефоны, и Локи закрывает глаза. И его губы расплываются в довольной улыбке, когда он слышит знакомое потрескивание.        — Она не причинила бы мне вреда, мам, — нерешительно говорит Харон, рассматривая ледяную статую. — Воды Стикса ведь дают неуязвимость… Нюкта молчит. Осторожно ступая, подходит ближе, внимательно изучает дело рук своих. Касаясь рукой замороженных пальцев дочери, что-то тихо шепчет и магия усиливается, превращая ладонь в огромный ледяной кулак. Не оборачиваясь, тихо говорит: — Если честно, я не хотела ей помогать. Но она пообещала, что её месть не коснется нашей семьи, и лишь на таких условиях я согласилась. Мне жаль, что… — ведьма прервалась, и любой, кто достаточно хорошо её знал, не сомневался, что за этой тишиной тщательно скрываются слёзы, которые она за долгие века привыкла прятать. — Интересно, — выдержав паузу, бормочет Локи себе под нос, — я всё ещё вхожу в понятие семьи? Ледяной намордник становится ему лучшим ответом.        — С ней ведь всё будет хорошо? — робко спрашивает Харон, когда они покидают тронный зал. Нюкта выгнала всех прочь, даже смилостивившись напоследок и сняв оковы с Локи — рассчет Хель был верен, длительное поддержание огня и правда на время лишило его сил. Но теперь можно было успокоиться и позволить себе восстановиться. — Конечно, — маг криво улыбается. Стоило бы уже привыкнуть, что почти все его победы имеют горький привкус. — Оттает и будет как новенькая. Нюкте давно стоило бы применить этот воспитательный метод, но она всё ворчала — мол, не так страшна Хель, как её рисуют. К тому же она и сама разделяла злость и обиду дочери. Но я был уверен, что ты встанешь на мою защиту, наплевав на приказ — а она не позволит тебе пострадать. Только не вздумай злиться, что я тебя использовал. Вместе спалились перед Афиной и Персефоной, вместе и исправить последствия должны. — Да нет, что ты. На самом деле я не сразу решился, — признаётся Харон. — Что-то во всём этом вашем ритуале показалось мне странным. Но до сих пор не пойму, что именно. — А вот Нюкта поняла, готов спорить. «Души обменялись душами» — звучит немного бредово, тебе не кажется? Но мне ли не знать, как иногда эмоции мешают думать логически… К тому же на них отзывается внутренний огонь, побуждая к быстрым и радикальным действиям. Помню себя в её возрасте — сколько же я глупостей тогда натворил, просто не дав себе времени подумать как следует… Но о большинстве из них я нисколько не жалею. Хотя сейчас, конечно же, сделал бы всё куда аккуратнее и без ненужных последствий, да простит меня Слейп. — А что, если она снова захочет вашего уничтожения, когда разморозится? — всё не унимается змей. — Я разве не сказал самого главного? Это лёд из вод Леты. Мы с Нюктой давно договорились, что в случае крайней необходимости она применит эту магию. Полагаю, после такого лечения ей некоторое время будет не до нас с Одином, а пока она будет приходить в себя, я успею её приручить… Надеюсь на это. Харон понимающе кивает и ухмыляется: — Главное, чтобы мать Лету со Стиксом не перепутала.

***

Фрейр в очередной раз тренировался с мечом, и Один покровительственно улыбался, наблюдая за целеустремленным ваном и периодически давая мудрые советы. Он сам уже давно не держал в руках настоящий меч, но это вовсе не мешало ему видеть очевидные огрехи, присущие всем новичкам. Попытки орудовать двуручным мечом, используя лишь одну руку, вызывали лишь смех — похоже, Арес вдохновлял не только своих амазонок… С лёгкой грустью вспоминалась Кэсси. Хотелось бы узнать, что стало с девчонкой, но увы — побратим магическим шаром, как и информацией, делиться пока что категорически не желал. Впрочем, Один с легкостью поверил бы, что Локи и сам не знает даже о том, что творится на Олимпе — слишком много проблем подземного мира нужно было разгребать, выйдя с отставки. Объяснять всем отсутствие Персефоны, тратить кучу сил на временную смену облика, пытаться помириться с Нюктой, прогонять из тронного зала Цербера, всё норовящего занять свободный трон… Восстановив свои полномочия, Локи по доброте душевной выделил побратиму и его «почетным гостям» самую пустынную местность в подземном мире для поселения. На самом деле, было неясно, отчего души избегали этой части мира — возможно, опасались близости Леты, возможно, срабатывал стадный инстинкт — никто туда не идет и я не пойду. Один не так долго пробыл пока что в Аиде, чтобы уверенно судить о психологии местных душ. Но ему на выделенной территории нравилось, и Фрейру с Бальдром, судя по их довольным лицам, тоже — сын ухаживал за асфоделями, которые честно утащил с полей, желая постоянно наслаждаться их ароматом, а воспитанник, кажется, решил поиграть в эйнхерия, доказывая Одину, что из этого места просто необходимо сделать вторую Вальхаллу. Один регулярно обещал подумать над предложением, но на самом деле пока что не хотел забивать себе голову никакими организационными вопросами. Впервые за века, которые прошли с момента восхождения на трон Асгарда, ему представился шанс отдохнуть, и он намеревался воспользоваться им по полной. Но когда Фрейр, тренировавший очередной выпад, вдруг бросил меч и сбежал, сославшись на срочные дела, а Бальдр мгновение спустя забросил полив цветов и отправился в очередной раз искать Эвридику, Один насторожился. К счастью, гость, укутанный в длинный плащ, полы которого периодически вздрагивали, словно сложенные крылья, пришел вовсе не с дурными вестями.        — Значит, Танатос не захотел приходить, — понимающе кивнул Один. — Мы уже с ним встречались, и не могу сказать, что я был бы рад вновь его увидеть. Если честно, Нарви, не ожидал от тебя такой прыти… Думаешь, Локи и правда лучше о вас не помнить? — Думаю, что сейчас у него и без нас хватает проблем, — меланхолично ответил Гипнос и Один не мог не согласиться. — Я совершенно не хочу тратить лишних сил, Всеотец, и поверю твоему слову — если ты его дашь, не кривя душой. Не говори отцу о нас, даже если спросит. — Дело ваше. Даю слово, что не выдам эту тайну. Но взамен попрошу тебя о маленькой услуге. — Сон? — Гипнос слегка улыбнулся — как же ему надоели эти однотипные просьбы. — Ты ведь летаешь везде, навевая видения смертным и бессмертным. Многое видишь, многое слышишь, многие души читаешь насквозь. Мне нужно знать, что происходит там, на Олимпе — особенно с Зевсом. Сможешь иногда показывать мне во снах то, что посчитаешь нужным? — Никогда не думал, что меня попросят стать вестником. Знаешь, Всеотец… — бог сна явно всерьёз задумался, но всё же решился, — думаю, я смогу попробовать. Только не гневайся, если наше понимание нужного не совпадет. — Свежие сплетни тоже пригодятся, — весело хмыкнул Один. — Иногда они куда правдивее официальных олимпийских новостей.