Терпеть его не могу!

Каждое утро с ним было и будет волшебным. Самые чудесные минуты - когда омега еще дремлет и ворочается, не желая вылезать из-под одеяла, когда обнимает крепче, потому что хочется пролежать вот так рядом всю жизнь. И после пробуждения жизнь становится еще на одну его улыбку прекраснее. Так было с самого первого утра вместе, и когда он просто спал в моей комнате. Так будет и сейчас: Бэкхен нежится под боком и изо всех сил делает вид, что еще спит, продлевает сладкое мгновение, пока теплое одеяло укрывает нас ото всех. Бархатные щеки тонут в мягком утреннем свете. Я долго любуюсь любимым лицом, но меня так и тянет его зацеловать. Отказывать себе в этом - преступление. Бэкхен широко улыбается. Даже реснички жмутся друг к другу от удовольствия. Он позволяет себе сполна насладиться приятной лаской прежде, чем осторожно приоткрыть один глаз, потом зажмуриться и приоткрыть снова. Подушечки пальцев касаются моей щеки, и счастливая улыбка озаряет лицо омеги: "Так ты мне не снишься". Говорить что-либо не вижу смысла и отвечаю лишь легким поцелуем. Бэкхен улыбается еще шире. Крендель слышит, что мы проснулись, и спешит заявить о себе. Бессовестная морда протискивается между нами и вылезает из-под одеяла с громким мяуканьем. - Нет от тебя спасения, - бурчу я. - Вечно ты его ругаешь, - притворно возмущается омега. - Еще скажи, что я его угнетаю. Бэкхен смеется и вместе со мной гладит кота: "Ты мстишь за все царапки, да?". - И за обоссанные тапки, - серьезно добавляю я. - Ничего от тебя не скроешь. Омега хохочет, чмокает в нос меня, потом Кренделя и довольно потягивается. - А меня он первым поцеловал, - бурчу я коту. Бэкхен с широченной улыбкой натягивает на голову одеяло: "Это слишком идеально, чтобы быть правдой". Вместе с Кренделем я ныряю под одеяло и чмокаю свое чудо в щеку: "Можем еще раз проверить". Зажатый между нами Крендель недовольно пищит и выбирается из плена, не забыв засунуть мне в рот кончик пушистого хвоста. Да я понял, что ты ворчливый и вечно голодный. Бэкхен смеется, пока убирает с моего языка прилипшую шерстинку, и сам подается навстречу для поцелуя. - Кушать хочется, - жалобно произносит омега, но наперекор себе не спешит на кухню, а свешивается с кровати в поисках резинки. Победно восклицает: "Есть!" - и без стеснения возвращается ко мне под одеяло, уже вскрывая упаковку зубами. Ловко пальчиками пробегает по стволу, раскатывает тонкий латекс и укладывает меня на спину. Под одеялом, в темноте и духоте, мы ловим губы друг друга и путаемся в и без того скомканной простыни. Бэкхен двигается энергично и торопливо. И вспотевшей кожей прилипает ко мне, наклонившись для очередного поцелуя. Я глажу омегу по мокрой спине и спускаю руки на бедра. Ловко подхватываю под задницу и помогаю сохранить темп: Бэкхен целуется и одновременно бурчит, потому что край простыни обмотался вокруг ноги. И пока я подбрасываю его вверх и осторожно опускаю обратно, омега, задыхаясь и постанывая, пытается высвободить щиколотку из плена. Ничего не видя, обливаясь потом и хватая воздух - задача непосильная. Но вот простынь повержена, и я рывком опрокидываю омегу на спину. Теперь, когда ничто не мешает, можно полноценно насладиться процессом и даже подразнить Бэкхена немного, то ускоряясь, то затормаживая. Он ерзает подо мной, кусает за ухо, ворчит, но стонать тише и не думает. И на финише от жалобы соседей нас охраняет только плотное одеяло, приглушающее выкрики омеги. Обожаю эту бесстыдную привычку: Бэкхен не будет сдерживаться, если ему хорошо. А когда наслаждение достигает пика, омега становится еще громче. - Прости, я, кажется, уже как-то раз высказывался на эту тему, но больно уж она хороша, - рваными вдохами выдает Бэкки, обессиленно раскинув руки. Мой ответ звучит сдавленно и устало: "Слушаю". - Да что б ты меня каждый день так трахал, - произносит Бэкхен и устраивается под боком, наконец сбрасывая одеяло. - Расписание составлять не будем, ладно? - шучу я и обнимаю свое чудо обеими руками. - Я и так справлюсь. Смех - самое блестящее украшение родного лица. Мы не вспоминаем о том, что происходило между нами, не говорим об ошибках и примирении. Будто этих месяцев врозь не было. Будто это самое обычное утро, полное счастья и взаимного обожания. Только теперь мы понимаем друг друга лучше и заново учимся наслаждаться каждой секундой вместе. Бэкхен шутит, хохочет, щекочет меня кончиками пальцев и кокетливо щурится. Но в тот момент, когда я склоняюсь к нему, сменяет веселость на нескрываемое восхищение. Он не боится показаться слабым или зависимым, и каждая нота в аромате дает понять, что омега наконец счастлив от этого. Его прикосновения, и правда, ощущаются нежнее, а взгляд мягче. Бэкхен впервые за год позволяет себе смотреть на меня влюбленными глазами - я тону и не хочу спасаться. Он до последнего шутит и рисует на моем плече. И с невнятным бормотанием о своей любви засыпает вновь. Чувствую себя самым счастливым на планете. И это не преувеличение. Просыпаюсь один. Словно ошпаренный, вскакиваю на ноги, спотыкаюсь на тапке и художественно растягиваюсь на полу в направлении к выходу. На кухне негромко стучит посуда, и Крендель распевает свои традиционные попрошайнические песни. Яркое солнце за окном намекает, что время не раннее и даже уже не утреннее. На часах - половина второго. Ну и пусть: мы заслужили этот отдых. Кот вертится у омеги под ногами, трется и бессовестно требует добавки. Я наблюдаю за происходящим с порога и думаю, что лучше утра я и представить не мог. Вся квартира пропахла ванильным капучино, и аромат омеги, сладкий и насыщенный, висит плотным облаком. В приоткрытую дверь я слушаю, как Бэкхен болтает с пушистой мордой и делает вид, что верит в бессовестное притеснение и недельную голодовку. - Маленький террорюга, - подхватываю пушистую тушку с пола и безжалостно жамкаю в крепких объятиях. - Он мне все про тебя рассказал, - смеется Бэкхен и чешет кота за ушком. - И не стыдно тебе? - За дорогущий паштет и мягкую лежанку? Ни капли. Крендель недовольно перелезает через руку и спрыгивает на пол. Соседи точно будут жаловаться: не на стоны, так на падение мохнатого бегемота. - Я не нашел щетку, так что взял твою, - признается Бэкки и вновь встает у плиты. Под крышкой томится рис в каком-то соусе. Я даже не уверен, что эти продукты были у меня дома. - Ну и черт с ней, - отмахиваюсь я и, чмокнув омегу в щеку, иду в ванную. Крендель рассматривает осенний пейзаж за окном и возит носом по стеклу. Два воробья вольготно расхаживают по подоконнику и безнаказанно дразнят кота. Любопытная морда виляет жопкой, готовится к прыжку, а потом врезается в препятствие. Воробьи поднимаются в воздух, но через несколько секунд возвращаются обратно и начинают новый тур игры "Поймай меня, если сможешь". Крендель безуспешно пытается преодолеть стеклянный барьер силой мысли и своего лба. Окно явно играет не на его стороне. Иногда я смотрю на своего кота и думаю, что он невероятно умный. А иногда - как сегодня: "Тупой, еще тупее и Крендель". За обедом, ароматным и вкусным, мы болтаем обо все подряд, и Бэкхен искренне хохочет, когда я в подробностях рассказываю ему о некоторых выходках кота. И прикусывает щеку, когда, не вдаваясь в подробности, говорю про купленный участок. Мечты о доме и маленькой копии моего омеги, бегающей по двору, я не расписываю. Это хочется обсудить потом в более подходящем состоянии, а сейчас мы оба неадекватно счастливы и на рациональные подвиги не способны. А еще я слишком хорошо помню, какой эмоциональной катастрофой для Бэкхена было то подозрение на беременность и тесты, ошибочно показавшие положительный результат. Бэкхен знает, о чем я мечтаю. Только мне он пока о своих представлениях о счастливой семье не рассказывал. И без того много информации за последние сутки. Впереди целая жизнь: успеем узнать друг о друге каждую мельчайшую деталь. Я жую последний кусочек, держу свое чудо за руку, целую тонкие пальцы и улыбаюсь, как ненормальный. Бэкхен рвется помыть посуду, но я уношу его, забросив на плечо и наплевав на грязные тарелки. Бесконечно долго мы валяемся на кровати и целуем друг друга с самыми сладкими признаниями на губах. Всего остального мира и времени словно нет рядом с нами. Только пространство квартиры - и мы вдвоем. Ни звонков, ни сообщений - ничего, что могло бы нарушить эту идиллию. Бэкхен рисует на мне новые узоры, а я ненавязчиво глажу его по спине, забравшись рукой под майку. Она теперь его: огромный балахон мешком болтается на худых плечах и вызывает остановку сердца. Непростительно красив. В наступившей тишине слышен какой-то повторяющийся звук. Мы с омегой переглядывается и одновременно смотрим в сторону коридора. - Кажется, это телефон, - рассуждаю я, но вставать не спешу. А только ведь порадовался. Сигнал повторяется. Аппарат напоминает о непросмотренных оповещениях - какой заботливый. - Не хочешь ответить? - Нет. - Тебя, наверное, все потеряли, - омега потягивается вдоль моего бока и ногами крепче обнимает бедро. Я небрежно пожимаю плечами: "Буду откровенным и скажу, что мне похуй". Бэкхен хихикает, но не забывает пальчиком постучать по моим губам - не ругаться. - А чего ты меня ругаешь? Кто вчера восклицал "черт!" каждые пять минут? - хитро щурюсь я. Бэкхен возмущенно набрасывает на меня подушку: "Да тебе это нравилось! Ты каждый раз бессовестно собой гордился!". - Бессовестно, - подтверждаю я. - Тебе же было хорошо. Омега склоняется, чтобы прикоснуться к губам, и тихо выдыхает согласное: "Очень хорошо". - Спор окончен? Бэкхен кокетливо кивает: "Умеешь ты меня заткнуть". - Будто это возможно, - шучу я и целую мягкие губы. - Если только вот так. Вылезать из постели не хочется. Матрас наполовину голый, потому что простынь свалялась с одного края, и все подушки валяются на полу, сброшенные Бэкхеном в процессе. У меня искусано плечо, у Бэкхена на бедрах горят следы от моих пальцев. И от пачки презервативов ничего не осталось. Несколько часов, словно умалишенные, мы насыщались друг другом и так и не смогли восполнить все упущенные месяцы. Бэкхен лежит рядом и дрожит от усталости. А еще лениво водит пальцами по моему бедру и дразнится. - Мне от твоего запаха крышу сносит, - откровенничаю я и поправляю одеяло за спиной омеги. Не хочу, чтобы его продуло. Бэкхен кокетливо смотрит из-под ресниц и улыбается: "Мне не стыдно". - Не сомневался. Пальчиковый скалолаз снова пускается в путь: вверх по моему бедру, вдоль тазовой кости, он ныряет во впадину пупка и шагает до груди, где останавливается на секунду и бежит к изгибу плеча. Бэкхен увлеченно кусает губу и следит за тем, как нежные подушечки пальцев чертят маршрут на влажной коже. - Нужно принести из коридора вторую упаковку, да? - рассуждает омега, пока крохотный путешественник взбирается по шее и наступает на линию подбородка. - Оттуда вообще все надо принести, - отвечаю я и стараюсь почти не шевелить губами. Бэкхен ведет по скуле вверх-вниз и останавливается в уголке рта. - Не удивлюсь, если у тебя течка реально начнется раньше. Сперва пережить такой стресс... - А потом такой секс, - подхватывает омега, игриво хихикая в мое плечо. Пальчиковый исследователь обессиленно падает вниз. - Думаешь, мы, правда, могли ее приблизить? - Не думаю, а уверен. Ты не ощущаешь, насколько меняется запах, а у меня волосы на затылке дыбом встают. И не только они. Из коридора доносится назойливое жужжание. - Кажется, твой телефон напрашивается на что-то, - Бэкхен оглядывается в сторону коридора. - Быть выкинутым в окно он напрашивается, - отвечаю я. Омега смеется. - Мы прогуляли целый учебный день, ты не пошел на работу, и никто не знает, где мы и что происходит. - Бэкхен перечисляет все пункты и загибает пальцы. - По поводу работы я договорился, - и один хрупкий пальчик я отгибаю обратно. - А ребята достаточно умны, чтобы понять, что некоторые вопросы требуют невмешательства. - Ну раз ты так говоришь, - и омега обнимает меня посильнее, чтобы еще пару минуточек полежать в обнимку под теплым одеялом. Телефон я ищу уже по пути в ванную. Несколько пропущенных звонков от Исина и Криса, два звонка от отца и десятки сообщений от всей нашей компании. Вишенкой на торте служит последнее смс от Криса: "Надеюсь, вы трахаетесь, а не убиваете друг друга!". Бэкхен заглядывает в экран, читает и хохочет, смущенно спрятав лицо у меня на груди. - Отвечать не будешь? - Сюрприз будет. Пусть гадает, чем мы тут занимаемся, - шучу я и, подхватив омегу на руки, затаскиваю в кабинку. В этот раз готовку я беру на себя. За окном уже стемнело, хотя вечер не поздний. Крендель спит рядом с плитой и иногда задевает меня хвостом. Я стараюсь передвигаться по кухне осторожно, чтобы не наступить на него ненароком, и особо ничем не шебуршу. Остатки риса я заливаю взбитыми яйцами и превращаю недоеденный обед в сносный омлет. Если сверху бросить пару кусочков перца и помидор, вообще можно претендовать на блюдо высокой кухни. За время, пока Бэкхен приводит себя в порядок в ванной, я успеваю перестелить постель, убрать все следы наших интимных развлечений и даже пыль немного протереть. Омлет греется под крышкой, готовый в любой момент оказаться на тарелке. Конфорка медленно остывает. - И где наше с тобой чудо пропало, а? - спрашиваю я у проснувшегося кота. Тот вытягивает лапы, подставляет пузико и расслаблено мурчит. - Тут, - доносится тихий голос в ответ. Бэкхен мнется на пороге кухни, неловко кусает губы и комкает в руках низ рубашки. Но сковороду я отставляю в сторону не поэтому. Аромат молока и ванили словно цунами врывается на кухню - из меня выйдет отличный предсказатель. - Ты угадал, - вторит моим мыслям омега и осторожно шагает по плитке. На нем нет ничего, кроме наполовину застегнутой рубашки, но та достает до середины бедра и скрывает все, что необходимо. Хотя я и так знаю, что под тканью. Бэкхен подходит ближе и ныряет руками мне за спину, развязывая фартук. - Давай сперва поедим, - предлагаю я. Сладкий запах одурманивает, но мы больше суток провели вместе, и сейчас справиться с собой чуть легче. Бэкхен тоже соображает, хотя взгляд чуть затуманен. Я приношу пачку таблеток, которые он отобрал для себя вчера, и ставлю перед омегой стакан воды. Пора приступать к ужину: быстрее поедим - быстрее вернемся в кровать. Я дорезаю салат, еще раз мешаю омлет и добавляю сверху немного приправ для запаха. На самом деле, приправа у меня одна: "Универсальная". Достаю тарелки и поворачиваюсь, чтобы спросить Бэкхена, будет он чай или... - Мне точно нужно это выпить? - Омега вертит в руке блистер. Длиннющая инструкция валяется на столе. - В смысле "точно нужно"? - непонимающе я хлопаю глазами. Бэкхен смотрит прямо и честно переспрашивает: "Ты хочешь, чтобы я их выпил?". На первом слове он делает явное ударение, чем вводит меня в легкий ступор. Еще больше я теряюсь, когда блистер возвращается на стол нетронутым. Тарелки в руках опасно подскакивают. Я могу читать эмоции, а не мысли. И эмоции крайне неоднозначны. - Ты понимаешь, что если сейчас их не выпьешь, то на следующей неделе мы записываемся к врачу? Зато на летней сессии сможешь разжалобить преподов круглым животом. Это будет стопроцентный результат, Бэкки. Бэкхен виновато улыбается, но мне совсем не смешно, когда он произносит: - Если ты хочешь, я это сделаю. Ком встает в горле. - Я на все согласен, - продолжает Бэкки, а мне хочется замотать этому балбесу рот скотчем. - Ты же хотел детей, помнишь? Когда зимой мы думали, что я забеременел, ты хотел этого. Ты и сейчас хочешь, я знаю. Я отставляю тарелки и подхожу к своему чуду. - Чанни, я сделаю так, как ты хочешь. Еще и настаивает! Сделает он! Молча вынимаю из блистера две таблетки - чтоб наверняка! - и сурово командую: "Открой рот". Бэкхен пытается что-то сказать, но я сдвигаю брови, и он подчиняется. Вливаю в него стакан воды и только тогда глажу по голове и нежно целую в нос: - В тебе говорят гормоны. Ты во время течки неадекватно эмоциональный. А вопрос с рождением детей решать не мне. Все случится, когда ты захочешь. Ты, а не я. Я готов создать с тобой семью хоть сегодня, но решение о том, насколько ты готов к такому серьёзному шагу... Не такой ценой мне хотелось получить тебя, Бэкхен. И если ты делаешь такое предложение, потому что боишься, что я вдруг передумаю и сбегу, это глупо. Я с тобой. И удерживать меня такими методами бессмысленно. Он смотрит на меня и сжимается на табуретке: "Я так виноват перед тобой". - Что решил искупить свою вину ребенком? - улыбаюсь я и обнимаю его обеими руками. - Ты у меня такой чудной иногда. Говорю ж, гормоны. Бэкхен ластится, раздвигает ноги и заставляет меня максимально к нему прижаться. - Я люблю тебя и таких вещей никогда требовать не буду. Это не то условие. А лучшим подарком нам обоим будет - не вспоминать больше об этом кошмаре и просто быть вместе. Бэкхен угукает. Обнимаю любимое лицо ладонями и мягко прикасаюсь к губам. Воздух - один на двоих. На пике смешанных эмоций в аромате мешается страх и неверие. Это краткий всплеск, и Бэкхен наверняка думал об этом, пока принимал душ, так что боязнь вновь остаться одному все же ударила в голову. - Посмотри на меня. Тебе не нужно выдумывать никаких способов, чтобы меня удержать, чтобы добиться моего прощения или доказать свою любовь. Я знаю, что ты любишь меня. И я повторю, что мне не нужны для этого ни слова, ни доказательства: я знаю это - и все. Мне не нужно тебя прощать, потому что я понимаю, почему ты это делал. Я не обижаюсь, не мечтаю о страшной мести и не хочу, чтобы ты вымаливал у меня прощения. И добиваться меня тебе не нужно, потому что я и так твой. Поэтому давай договоримся, что ты больше не будешь предлагать таких радикальных решений, ладно? Я хочу стать твоим мужем и отцом нашим детям, и несколько лет ожидания этого не изменят. Давай сперва разберемся с тем, что есть, а? Бэкхен смаргивает слезинки с ресниц и утыкается носом мне в шею: "Просто я на все-все согласен, чтобы остаться с тобой. На любые условия, Чанель. Любые". Он вновь позволяет себе расчувствоваться, правда, теперь всего на секундочку. Я перебираю пальцами мокрые волосы и ласково его целую. - Я никуда не уйду. Бэкхен хлюпает носом: "Идиотские гормоны. Понимаю, что веду себя неадекватно, но ничего не могу поделать. Ты подумаешь, что я больной на всю голову". - Если б мы с тобой оба на голову были здоровые, было бы не интересно, - шучу я и прижимаю к себе это лохматое чудо. Бэкхен обнимает обеими руками и смущенно улыбается: "Я у тебя такой дурак. Сколько времени мы упустили". - Предлагаю поесть и больше ничего не упускать. Тебе чай или кофе? Несколько часов в постели пролетают как одно мгновенье, сладкое и долгожданное. В таком состоянии Бэкхен читает меня уже лучше. Он еще учится определяться с моими эмоциями, но всегда угадывает безошибочно. Теперь он понимает не только мои намерения в постели, но и ловко справляется с настроем. Приободряет, когда я почти заваливаюсь на него от усталости, держит на весу, упираясь в плечи, но четко понимает, когда мне нужен поцелуй и хороший толчок под задницу. Посреди ночи, после короткой передышки и сна, омега переворачивает меня на спину, умело ласкает языком головку и садится сверху. Мы не говорим ни слова, только выдыхаем иногда имена друг друга в поцелуе, воюя за первенство. И в какой-то момент я вдруг понимаю, как Крису с Исином удается разговаривать, не разговаривая. Бэкхен склоняется к моем лицу, ласково улыбается и прижимает ладонь к щеке. А я смотрю в любимые глаза и словно вижу сверкающее буквенное табло. Темно-карие бездонные колодцы, сияющие от счастья, говорят так много, сколько сам Бэкхен не выразит вслух. Все слова любви, что он не успел высказать вчера, что не вложил в тысячи нежнейших прикосновений, льются из-под ресниц. Самые невыразимые эмоции, смелые мысли и мечты вдруг становятся ясны и доступны. Гигабайты эмоций, обличенных в любящий взгляд. Всепоглощающее чувство преданности, безграничное выражение счастья. Бэкхен понимает, что я понимаю. И глядя мне в глаза, улыбается. И немного плачет. Пальцы тонут в непослушных волосах. Бэкхен прижимается ко мне спиной и потягивается, будто довольный кот. - Всякий раз я думаю, что лучше уже быть не может, и каждый раз ошибаюсь, - с закрытыми глазами признается омега и невесомо чмокает руку, на которой лежит. Сладкий аромат молока и ванили вытесняет весь воздух. И довольный Бэкки млеет в теплых руках, игриво потираясь затылком о мой подбородок. - Ты соображаешь лучше, чем обычно, - замечаю я. Он действительно уже не так безрассуден. Да, течка вызывает у омеги очень сильное желание, но он прекрасно понимает, что делает, и неплохо себя контролирует. - Ты не поверишь, что я это говорю, но, кажется, мне нужна небольшая передышка, - произносит Бэкхен и хохочет, оборачиваясь назад. Я кратко чмокаю бархатную щеку и кусаю за ушко. - Тогда, может, отвлечемся? - предлагаю я и заботливо добавляю: - Нормально себя чувствуешь? Ничего не болит? - Поясница, - отвечает омега. - И ноги сводит от перенапряжения. По-моему, мы бьем все рекорды. Нет, я ни в коем случае не жалуюсь. Только давай выдохнем немного, а то у меня сердце скоро взорвется. Кладу ладонь на худую грудь и чувствую, как моторчик подпрыгивает под ребрами. Бэкхен беспрестанно улыбается и смеется: "Проверяешь?". - Да, ты однозначно в опасности, - я переворачиваю его на спину, нависаю сверху и нежно целую в губы. - К счастью, у меня есть для тебя лекарство. Голышом я выхожу из спальни, чем вызываю у спавшего Кренделя неподдельный интерес: и куда этот двуногий намылился во втором часу ночи в таком провокационном виде? Хоть бы прикрыл срамоту свою! Бэкхен смотрит мне в след с не меньшим интересом и демонстративно облизывается, когда я возвращаюсь: - А я могу уговорить тебя не одеваться до понедельника? - Я рассмотрю твое предложение, - с хитрой улыбкой обещаю я и забираюсь на кровать. Бэкхен садится и помогает подложить подушки под спинку кровати. Удобно мы устраиваемся в изголовье, и омега обнимает меня под одеялом, пока я раскладываю несколько бумажек. - Это что? - спрашивает он, когда я наконец выбираю из десятка листов самые важные. - Это та земля. Бэкхен взволнован: "Земля?". - Да, - и я протягиваю ему документ на покупку. - А здесь примерный план дома, который мне разработали ребята в компании. - В руки омеги отправляется чертеж. - Весной заливаем фундамент. У тебя есть время подумать, что ты хочешь изменить. Бэкхен выбирается из-под одеяла, садится ровно и, чуть прикрывшись одеялом, всматривается в каждую строчку: "Ого". - Ты не сильно удивишься, если я скажу, что участок Криса с Исином находится через две улицы, да? Легкая улыбка трогает губы: "Вообще не удивлен". - Район хороший: спокойно, и все нужное в десяти минутах езды. Идеальное место для того, чтобы воспитывать… - Я понял, - обрывает Бэкхен. Поджав губы, он вертит в руках листочки и перекладывает их с коленки на коленку. Сквозь сладкий запах просачивается осознание серьезности происходящего. Бэкхен все так же уверен, но новость о том, что у меня есть участок земли для будущего дома и конкретные планы, заставляет его остановиться и подумать об этом. - Хочу, чтобы кухня перетекала в столовую. И большой холодильник, - Тихо рассуждает омега. У меня в груди сердце подпрыгивает. Он ни разу не говорил мне вот так честно, как видит будущую жизнь со мной. - И спальня не должна соседствовать с детской. Я сглатываю и, найдя в тумбочке карандаш, протягиваю омеге: "Напиши это рядом с планом". Бэкхен обводит большим овалом кухню и столовую, разъединенные коридором, и заштриховывает надпись "детская" на плане второго этажа. Долгим взглядом он смотрит на меня, смотрит серьезно, и осторожно откладывает все бумаги на тумбочку со своей стороны. - Ты до сих пор не сказал, что за условия, - напоминает омега, пока опирается на мое плечо. Все так же глаза в глаза. - Так не терпится узнать? - Любопытно, что ты имел ввиду. Я же сказал, что на все соглашусь. Об одном я догадываюсь. - Второе такое же простое, - подтверждаю я его догадку. - После того, что мы с тобой пережили и натворили за эти два дня, оба условия покажутся тебе слишком легкими. - Ты в праве попросить о чем угодно, - настаивает омега. - Я соглашусь на все, что ты предложишь. Я подтягиваю его ближе и целую кончик любопытного носа: "Детей ты мне сегодня уже предлагал". Бэкхен от смущения прячет лицо: "Да, я дурак". Бережно сажаю его у себя под боком и поправляю спадающую челку. Чувственный поцелуй в щеку Бэкхена расслабляет. - Не дурак. Ты боишься, что все это вдруг закончится. Поверить в то, что нам наконец настолько хорошо, сложно. А тут еще течка. Да у тебя двойной удар по голове за последние полтора дня! Тут и не такое в голову взбредет. Я буду с тобой в любом случае. Омега щекочет носом мое плечо и вытирает кулаком выступившую слезинку. - Чую, мне до конца своих дней придется учиться тебе соответствовать. Я обнимаю его и укладываю спать, на ухо нашептывая, как же мне с омегой повезло. Еще кто кому соответствовать должен! Бэкхен краснеет, жмется ближе и ластится, счастливо улыбаясь каждому слову. В течке есть один приятный бонус: организм выматывается настолько, что никакие кошмары не способны вторгнуться в сладкие часы отдыха. Бэкхен спокойно спит до раннего утра. За окном еще темно, когда омега начинает ворочаться и елозить задницей по члену. Я спокойно надеваю презерватив и медленно вхожу. Бэкхен не ищет быстрого удовольствия, и мы долго лежим, закутанные в одеяло, и едва шевелящие бедрами. В полудреме я двигаюсь небрежно и лениво. И Бэкхен, упирающийся в меня спиной, кусает пальцы, тихо постанывая в подушку. Удовольствие, растянутое на максимум. Раньше омега не потерпел бы такой медлительности, но сейчас он и не стремится ускориться. На все сто процентов он наслаждается неторопливым процессом и лишь на пару толчков ускоряется, чтобы усилить ощущения. Такой оргазм приходит долго, но ярко. Приятной слабостью растекается по телу и заставляет мышцы гудеть от напряжения. Бэкхен засыпает с благодарной улыбкой на губах. Утро вновь начинается с воплей голодающего Кренделя. Пушистый страдалец оповещает всех соседей о том, как жестоко с ним обошлась судьба и как не повезло ему с хозяином, безразличным к его тонким кошачьим переживаниям. Но громче всего у него выходит куплет о пустой миске, на дне которой не видно ни кусочка, и глаза пушистого певуна страдают от созерцания сего печального вида. В общем, этой наглой и разжиревшей на паштетах жопе пора выпускать альбом. Бэкхен передает мне щетку. Не нужно объяснять, почему он смеется: мы так и не вышли из дома. Даже за щеткой. Продуктов в холодильнике ровно на один сеанс "не умереть с голоду", а ехать куда-то не хочется совсем. Но видимо, придется. - Я тебя не берегу. Вон смотри, аж ребра торчат, - и поднимаю очередную украденную у меня майку. Бэкхен пожимает плечами, а потом внимательно осматривает меня. - Кто бы говорил. У меня хотя бы задница есть, а от твоих плоскостей у меня уже синяки на бедрах. Вон, посмотри! Я опрометчиво ведусь на этот розыгрыш и тут же опускаю голову. Что, реально синяки?! Бэкхен шкодливо улыбается и, ущипнув меня за щеку, убегает, сверкая голыми ногами. Небрежно заправив кончик полотенца и попутно поскользнувшись на мокром полу, я пускаюсь в догонку и с удовольствием поддерживаю эту игру, пока омега дразнится и показывает мне язык, стоя по другую сторону дивана. Он обегает журнальный столик, взвизгивает, когда я чуть его не ловлю, топает ногами и, радостно хохоча, поворачивает в другую сторону. Мы носимся по залу, бросаемся друг в друга сиротливой диванной подушкой и пугаем Кренделя, который с полки для телевизора наблюдает за нами, навострив уши. Дав краткий круг по кухне, Бэкхен бежит обратно к дивану, но спотыкается и попадает прямиком ко мне в руки. Полотенце, державшееся на бедрах на честном слове и голом энтузиазме, с шорохом падает на пол. И в ту же секунду мы с Бэкхеном заваливаемся на диван. Он целует меня, смеется и лохматит мокрые волосы. И улыбка не сходит с любимого лица, когда омега чуть выгибает спину и руками раздвигает ягодицы, помогая мне проникнуть глубже. Даже стонет с этой улыбкой. И смеется, пока наслаждение не становится всепоглощающим. Я ускоряюсь под конец, и Бэкхен задыхается, кусая мое плечо, но как только кончает, улыбается так широко, что щеки того и гляди треснут. - Еще разок? - Омега лежит сверху, едва прикрыв задницу потерянным полотенцем, и лениво перебирает список каналов. Уже успели поболтать ведущие новостей, продиктованы биржевые сводки и рассказано о том, как на фабрике по производству печенья хранят уникальный рецепт восьмидесятилетней давности. И свой вопрос Бэкхен задает таким будничным тоном, будто обсуждает программу передач. Отвечать ему словами мне не интересно, так что я просто пару раз прохожусь по члену рукой и приставляю головку ко входу. Бэкхен сам подается назад, сам находит идеальный угол, и спустя минуту, забросив пульт куда подальше, заставляет соседей либо мечтать о переезде, либо нещадно завидовать. Диван громко скрипит, Бэкхен еще громче стонет. Смазкой перепачканы мы оба, но ходить в душ после каждого оргазма бессмысленно. Секс повторяется каждые часа полтора, и Бэкхен, чуть отойдя от одного оргазма, уже бессовестно напрашивается на следующий. Теперь он энергично двигается сверху и упирается руками в мою грудь, через раз вскрикивая от удовольствия. Во время течки до пика он доходит еще быстрее, хотя успевает немного устать. Крепко ухватив Бэкхена за талию, я подбрасываю его и опускаю обратно. Омега благодарно кивает, потому что сам уже не справляется. Колени разъезжаются в стороны, руки скользят по взмокшей коже, и пот стекает по вискам, капая за широкий воротник, но ничто не способно помешать Бэкхену из последних сил цепляться за приближающийся финал. Несколько раз я быстро двигаю бедрами, удерживая омегу в одном положении, и Бэкхен с протяжным: "Чанель, да!" - падает на меня. Я еще немного двигаюсь внутри, продлевая приятные ощущения, а омега уже недовольно куксится, тыча пальцем в мою щеку. - Ты не успел. - Так не у меня же течка, а у тебя, - успокаиваю я, но Бэкхена этот ответ не устраивает. Он соскальзывает с члена, тут же нащупывает пальцами основание и, со смаком целуя меня в губы, водит рукой по стволу. С его мастерством мне нужно несколько минут. Бэкхена более чувствительным делает течка, меня - его аромат, всепоглощающий и одуряюще сладкий. И как только омега сует перепачканные пальцы в рот, я подминаю его под себя и незапланированно продолжаю марафон. Весь день он испытывает меня на прочность. И как только в голову закрадывается мысль, что я больше не могу, что руки и ноги не держат, омега опровергает каждое такое предположение. А еще мы много болтаем. Бэкхен учится владеть собой и не сходить с ума, поддаваясь инстинктам, хотя казалось бы теперь, когда мы вместе, самое время. Я с удовольствием удовлетворяю его желания, но впервые за все течки, проведенные вместе, мы разговариваем больше, чем трахаемся. Вот так, лежа на диване в обнимку с пришедшим Кренделем, омега откровенно рассказывает о многих вещах. Детские воспоминания о том самом ремонте, сделанном по велению отца, мешаются с впечатлениями от некоторых наших совместных дней. У него много историй: о детстве и школе, и смешных экспериментах на кухне. И еще немного о нас. - Какие-то варвары сломали телескоп, кстати, - сообщает Бэкхен и поправляет полотенце, прикрывающее нас в самом неприличном месте. Его слова немало меня удивляют: "Ты был там?". - Проходил как-то мимо парка и решил еще разок на него посмотреть, - рассказывает Бэкки. - Отломали от основания, так что телескоп вместе с креплением просто валяется рядом. - Хочешь, свой купим? - предлагаю я. - Поставим на террасе, будем по ночам в него смотреть. Бэкхен пожимает плечами, мол делай, как хочешь. Он обнимает меня и рассказывает о собаке, которую завел отец. Вариант с маленькой породой даже не рассматривался, хотя папа с Бэкхеном голосовали за небольшого питомца. - Скучаешь? - осторожно спрашиваю я. Вот уже несколько месяцев Бэкхен живет в общежитии и не возвращается домой. И если я правильно понял с его слов редко звонит на выходных. Папа отказывается понимать, почему омега так себя ведет и выдумывает какие-то страшные небылицы про идеального отца. А отец, кажется, решил махнуть рукой на несносного ребенка: пусть сам разбирается с тем, где косячит. Бэкхен не горит желанием возвращаться и даже разговаривать с ним. Учитывая все, что он рассказал в четверг, такое решение кажется оправданным. Но Бэкхен все же скучает по папе. - Я люблю его, - признается омега. - Мне хотелось бы как-нибудь повозиться с ним над морковным пирогом, запечь тыкву с медом, сделать мясо в сладком соусе. Ты не пробовал, какие вкусные кексы с кокосовой стружкой он готовит. Объедение, - Бэкхен задумывается. - Папа хороший, но там отец. Я не хочу еще раз слушать то, что он говорит. А папа обижается, он не понимает, почему я не могу вернуться. - Если тебе будет легче, я поеду с тобой. Бэкхен дергается и чуть не падает с дивана. Крендель впивается в меня когтями в попытке удержаться на месте. А я поддерживаю омегу под спину и возвращаю на место. - После того, как врезал моему отцу? - спрашивает Бэкхен, отцепляя от меня кота. Мягко он проходится ладонью по тому месту, куда впились звериные когти. Крендель обиженно топает в другой конец дивана и укладывается в ногах. - Ты против? Бэкхен открывает рот, чтобы что-то ответить, но захлопывает со стуком. Нескромная улыбка делает его красивое лицо еще прекраснее. - Вообще, он не сказал ни слова, - вспоминает омега. - Всю дорогу молчал и до моего отъезда на эту тему не произнес ни слова. Даже странно. Он не терпит к себе такого отношения. - Потому что знает, что неправ, - выдыхаю я. - В общем, мы можем поехать, но твоему отцу придется понять, что теперь не он за тебя отвечает. И если я еще раз услышу в твою сторону хоть одно отрицательное слово, впечатаю его лицо в свой кулак. Это я так предупреждаю. Бэкхен носом щекочет шею и целует под подбородком: "Мой защитник". - Твой защитник один раз уже лажанулся. Нельзя было тебя оставлять. Больше я такой ошибки не совершу. - Долго будешь себя ругать? - Так же долго как за то, что позволил когда-то другим прикасаться к тебе, - чмокаю любимую макушку и обеими руками обнимаю свое чудо. - Зато теперь ко мне прикасаешься только ты, - улыбается Бэкхен и щипает за бок. - Так, поругали себя и хватит. Тебе не кажется, что немного еды нам бы не помешало? У меня желудок к позвоночнику прилипает, и если я сейчас ничего в него не положу, то они срастутся навечно. - Пицца? - предлагаю я. Бэкхен согласно кивает. - Закажем, а я пока сбегаю в супермаркет. Тут недалеко. - И я поднимаюсь с дивана, отбрасывая в сторону полотенце. Бэкхен игриво водит бедрами из стороны в сторону, но напрашивается только на заботливо укрытую задницу. - Щетки не забудь, - с улыбкой напоминает омега и растягивается на диване, перекладывая Кренделя себе под бок. Кот счастливо подставляет животик и наслаждается легким поглаживанием. За пару минут я принимаю душ, одеваюсь и перед выходом из дома набираю службу доставки. Бэкхен выглядывает из-за угла, посылает мне воздушный поцелуй и, сверкнув голыми ногами, уходит в душ. В тележку я набрасываю все, что попадает под руку. И когда прохожу мимо большой корзины с тапочками, вспоминаю: у Бэкхена в тумбочке лежат мягкие и не распакованные. А он босиком шлепает! - Зайчик, загляни в тумбочку в коридоре. Слышно, как Бэкхен непонятливо хмыкает: "За зайчика спасибо, а в тумбочке что?". - Тапки твои, мягонькие такие в пакетике. Омега бежит к тумбочке и приступает к поискам, хотя искать там и нечего: пар обуви в этой тумбочке - раз, два и обчелся. Шелестит пакетом и потом охает в трубку - понравились. - Класс, - тянет Бэкки и вдруг меняется в голосе. - Погоди... Чанель, когда ты купил для меня тапочки? - Надеялся, вдруг ты когда-нибудь все же изменишь свое решение, - честно отвечаю я. Омега на том конце трубки эмоционально вздыхает. - Я взял сырных крекеров и зефира две пачки. Успей внести свои предложения, пока я иду к кассе. - Возвращайся скорее, - это единственное, что произносит Бэкхен. Я обещаю, что через пять минут он точно увидит меня на пороге. Дверь открыта. Бэкхен сидит на полу в коридоре и гладит Кренделя по шерстке. - Тебя не было так долго, - жалуется омега. О том, что я управился меньше чем за пятнадцать минут, решаю умолчать. Бэкхен поднимается и, пока я разуваюсь и вешаю пальто, несет пакеты на кухню, щеголя мягкими тапочками. Будто так было всегда. Будто каждый день он вот так встречает меня на пороге и ставит греться чайник. Одной рукой чудо обнимает кота, а другой неспешно вытаскивает покупки. Ногой он придерживает дверь холодильника, пока перекладывает в ящик овощи, а я не могу оторвать взгляд от влажных волос, подпрыгивающих от каждого движения, от светлой улыбки и носа, чешущего Кренделя между ушей. Вот об этом мы все мечтаем. И моя мечта материализуется на глазах. Бэкхен замечает мой взгляд, шкодливо прячется за котом и только кокетливо машет ресничками, чем сводит меня с ума. От внезапного секса на табуретке нас отвлекает звонок курьера. Листья салата аппетитно хрустят. Насыпаем немного кунжута, бросаем оставшиеся на доске овощи и, ухватив ложку в две руки, перемешиваем получившуюся смесь. Бэкхен млеет от ласковых поцелуев в шею и немного раскачивается в бережных объятиях. Под тканью свежей футболки я чувствую выступающие ребра. Он действительно очень сильно похудел. Но теперь Бэкхен улыбается и с удовольствием подъедает сбежавший с доски кусок перца. Сияющая кожа служит лучшим доказательством того, насколько ему хорошо. И пылающий румянец приятно освежает бархатную кожу. - Счастлив? - кратко спрашиваю я и убираю волосы из-за уха, чтобы прикоснуться губами. Бэкхен мягко улыбается и кивает: "Абсолютно". И моему счастью нет предела. А потом это созданье чешет ногу тапочком и смешно морщит нос. У меня ломается умилятор. Посреди кровати ставится поднос. Я оставляю гореть только лампу на тумбочке, и в этом тусклом свете кормлю свое чудо с вилки. Бэкхен беспрестанно улыбается и рассматривает меня, склонив голову набок. - Обожаю твои рыжие волосы, - признается омега. - Черные, конечно, тоже были круты, но эти кудряшки... Он аккуратно делит булочку с посыпкой и пальцем собирает с подноса крошки. Кусок пиццы с тающим сыром ждет своей очереди. Мы едим и болтаем, и целуемся иногда. Свет от лампы падает на его лицо так красиво, что я невольно тянусь за телефоном. У меня ни разу не получалось сфотографировать Бэкхена напрямую, все кадры, что хранятся в папке, сделаны, пока он спал. Омега настороженно следит за моей рукой и, как только понимает, что я собираюсь сделать, замирает. Он молча смотрит, как я включаю камеру и любуюсь изображением на экране. А потом смелеет, даже изящно ведет плечом и больше его оголяет. Спадающий рукав - как самое сексуальное, что только можно вообразить. Каждый изгиб этого тела я буду воспевать до последнего дня. Бэкхен совершенен, и никто меня не переубедит. Прозрачный алебастр очерчивает тонкие ключицы и стремится вверх, туда, где за ушком - самое нежное и приятное место для поцелуя. Бэкхен позирует, глядя на меня и соблазнительно улыбается, понимая, что каждая крупица моего восхищения - для него. После нескольких потрясающих кадров я прошу поцелуя: чтобы убедиться, что модель в моей постели настоящая, горячая и живая. Бэкхен смеется и в порыве едва не опрокидывает чашку с салатом. - Распечатаю и поставлю в рамку, - предупреждаю я о своем плане. - А может, повесим ее в гостиной? - Выдумаешь тоже, - отмахивается Бэкки и перекладывает в мою тарелку последний кусок пиццы. - Поешь лучше, потому что я отдохнул достаточно, чтобы продолжить. Пустая коробка летит на пол, и Крендель тут же бежит ее обнюхивать. Будто той ветчины, что Бэкхен ему скормил, было недостаточно. Обжора. - И много у тебя моих фоток? - Невзначай интересуется омега, собирая кусочком корочки соус от салата. - Достаточно, чтобы завести отдельный альбом. Но ты на всех спишь. Бэкхен поджимает губы и признается: "У меня есть одна твоя фотка". Я искренне удивляюсь: "Оба-на! И что я на ней делаю?". - Помнишь, как вы с Чонином напились, и ты приперся на рогах? - Не напоминай о том позоре. - От воспоминаний о сокрушительном фиаско хочется схватиться за голову. Заснуть на омеге - кошмар! - Ну вот у меня тоже есть фотка спящего тебя, - подытоживает Бэкки. - Я пускаю слюни на подушку и выгляжу заядлым алкоголиком, да? - Что-то вроде того, но она все равно мне нравится. Отставляю на пол поднос и заваливаю омегу на спину. Бэкхен хохочет и задорно дрыгает ногами. Купленное запасное белье пропитано насквозь. Пошли вторые сутки, а значит завтра нам предстоит побить еще больше рекордов. Омега кувыркается со мной по постели, по-хозяйски седлает и начинает новый раунд. Начинаю догадываться, что спать с вечера до утра Бэкхену не нравится вообще. Потому что мы засыпаем часа на полтора, а потом посреди ночи развлекаемся вновь. И утром омега возвращается из душа и первым делом ныряет ко мне под одеяло. - Постельное белье нуждается в стирке, - сонно бурчу я, обнимая чудо за талию. - Пахнет тобой, - отвечает омега. - И очень сильно мной. - Очень сильно, - киваю и ищу родные губы. - Подождешь десять минут? Покормлю Кренделя и сбегаю в душ. Бэкхен нехотя выпускает меня из объятий: "Ты идешь в душ, а я кормлю Кренделя. И скажи, где у тебя свежее белье." В таких, казалось бы, незначительных мелочах омега знакомится с квартирой и начинает чувствовать себя здесь довольно комфортно. К моменту моего возвращения постель приведена в порядок, грязная простынь и наволочки свалены в кучи под дверью ванной, а кот довольно вылизывается на кресле. - Чанель, - тихо зовет Бэкки и стучит по кровати. Меня не нужно просить дважды. - Ты посчитаешь, что я сумасшедший... - Почему? Бэкхен взволнованно сглатывает. Заставляет меня лечь на спину и нависает сверху. Влажное полотенце в секунду оказывается распахнутым. - Хочу сцепку. У меня от шока челюсть отвисает. Пока нас с Бэкхеном не связывали официальные отношения, мы без вопросов сцеплялись во время течки, и Бэкхен кричал от удовольствия сотни раз подряд, но эмоциональная составляющая в сексе между альфой и омегой имеет настолько колоссальную составляющую, что тогда мы не могли оценить весь масштаб ощущений. Потом, уже будучи вместе, мы как-то раз сцеплялись, и это было прекрасно. Настолько прекрасно, что Бэкхен плакал и клялся, что умрет от наслаждения прямо в эту секунду. Но даже тогда мы не были связаны так крепко. А теперь, когда половину слов можно не произносить, когда мысли витают в воздухе, когда каждая нота аромата - как целое предложение... Я начинаю бояться, что от удовольствия реально можно сойти с ума. Бэкхен проникновенно смотрит в глаза и ждет моего ответа. Во всем этом процессе есть один нюанс: с презервативом сцепка не прокатит. И если раньше Бэкхен опрометчиво плевал на все и раздвигал передо мной ноги, то сейчас о его состоянии мы оба переживаем больше. Однажды у нас уже была ситуация, когда тест на беременность показал положительный результат. Гадать так еще раз я не хочу. - Пожалуйста, Чанель. Я годами сопротивлялся своей сущности. И принять себя как твоего омегу - это будто новый уровень восприятия. - Твоим противозачаточным предстоит очень крутой тест-драйв, - выдыхаю я. - Ты же понимаешь, что в случае чего... - В случае чего у меня теперь есть ты. И я всем своим естеством это признаю, - мягкая ладошка ложится на щеку. - Я Бен Бэкхен признаю себя твоим омегой, Чанель, и всего себя тебе отдаю. И доверяю. Если что-то случится, значит, так и должно быть. Давно пора понять, что сопротивляться тебе и всему, что между нами происходит - дело бесполезное. Эта мысль наконец заняла прочное место в моей голове. Так что я признаю, что ты теперь мной владеешь и обо мне заботишься. Вот и все. Без единого слова я впиваюсь в сладкие губы, переворачиваю Бэкхена на спину и совершаю первый толчок. Он кричит, кричит громче, чем когда-либо. Скулит, молит и плачет, мечась по простыням. Больше часа нас не отпускает. Безграничное чувство блаженства переполняет Бэкхена с макушки до пяток. Он кусает мои плечи, исцарапывает спину и пяткой нечаянно ставит на бедре синяк, в порыве дернув ногой. Настолько фантастические ощущения нельзя испытывать ежедневно. Это то, что следует выдавать порционно, потому что кружится голова и перед глазами плывет, потому что под конец я понимаю, что от перенапряжения перед взглядом снуют черные мушки и голова шумит так сильно, что почти заглушает все вокруг. Все, кроме Бэкхена. Я слышу самый незначительный сдавленный вдох, самый тихий стон. Бэкхен трясущимися пальцами вытирает слезы и хнычет от обрушившегося на него удовольствия. Слишком много, слишком жарко, слишком хорошо. Слишком. Он засыпает в ту же секунду, как я подаюсь назад и заваливаюсь рядом. Нет сил даже укрыться одеялом. Крендель жует пятку и царапает щиколотку. Бэкхен спит, свернувшись калачиком у меня под боком. Он просыпался, потому что мы оба укрыты одеялом. Закатное солнце золотит горизонт, и фиолетово-розовые клочья облаков расплываются под оранжевыми лучами. Мы проспали весь день. Бэкхен не спеша намыливает плечи и встает под теплые струи. Вслед за усталостью ароматная пена утекает в водосток. И в ту же дыру улетает вся скромность, как только я переступаю через край поддона душевой кабины. Умело и дерзко меня ставят к кафельной стене, ласкают руками и отсасывают так мастерски, что глаза лезут на лоб от восторга. Без следа стеснения Бэкхен собирает каждую каплю, облизывает пальцы и напоследок целует меня в бедро. После такого пробуждения нужен еще один прохладный душ и отдых. Или продолжение. Тут уже как Бэкхен решит. Увиденное на кухне повергает в шок: пока я принимал душ после ослепительного финала, Бэкхен успел развести бурную деятельность. Кренделю так любопытно, что он вытягивается вверх на лапах и старается высмотреть, что же там на столе происходит: вдруг мясо дают? Бэкхен работает быстро и профессионально. - Даже не знал, что она работает, - шучу я и показываю на духовку. - Я так и понял, - кивает Бэкки и отправляет на противень слепленный блинчик из теста с шоколадом. То самое печенье, которое он пек для всей команды. - Неплохая, кстати. Посмотрим, как справится. Моя помощь ему вряд ли нужна, но мне очень хочется приобщиться к этому увлекательному процессу. Бэкхен настороженно на меня смотрит, напоминает про инцидент с мукой и обещает дать мне по голове, если я еще раз выкину такой фортель. Демонстративно убираю муку в шкаф и показываю чистые руки, мол видишь, как я ответственно отношусь к работе. Омега доверяет мне слепить целых две печеньки, что, на мой взгляд, можно назвать началом блестящей кулинарной карьеры. Только Крендель грустит и дуется, спрятавшись под шторой: мяса он так и не дождался. До позднего вечера мы дурачимся в зале, боремся за пульт, на час забиваем на работающий телевизор, а потом забиваем еще раз. И все же Бэкхен справляется с напряжением внизу. Теперь не течка руководит омегой, а он ею. И поддается на соблазн только тогда, когда сам к этому готов. О утренней сцепке мы не говорим. Слова не передадут всей палитры пережитого. Ясно одно: за несколько дней, наконец полностью откровенные в каждой эмоции, мы учимся большему, чем за весь прошедший год. Ответственно мы перестирали все белье и одежду. Бэкхен порывается погладить какую-нибудь рубашку на завтра, но я умело отвлекаю его от этого занятия. Омега твердо решает завтра поехать на пары, не смотря на то, что течка еще не прошла и вряд ли закончится в ближайшие сутки. Бэкхена это не останавливает, так что я пишу отцу, что приеду на работу после пар и спрашиваю, не нужно ли чего. В ответ приходит смайлик "палец вверх". Ого, да он в мессенджерах осваивается быстрее, чем у профессора Чхве морковка в палисаднике приживается. Только бы видео-открытки слать не начал. Ночью Бэкхен задыхается, энергично двигаясь сверху. Упирается руками в мою грудь, но колени то и дело разъезжаются в стороны. Он устал, но упорно гонится за наслаждением, стараясь не сбиваться с темпа. И явственно возмущается, когда я снимаю его с себя, кладу на живот и накрываю собой. Омега кусает подушку и взвизгивает от восторга, ощутив мощный толчок. Я набираю темп, а Бэкхен светится от радости. У меня от счастья по спине шагают мурашки, потому что сияющее лицо омеги ослепляет. Он радуется, он доволен, он счастлив - ничто иное не имеет значения. Бэкхен обнимает меня руками-ногами и целует в плечо. Где-то на пороге комнаты возмущенно мяукает Крендель, но мне думается, что это во сне. Аромат кофе и молока с ванилью окончательно сливаются в единое целое. Хватило четырех дней, чтобы это произошло. Бэкхен полностью принял меня как альфу. Может показаться, что тело решает за нас. Оно ловит чужой аромат и дает знать, что этот аромат должен стать своим. Но без нашего согласия механизм не заработает в полную силу. Сущность альфы и омеги не способна проявиться без согласия между телом и разумом. За пару дней мы взлетели на несколько уровней в отношениях. И впереди теперь только подъемы вверх. А после того, как учишься пропускать сквозь себя каждую эмоцию своей пары, ни один день ожидания не кажется напрасным. И любовь в миг становится несравнимо огромной. И каждая секунда вместе превращается в сказочный подарок, самый прекрасный из всех, что каждый из нас мог получить и подарить в ответ.