Там, где звезды срываются в бездну

Капли ленивыми змейками скользят вниз по прозрачной поверхности, сталкиваясь друг с другом, образовывая новые дорожки, соединяя воедино множество концов, создавая витиеватый узор. А там, за стеклом, всего в нескольких дюймах от него, стоит стена дождя, сквозь которую даже при большом желании не рассмотришь очертания скамеек, деревьев и цветочных композиций. Все тонет в дымке и внезапно опустившихся на город сумерках, и уже не различить: это наступление вечера или скопление туч. И хочется пробыть в этой минуте всю жизнь, пусть тонкая одежда промокла насквозь, на ногах неприятно влажные кроссовки, а волосы превратились в тяжелую паклю. В кофейне шумно и людно. Отрывки музыки сочетаются с рокотом кофемолки и шипением кофемашины, криками сотрудников заведения и посетителей, загнанных дождем в ближайшее теплое и сухое помещение. Стучит посуда, шелестят упаковки из-под сладостей, громко звонит телефон. Очередь к стойке давно утратила систему, люди толпятся, а работники, кажется, давно привыкли к такому наплыву посетителей. Картинка постепенно плывет перед глазами, плечи окутывает приятное тепло, а я словно бы пропитываюсь запахом выпечки и кофейных зерен. Желание замереть на всю жизнь становится сильнее, и, пожалуй, этот момент кажется мне идеальным для умиротворения — того, что я не чувствовала уже много лет. Пусть и через минуту оно покажется мне выдумкой, а мир снова обрушится на голову со всей своей болезненной тяжестью. Стоит радоваться, что удалось урвать этот маленький угол. Сидеть за крохотным столиком было бы огромной роскошью, но и устроиться около высокого подоконника напротив прозрачной стены — тоже большое везение. С этого дальнего угла трудно выбраться к выходу через толпу посетителей, но это необычно радует, поскольку они кажутся надежной защитой от реальности, которая ждет за пределами заведения. Впрочем, и дождь тоже своеобразный барьер от мира, что скрывается по ту сторону; от которого я одновременно и бегу, и где снова ищу свое место. Но почему-то сейчас это кажется лишним и ненужным. Как душа в одно мгновение может почувствовать себя так спокойно? Это легко объяснить приливом энергии. Долгой пробежкой по дышащему природой лесу, красивым пейзажем и свежим воздухом. Внезапным дождем, приливом адреналина и гусиной кожей на открытых участках тела. Дрожащими пальцами, обнимающими картонный стаканчик с горячим шоколадом, от которого веет корицей и имбирем; запахом кофе в заведении и никак не желающим успокоиться сердцебиением. Роан и Анья в один голос твердили это банальное, сидящее в печенках «развеяться», но сейчас смысл этого слова впервые доходит до меня в полной мере. «Развеяться» — не тратить себя на ненужных людей и утомительные впечатления, не впускать в свою жизнь мнимую активность развлечений большого города и не кружить голову галлонами алкоголя. «Развеяться» — это просто бежать, подставляя свое тело каплям дождя, а лицо — ветру, не замедляя темп, не оборачиваясь, не думая, позволяя миру вокруг проникнуть в тебя, заполнить собой. Быть может, именно этого мне всегда не хватало среди небоскребов и мириад огней. Я не перестаю краем глаза следить за Кларк. Хочется отпустить этот греющий стакан, схватить девушку за плечи, повернуть к себе и впиваться взглядом в лицо, запоминая каждую черточку, впечатывая ее в свое сознание, вплавляя в сердце. Не жалея, заставляя переворачиваться снова и снова, вопреки привычным мыслям о силе духа, которая прячется в одиночестве. О выживании, которым должна быть жизнь любого человека. Эти порывы кажутся безумными, как и каждый раз, когда Кларк оказывается в поле моего зрения. Отчего-то я даже не сомневаюсь, что видела ее тогда в толпе, на улице, но в то же время это кажется полной несуразицей. Она в нескольких дюймах от меня — теснота помещения не позволяет оказаться слишком далеко друг от друга. Время от времени наши локти соприкасаются, и от этого по телу расходятся непривычные волны теплой дрожи. Ее ладони, как и мои, обхватывают стакан, греются о горячий латте, а я задерживаю взгляд на аккуратных пальцах, коротких ногтях и черных пятнах на светлой коже. Не стоит сомневаться, что это краска, или уголь, или что-то там еще, чем пользуются художники — вдруг понимаю, что я совершенно ничего не знаю об искусстве, и от этого становится привычно не по себе. Это могло бы стать минусом для меня в глазах этой девушки, но отчего-то кажется, что это не моя привычная тяга быть лучше других. Папка с рисунками на столике рядом с нами. Края бумаги намокли и сморщились, кое-где потекла краска, и я с досадой понимаю, что часть работ уже действительно не спасти. И Кларк это понимает, и это так легко прочитать по ее застывшему лицу, по задумчивым глазам, по нахмуренным бровям. От нее веет мрачным смирением и нежеланием думать о потере, а мне приходится подавлять тягу утешить ее. — К этим дождям не привыкаешь, так ведь? — я говорю вполголоса, и на фоне общего шума заведения легко посчитать мои слова игрой воображения. Но Кларк слегка поворачивает голову в мою сторону, смотрит краем глаза, и часть ее задумчивости стирается, а в лице проступает нечто новое. Оно кажется мне знакомым, мысли судорожно цепляются за образы в сознании, но каждый из них ускользает, оставляя меня с долей разочарования, которое только сильнее разжигает желание найти ответы на вопросы. «На вопросы, которые я даже не способна сформулировать. Одумайся», — громкая мысль не отрезвляет. Голос Кларк заставляет замереть. — Я с детства забываю брать с собой зонт, — на тонких губах проскальзывает тень улыбки, и снова я чувствую, как во мне что-то откликается. — Сегодня как всегда. Ты привыкнешь, и, может, не возымеешь моей дурацкой привычки. Недавно здесь? Отвести взгляд от нее трудно: каждый раз в чертах, во взгляде, в образе мелькает что-то новое. То, что я улавливаю в одно мгновение, чувствуя, как переливается настроение, как отдается во всем, что ее окружает, как настигает меня. И это главная загадка — почему так происходит? — Третий день, — и самой так трудно в это поверить. В этих вечных секундах можно подумать, что я в этом городе целую жизнь, а то и несколько. — Так заметно? Стоило бы улыбнуться, но уголки губ не ползут вверх, а глаза продолжают следить за Кларк. И это кажется таким естественным — в упор рассматривать едва знакомого человека, прекрасно зная, что этот взгляд проникает в ее душу, она это чувствует, а я не в силах остановиться. Глоток горячего шоколада обжигает рот и горло, спускается ниже, расходится по телу теплом, на миг отвлекает от девушки напротив. А после я снова ловлю ее взгляд, вижу, что уголок губ поднялся — она улыбнулась первой, словно бы что-то осознавая, и в этот миг натыкаюсь на новую загадку. «Как можно быть такой простой и такой сложной?» В ту же секунду сладость шоколада во рту превращается в горечь, руки сильнее сжимают стаканчик, шум кафе перестает быть уютным и отвлекающим. В висках чувствуется боль, горло сжимает знакомый ненавистный ком и дыхание становится мелким, частым, болезненным. Когда-то я думала почти так же. Когда-то я так же пыталась разгадать чужую душу, ответы которой, казалось, всегда были на поверхности, а при попытках отыскать их тут же оказывались слишком далеко. Когда-то я понимала, что готова провести всю жизнь, открывая эти загадки и натыкаясь на новые. И совсем недавно пообещала себе, что больше никогда не позволю себе погнаться за мечтой. Легкое касание теплых пальцев заставляет меня вздрогнуть, я едва не подскакиваю на месте, лишь чудом не издаю возглас. Кларк смотрит на меня удивленно и с налетом тревоги, а я чувствую, как бешено бьется мое сердце, и эти удары, в отличие от тех, что были в момент встречи с Кларк, отдают болью во всем теле. Дышать все еще не получается, я чувствую себя невероятно слабой, немощной и жалкой, и в следующую секунду возненавижу еще больше. Так и происходит, ведь мне все еще отчаянно не хватает воздуха. Я вынуждаю себя закрыть глаза, увидеть на обратной стороне век не картину ужаса и боли, а слепящую зелень леса и голубое небо. Стену дождя и ползущие по стеклу капли. Светлые волосы и покрытые черными пятнами руки. Выверенную резкость линий и плавность штриховки на звездном небе и таинственный тронный зал с торжественной церемонией. Вкус шоколада, рычание техники и какофонию голосов. И легкое прикосновение руки Кларк к моей ладони. Точнее, ее большого пальца, вцепившегося в мой мизинец. Но эта странная конструкция заставляет меня открыть глаза, понять, что все миновало — я дышу, а кошмары отступили. Рядом снова ливень и погрузившийся в темноту город, картонные стаканчики и гладкая поверхность узкого стола-подоконника. И, конечно же, Кларк. — Лекса? — в ее голосе неприкрытое беспокойство, а в глазах странная решимость. — Все в порядке? Я сказала что-то не то? Качаю головой. Улыбаюсь. И даже снова смотрю в ее глаза. Кажется, моих приподнятых уголков губ достаточно, чтобы лицо Кларк разгладилось, утратило обеспокоенность. По крайней мере частично. — Все нормально, — качаю головой. — Задумалась. Переезд дался нелегко, а адаптация на новом месте еще сложнее. Но я быстро перестраиваюсь, и мне было нужно сбежать из большого города. Ответная улыбка на губах Кларк делает мою более настоящей. Больше не чувствую напряжения, а тело начинает расслабляться. Кажется, впервые настолько быстро после предотвращенного приступа. — Я тоже сбегала, — в голосе девушки понимание и участие, а еще едва заметный привкус горечи. Я бы не уловила этого, если бы не чувствовала ее сама, и эта крохотная частица нашего общения заставляет меня тянуться к ней еще сильнее. — Не выдержала и трех лет. — Тянет к деревьям? — Тянет к земле. Она говорит не о почве и не о том, на чем стоит. Она говорит обо всем, что дает нам Земля — о лесе, который здесь везде, о горах, что возвышаются над этим местом, о побережье, откуда веет соленым ветром. О настоящем, полудиком, глубоком мире, который возможно почувствовать лишь в подобном месте. В этот же миг осознаю, что я совершенно правильно выбрала город, несмотря на его уединенность и постоянные дожди. Хочется спросить больше, но это будет означать, что и мне придется отвечать на вопросы. А хочу ли этого? Ответ очевиден. Взгляд падает на папку, и вот рука сама тянется к промокшим холстам. Пальцы все еще хранят прикосновение Кларк, и хочется сохранить это ощущение на долгое-долгое время. — Откуда ты берешь эти сюжеты? Почти успеваю пожалеть об этом вопросе. Ведь я решила не говорить о личном? Но улыбка Кларк заставляет беспокойство отступить, а сердце замереть. Она лишь просто пожимает плечами, смотрит на папку, после — на меня. — Откуда-то, — простой ответ, ровный, почти небрежный голос. — Просто беру и рисую. Кто-то записывает сюжеты в виде рассказов, а я даже в простых предложениях делаю ошибки. Поэтому приходится все рисовать. Она говорит об этом, как о самых естественных в мире вещах: о яичнице на завтрак или мокрых волосах после дождя. А я никогда не умела ни рисовать, ни писать, ни что-либо создавать. В уме всегда отлично складывались цифры и решались логические задачи, я умела убеждать людей и находить решения, мне легко давался любой вид спорта, и я была самым метким стрелком на специальных курсах. Но мир искусства всегда казался мне другой планетой, а его люди уж точно не жителями Земли. И вот, Кларк стоит передо мной, в моих руках ее работы, воплощающие красоту и букет загадок, даже размокнув после дождя. Я могу дотянуться до нее и смотреть на результаты работ ее воображения и рук, но всего этого словно бы мало. Между нами пропасть, но отчего-то именно она заставляет делать шаг за шагом, чтобы наконец оказаться за завесой тайны. — Почему ты все еще здесь, а твои работы никто не видит? — выпаливаю я и тут же жалею — кажется, я параноидально боюсь выставить себя идиоткой. — Их видели, — так же просто отвечает Кларк. — Год назад было несколько выставок. Ничего не вышло. Я чувствую, как она обрезает разговор на эту тему. Очередная вещь, в которой я захожу слишком далеко? Но Кларк не выглядит задетой или смущенной. Лишь снова задумчивой, снова той девушкой из парка, которая почему-то привлекла меня. И все же она ловит мой вопросительный взгляд, и я вижу, как уголок губ ползет вверх. — Мне это не нужно, — наконец объясняет она. — Я счастлива, когда рисую, а слава пусть будет у кого-то другого. И снова двойное дно, а я с серьезным видом киваю. Я понимаю ее и даю это осознать взглядом. Заглядываю в свой стакан, рассматриваю остывающий светло-коричневый напиток, снова зависаю на грани реальности и того, что вдруг ворвалось в мою жизнь вместе с Кларк. Чего-то, что пока не могу объяснить. — Знаешь… — мне кажется, или в ее голосе звучит смущение? — Если тебе интересно, я могла бы показать тебе то, что осталось целым. Когда-нибудь, — тут же быстро добавляет она. А я понимаю, что не ошиблась. На ее щеках и правда румянец, а улыбка на губах теперь застывшая, слегка натянутая, но в глазах надежда. А мое сердце стучит быстро-быстро, и недостаток воздуха совершенно не кажется болезненным или пугающим. — С удовольствием! — выпаливаю я, и… теперь мой черед смущаться? Я не могу себе позволить это показать. — То есть… мне интересно. Очень. Рука Кларк касается влажного листа, где когда-то был изображен лес, а теперь бесформенное облако, и я опять перестаю дышать. — Тогда… Может, увидимся снова? Почему в эту секунду мне кажется, что земля уходит из-под ног, а внутри все связывается в тугой узел? Я лишь слабо киваю и дрожащей рукой достаю свой телефон, чтобы записать в него номер Кларк, а мир вокруг еще больше кажется лишь отголоском какой-то безумной фантазии.

Интермедия

Усталость наваливается в один миг, бьет по голове, падает на плечи, и так хочется остановиться на месте и больше никогда не сходить с него. Позволить миру вокруг рушиться, гореть, корчиться от боли — пустить все на самотек. Это желание нарастает, распространяется по телу, проникает в мысли, в душу, и кажется, что секунда, и оно сломает меня. Заставит лечь, позволить себе этот проклятый секундный отдых, после которого я едва ли снова смогу подняться на ноги. Я действительно замедляю шаги, пока не останавливаюсь, упираясь взглядом в глухую темноту. Когда перед глазами появляются первые искры, и они оказываются хлопьями все еще горящего пепла, а в нос бьет запах горелого дерева, резины и… мяса, я чувствую тошноту. И теперь действительно хочу броситься прочь, бежать без оглядки, никогда не возвращаться туда, где, кажется, случилось что-то ужасное. Это желание никак не сочетается с непомерной усталостью, но я не хозяйка собственного тела. Можно подумать, что его делят двое. Я, желающая вырваться из кошмара, спастись бегством, не разбираться в этой чертовщине. И кто-то еще, кто не может себе позволить просто уйти, кто-то, кто кажется таким уставшим, но ответственным за происходящее. В груди разрастается болезненная твердость. Горло щиплет от горького воздуха, а вокруг меня все больше полыхающих пепельных хлопьев. А когда какофония вокруг наконец превращается в отдельные звуки, мое тело срывается с места. За спиной остаются крики, рыдания и слова на гортанном, грубом наречии, в которых слышится неустанная мольба о помощи. Меня душит желание повернуться обратно и действительно помочь, но ноги продолжают бежать по неровной почве прочь от пепелища туда, где, кажется, есть нечто более важное. Что-то, что стоит всех тех гаснущих жизней там, где произошла катастрофа и где так нужна была бы я. Отблески огней создают причудливую игру теней на массивных стволах деревьев, а я продолжаю углубляться в чащу, как можно сильнее отделяя себя от боли и любых других эмоций. Но сердце подскакивает в груди, когда я оказываюсь там, где должна. Когда в несколько шагов преодолеваю расстояние между собой и фигурой, завернутой в темную ткань, и когда мои руки в силой вжимаются в неподдающиеся плечи, мне словно бы становится легче. — Мы уже ничем им не поможем, — как я могу говорить это так спокойно, словно бы секунду назад за моей спиной не умирали люди в муках огня. — А могли бы! Могли бы, Лекса! — голос дрожит от злости и боли, рычание искажает его, и все же он кажется мне знакомым. — Ты это знаешь! Пауза. Мой глубокий, спокойный вдох. Держать себя в руках вдруг становится так просто. А мое имя, которое, казалось бы, сейчас совершенно не к месту, вдруг тоже кажется совершенно естественным в этой обстановке. И если расслабиться, почти не будет казаться, что это тело чужое. Просто непривычное: одежда кажется странной, ощущения кажутся чужими. — Я знаю, — хочется выдохнуть, быть чувственней, хоть как-то вылить наружу ту боль, что сидит во мне с момента взрыва и этого проклятого решения. (Какого, черт возьми? Что я натворила?) Но мой голос решительный. Усталость не мешает до боли впиваться руками в чужое тело. — Нам нужно уходить, — а теперь в нем еще и повелительные нотки. Не терпящие возражений и напоминающие о том, кто отдает здесь приказы. — Сейчас. Пауза, подчеркивающая весомость последнего слова. Шаг назад. Руки больше не дрожат, а боль в груди теперь кажется совершенно незначительной. Она возвращается через мгновение, когда человек оборачивается, и я вижу, с какой злостью и обидой на меня смотрит Кларк. На ее лице отражается совершенно обескураживающая меня смесь решимости и боли, и какая-то часть меня разрывается на части, а другая… Безмолвно протягивает девушке руку, и когда в ней оказываются слегка влажные, податливые пальцы, сжимает их. С какой стати это так важно?