Там, где звезды срываются в бездну

Приглушенная музыка отдается глухими ударами в висках, болью расходится к затылочной части, погружая сознание в неприятную, мутную дымку. Оно кажется запертым в крохотной черепной коробке, рвется наружу, хочет получить хоть каплю свободы, но каждый раз натыкается на барьер в виде толстой кости моего черепа. От этого я чувствую странное бессилие, руки опускаются сами по себе, и мне остается лишь неподвижно сидеть на месте и рассеянно всматриваться в скрытые полумраком очертания предметов. Алкоголь совершенно не пьянит, и я уже жалею, что выбрала это чертово пиво, допуская мысль, что пусть не смогу демонстрировать приподнятое настроение, так хоть напьюсь. В носу запах хвои, жареного на гриле мяса и хмеля, а в мыслях – все больше тумана и неразберихи. Я думаю о том, что могла бы сейчас быть дома, на чердаке, где под скошенной крышей красуются мольберты и холсты, где пахнет маслом и гуашью, где находится мой настоящий, правильный мир. Не здесь, в шумном баре, который невесть когда перестал быть до дрожи знакомым и вдохновляющим на подвиги. Видеть перед собой прорезающиеся под карандашом черты спящей девушки, но не эти размытые, смазанные, чужие лица. А вместо желания закрыться от всего мира парой наушников, чувствовать, как вокруг меня смыкается умиротворяющая тишина, прерываемая мерным стуком капель по карнизу. Пиво горчит, я морщусь, и надеюсь, что после следующего глотка почувствую нужное мне головокружение. Вместо этого сдавленность в висках усиливается, а пальцы начинают дрожать. Мне приходится сомкнуть их вокруг прозрачного бокала, и, наверное, так становится чуть-чуть легче. Это длится несколько секунд, ведь начинает ощущаться слабость в коленях, и, думаю, если бы я не сидела, они бы подкосились. — Все будет хорошо, Кларк, — голос доносится до меня словно из другого мира, и мне требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что это всего лишь Октавия. Сидит рядом, поглощает чипсы и разделывается со своим напитком. Ее тон полон оптимизма и веры в лучшее, но в глубине глаз хорошо спрятанная тревога. Я чувствую ее до того, как могу разглядеть, и от этого стук в висках усиливается. Хочется в эту же секунду сорваться с места, броситься к выходу и больше никогда не обращаться. И плевать, что на улице снова дождь, а я опять забыла зонт, и что выставлю себя полной дурой при посетителях, а после придется долго и нервно объясняться с Октавией. Я бы правда сбежала, если бы в этот миг не ощутила, как подруга касается моей руки. Короткий жест почти успокаивает, напоминает о том, зачем я здесь. И приходится шумно втянуть в легкие воздух, прикрыть глаза и призвать взять себя в руки. — Она действительно хотела, чтобы ты пришла, Кларк, — Октавия уже говорила об этом – как минимум, пять раз, и на этот раз до меня едва ли доходит смысл этих слов. Рейвен хотела меня видеть? Не глупо ли? Почему никто не задумался о том, хотела ли ее видеть я? Я задумываюсь. Раз за разом в голове прокручиваю обстоятельства нашей встречи, и в сознании так или иначе образовывается пустота. Я не думала, что когда-нибудь увижу Рейвен снова. Не думала, что буду вот так сидеть в баре и ждать с ней встречи, чувствовать, как потеют ладони и слабеют колени. Как горло обдает тошнотой, а желудок сводит от неприятного предчувствия. — И ей сейчас очень нужно оставить все в прошлом, — О говорит уже тише, и, хотя я не вижу ее лица, знаю, что оно становится задумчивым. Слышу, как она делает еще один глоток, снова тянет ко мне руку, и я позволяю ее прохладным пальцам коснуться тыльной стороны моей ладони. Не вздрагиваю, но задерживаю дыхание, заставляю себя выпить еще. Последние краски дня окончательно утопают в дождливых сумерках, и за мокрым окном слезливо расплывается неон. Мне нравятся эти цвета, этот природный импрессионизм, и мне тут же хочется схватиться за альбом. Это снова напоминает о незаконченном портрете и о том, как бы мне хотелось оказаться наедине со своим творением, а не ожидать, когда же меня настигнет прошлое в лице вернувшейся подруги. Бывшей подруги – поправляю себя намеренно, почти наслаждаясь тем, как внутри меня переворачивается эмоция за эмоцией. — Я пытаюсь, О, — через силу произношу я, и знаю, что она слышит сдавленность в моем голосе. Октавию легко обвести вокруг пальца и заставить поверить в любое мое состояние, но, определенно, не сейчас. Не тогда, когда дело касается общей подруги и нашего прошлого, и не тогда, когда я несколько дней отбивалась от этой затеи. — И я все еще не уверена, что это уместно. Вам стоило встретиться без меня. Лучше бы прошло больше времени. — Так можно говорить всю жизнь, а когда спохватишься, времени уже и не будет, — бойко парирует Октавия, и снова не дает мне возразить: — И мы виделись, ты знаешь. Вам просто необходимо проверить… Октавия замолкает – в проходе появляется Рейвен. Я знаю, прекрасно знаю, что хотела сказать Блейк: мы должны понять, смогли ли жить дальше. Может ли существовать наш крохотный идеальный мирок, когда нас снова объединил этот дождливый город, когда за плечами оказалось столько разрухи, а в будущем – знакомая неопределенность? Милая, добрая, наивная Октавия, поймешь ли ты, что прошлое не возвращается? В жилах стынет кровь, и лишь спустя несколько ударов сердца получается вдохнуть и с удивлением обнаружить, что воздух не обжигает легкие. Что напряженная улыбка Рейвен не выворачивает душу наизнанку, а ее негромкое приветствие кажется чем-то знакомым и обычным. Почти знакомым и обычным, если не думать о том, что это Рейвен, гнать прошлое, смотреть на улыбающуюся Октавию. Небрежное, короткое, контрольное объятье заставляет напрячься, и через миг ощутить, что нет, все не в порядке: хотя бы потому что Рейвен кажется слишком изможденной, а ее взгляд не задерживается на моем лице. Снова хочется сбежать, снова не получается сдержать дрожь в коленках. — Ты выглядишь еще лучше! — Октавия слишком активная, слишком оживленная, слишком старается. «Хреново ты выглядишь, Рейвен», — хочу сказать я, и, наверное, тоже самое думает и она. — Как мастерская? Смотрю на белую пену в своем бокале, ловлю головокружение и все больше мечтаю о свежем воздухе. У меня отсутствующий вид, и позже Октавия будет меня за него корить, но это не имеет значение. Кажется, дождь снаружи постепенно прекращается, и теперь я могу видеть пустынную стоянку снаружи и тени старых деревьев, обступивших приземистое здание заведения. Они влекут еще больше, и улыбаться теперь непомерно трудно. — Чтоб она провалилась, эта мастерская, — не то утрирует, не то действительно ненавидит свое новое дело Рейвен. — Старый Рейес оставил такой бардак, что любой черт не только ноги, но и шею, и мозги себе переломает, — она действительно нервная и уставшая, пьет большими глотками, и я знаю, что ни капли не захмелеет. — По части механики все путем, но документы — полная лажа. Она пытается быть непринужденной, у меня не получается. Она не смотрит на меня, а я рассматриваю окно. Воображение рисует блестящую дорогу от дождя между деревьев и расходящиеся на небе тучи. А еще почему-то старый парк, куда погода не пускала несколько дней, и внимательные зеленые глаза, и уверенный негромкий голос. Думать о Лексе сейчас кажется чем-то правильным и успокаивающим. Думать о ней каждый час в прошлые дни было чем-то диким и непонятным. Если представить, что она сейчас здесь, заглядывает в душу, что-то говорит, от этого по душе распространяется теплая дрожь. Мир вокруг отходит на задний план, а сознание пытается ухватиться за нечто особенно важное, пришедшее из далекого сна, а руки снова чешутся потянуться к телефону. В нем забит ее номер, это греет душу, заставляет время от времени тянуться рукой за устройством, но тут же ее одергивать – зачем, для чего это делать? Что я скажу ей сейчас? А мысли о возможности услышать знакомый хрипловатый голос на другом конце заставляют на секунды перестать дышать, двигаться и думать о чем-либо, кроме эфемерного разговора. И явной невозможности сказать ей что-нибудь вразумительное. Образы из подсознания не выветриваются, сны отпечатываются на том, что люди называют душой, а руки снова хотят дотянуться до незаконченного портрета. Они помнят ее черты намного лучше, чем разум, и это кажется чем-то удивительным — ее портрет рождается быстрее, проще и живее, чем любая картина. Но в то же время выныривает из пустоты, как застилающие пурпурное небо звезды или как пылающая огнем башня-свеча, возникает на холсте сам по себе, идеально дополняя все, что создавалось когда-то. Я должна ее увидеть. Предложение показать свои работы висит недосказанной нотой, внутри меня раздувается шар сомнений и волнения, но где-то над ним появляется трепет предвкушения. Отчего-то кажется правильным то, как глаза едва знакомой девушки всматриваются в самые сокровенные уголки моей души, переданные на бумагу, как на лице появляется задумчивое выражение, а после ее негромкий голос произносит, что это прекрасно. Октавия говорила тоже самое, я помню сдержанные, но искренние похвалы Рейвен, но от каждой из них так или иначе хотелось спрятать свои откровения куда подальше. Однажды я так и сделала, и то, что теперь стремилась поделиться ими с Лексой, которую встречала лишь раз в жизни, казалось настоящим безумием. — Эй, Кларк, ты с нами вообще? — голос Октавии проникает в мое сознание внезапно, заставляя вздрогнуть, едва не подскочить на месте. Возвращение в реальность оказывается слишком резким, неприятным, взращивает желание сбежать отсюда как можно дальше. О смотрит на меня с подозрением и тревогой, Рейвен отводит взгляд, а мне не хочется объясняться. На первые секунды я занимаю рот остатками пива в своем бокале, после чего нахожу в себе силы пожать плечами и улыбнуться. — С вами я, — отмахиваюсь я словно действительно все в порядке. — Я почти не спала, рисовала всю ночь. Отчасти это правда: я пришла в себя только тогда, когда занялся рассвет, и даже после этого не могла оторваться от прорисовывания черт Лексы. Но я не чувствую физической усталости – во мне только напряжение и тревога. Ловлю на себе задумчивый взгляд Рейвен, и от него хочется провалиться сквозь землю — где та ненависть, которой я так жду? Я не в силах выдержать ее так близко, такой открытой. Не готова. Слова произносятся сами по себе: — Выйду подышу, должно помочь, — снова выдавливаю улыбку и поспешно поднимаюсь из-за стола. Хватаю телефон, куртку, бросаю короткий взгляд на Октавию и Рейвен, начинаю протискиваться по узкому проходу в сторону выхода. На улице действительно становится легче. Дождь прошел, оставив после себя наполненный влагой воздух, мокрый асфальт и стекающую с желобов воду. Тихий стук падающих с деревьев капель и приятную, отрезвляющую прохладу, в которой хочется расствориться, которая вдыхает в тело новый приток жизни, которая заставляет любить этот мир таким, какой он есть. Тревоги из-за Рейвен тут же отходят на задний план, я не в силах думать о будущих распросах Октавии и пытаться проанализировать свои постоянные мысли о Лексе. Если полностью отдаться свежему, наполненному озоном воздуху, запаху земли и окружающей меня влаге, вслушаться в перестук капель и шум в мокрой листве, можно решить, что этого мира и вовсе не осталось. Что Земля пустовала десятилетиями, а жизнь на ней была подвластна только буйству природы, и вот я впервые за долгое время ступила в этот дивный мир. Отчего-то это кажется таким правильным и знакомым, таким присущим мне, что я действительно начинаю верить, что являюсь первым человеком на планете. Или последним. Наваждение прерывается внезапно, когда смеющаяся компания парней и девушек покидает бар, открывая дверь, выпуская на улицу громкие звуки и запах дыма и мяса. Я отхожу в сторону, наплевав на лужи и время от времени падающие с ближайшего куста капли. Мгновенно отгораживаюсь от вторгнувшегося в мою задумчивость внешнего мира, сильней запахиваю куртку. Когда чувствую тяжесть в руке, вдруг понимаю, что все еще сжимаю в ней телефон. Пальцы сами тянутся к списку номеров, сами добираются до буквы Л. Прихожу в себя лишь когда возле уха раздаются протяжные гудки, а тело сжимается, превращаясь в один единственный нерв. Во рту пересыхает, дыхание учащается, а где-то в районе живота появляется сжатый комок дрожи. Она постепенно начинает расползаться по телу, и приходится сильнее стиснуть пальцами телефон. Секунды ожидания кажутся вечностью, и велик соблазн бросить трубку, не дождавшись ответа. Но помутнение сознания, видимо, не проходит окончательно, поэтому я стою на месте, вслушиваясь в гудки и пытаясь понять, что будет для меня лучше: если она возьмет трубку или нет? Что-то во мне обрывается – гудки вот-вот должны прекратиться, и по телу уже расползается липкое разочарование, когда внезапно слышится звук принятого вызова. Шорох на том конце, а после негромкий, спокойный, слегка хрипловатый голос. — Кларк? — она не говорит ни привет, ни спрашивает, что случилось. Произносит мое имя, словно бы давно знала, что я позвоню ей именно в это момент. Словно ждала этого и не сомневалась, что я так или иначе решусь на этот звонок. Ловлю себя на отголосках желания, чтобы она снова и снова произносила мое имя. Вот так спокойно, уверенно, словно у нее была вся жизнь для того, чтобы к этому привыкнуть. — Я обещала позвонить, — почему-то воздуха в легких хватает только на эту фразу. По телу разливается смущение, но тут же переходит в странное волнение, а после - предвкушение, как бывало в детстве, перед Рождеством или Хеллоуином. — Для этого стоило ждать, когда ты снова начнешь мокнуть под дождем? — на том конце слышатся едва заметные нотки веселья, такие странные для этого серьезного, негромкого голоса, но такие воодушевляющие, важные, прокладывающие новый незаметный мостик. — Без тебя это делать неинтересно, — смешок вырывается сам по себе, и лишь спустя мгновение я спохватываюсь: — Стой, откуда ты… Кажется, она вот-вот рассмеется в ответ, но вместо этого я слышу те самые затаенные нотки улыбки в голосе: — За тобой стучат капли. А еще листья шумят. У меня острый слух, и я хороша в дедукции. Я молчу несколько секунд, словно они должны помочь собраться мне с духом, но на самом деле даю себе немного времени насладиться голосом, словами, интонациями. Кажется, в этот момент на моих губах появляется совсем неуместная, глупая улыбка, и я рада, что меня никто не видит. Особенно Октавия. — Твоя дедукция должна сказать, что именно в дождь я показываю свои картины почти незнакомым людям? — слова произносятся сами по себе, все оказывается проще, чем я предполагала. Лекса где-то там, в другом конце городка, усмехается, а я в этом не сомневаюсь. На душе становится теплее, не получается удержать ползущие вверх уголки губ. — Я уже думала, ты и не вспомнишь, — слышится ее голос после недолгой паузы. И снова меня окутывает теплом: несмотря на поднимающийся ветер, на попавшую за шиворот случайную каплю, на то, что тело под курткой и свитером покрывается мелкой дрожью. — Для этого обязательно нужно было немного помокнуть, — пожимаю плечами. Чтобы унять дрожь, приходится напрячься, сжаться, замереть, обхватить себя свободной от телефона рукой. Или я все же продолжаю волноваться? — Я свободна в любое время, — мне кажется, или слышится едва ощутимый вздох? — Я свободна сейчас, — произношу быстрее, чем успеваю спохватиться, осознать, понять. Вспомнить об Октавии, которая ждет моего возвращения, о Рейвен, которая, возможно, действительно хочет перешагнуть прошлое. Мысли стремятся туда, в безликое место, где сейчас держит у уха трубку Лекса, где ее успокаивающая улыбка, негромкий голос и взгляд в самую душу. И в этот же миг кажется самым правильным на свете забыть обо всем мире и устремиться туда, где я смогу встретить ее вновь. — Куда идти? — Встретимся на полпути. Я прикусываю язык, предлагая заехать за ней, но именно в этот момент выпитый бокал пива начинает кружить голову, картинка перед глазами расплывается, и мой старенький «шевроле» остается на стоянке у бара. Заберу его завтра или когда-нибудь еще – разве сейчас вообще можно думать о каком-то автомобиле или о подругах, оставшихся в баре? Конечно, утром я получу от Октавии по полной, но едва ли меня это волнует. Ровно как и то, что Рейвен, скорей всего, как никто другой поймет мое исчезновение. Я ступаю на освещенный синим неоном участок и замираю. Совсем не по-летнему свежий ветер бьет в лицо, треплет волосы, заставляет упиваться прохладой. Шелестит в ветках вездесущих старинных деревьев, вдруг так явно напоминая голос, который я слышала меньше минуты назад. Я прячу телефон, выхожу из облака яркого света, и понимаю, что все еще окутана сюрреалистичными лучами. Ветер разгоняет тучи, и глазам открывается участок неба, усеянный яркими, слепящими звездами, которые, можно подумать, смотрят на меня со всех уголков Вселенной. И есть в них что-то особенное: до тоски, до боли и страха, до невероятного родства, как бывает с когда-то покинутым домом. Смотреть на них и тяжело, и завораживающе; я не опускаю головы и шагаю вперед, к дороге, снова выныривая из реального мира.

Интермедия

Пронзительный, наполненный болью и отчаяньем крик вспарывает непроницаемую тишину. Я не вздрагиваю, не оборачиваюсь, не пытаюсь отрешиться. Крик повторяется, на этот раз громче, протяжнее, срываясь на отчаянные рыдания, но все равно доносится через десятки барьеров. Он способен ворваться в разум, зависнуть вокруг меня, заполнить все пространство вокруг, но никак не пробивается в душу. Она кажется пустой, сжатой, скукоженой, как сморщенный отросток умирающего растения, и теперь ей не страшна ни одна внешняя напасть. Это похоже на внезапную слепоту и глухоту в одном флаконе, когда ты помнишь все ощущения, но они смазываются, остаются где-то позади, больше не имеют отношения к твоему существованию. Жизнь - это выживание. Любовь - это слабость. А я чувствую себя сильной. Сломанной пополам, уничтоженной, сгоревшей, но и восставшей из пепла, обновленной, не способной на ненужные ощущения. Мир видится сквозь пелену, и я далеко не сразу чувствую, как по щекам скользит что-то теплое, скользкое, щекочущее. Слезы. Я не испытываю никакого желания плакать, только пустоту и безжизненность. Смотрю сквозь застилающие зрение слезы и вижу десятки, сотни, возможно, целую тысячу лиц. Мужских, женских, даже детских. Я не вижу их взглядов, но могу сказать, что в них читается недоумение, ненависть, уважение. Страх? Кажется, что вот-вот толпа не сможет сдерживать натиск эмоций, взорвется, сметет все на своем пути, не жалея ни себя, ни других, устремится ко мне. Кажется, именно в эту секунду мне хочется отшатнуться, отшагнуть, попятиться. Но оборачиваюсь и вижу, что люди меня окружают. Воздух наполняется гулом, теперь он служит фоном для судорожных рыданий, которые никак не стихают, но к которым я успеваю привыкнуть. Взгляд судорожно пробегает по толпе, по незнакомым, странным лицам, на которых отражаются отблески костров и факелов. И впервые мне кажется, что в этой картине есть что-то знакомое, от чего веет болью прошлого, тяжелыми испытаниями и шагом в новый мир. Внезапно я понимаю, что где-то за спиной маячит ответственность, и что в эти секунды я резко повзрослела, и я не уверена, что мне это нравится. Взгляд падает вниз, туда, где меня и толпу разделяет несколько футов выжженной солнцем земли. Туда, где от горя скорчилась Рейвен, не в силах подняться на ноги, не в силах сдержать слезы, не в силах справиться с болью. Впервые во мне проскальзывает нечто, похожее на жалость, на страх, и я отчаянно цепляюсь за это человеческое, что во мне еще осталось. Это оказывается непросто: сохранить себя, пропустить сквозь душу чужое горе, смешать его с собственным. Та, другая, неизвестная, сильная и жестокая Кларк его отталкивает, и приходится делать титанические усилия воли, чтобы сделать шаг в сторону Рейвен. Что бы ни случилось, я должна быть рядом. Хотя бы я. Не дать этой боли уничтожить ее, сделать тем чудовищем, которым я стала. — Рейвен… — я останавливаюсь как вкопанная, не в силах сделать следующий шаг. Смотрю на свои руки, на одежду: она пропитана кровью, ею перемазаны пальцы, она стекает с небольшого корявого ножа. Сердце замирает, пропускает удар. Что за ужасный поступок я совершила? Почему у меня так дрожат руки? Чья это кровь? К горлу подкатывает тошнота. Мне следует обернуться, но приходится заставлять себя это сделать. Я так и не узнаю, что происходит у меня за спиной и чей труп я там оставила. Я натыкаюсь на внимательный, цепкий, холодный взгляд зеленых глаз. Они кажутся особенно яркими в свете фонарей, на фоне черного боевого раскраса, уходящего к вискам. Замираю, сердце начинает стучать неестественно быстро, и если бы я даже хотела понять, что чувствую в ту минуту, то не смогла бы это сделать. Вместо этого я просто выпускаю нож из рук. Пальцы разжимаются сами по себе, обессилено, незаметно. Я больше не в состоянии пошевелиться, и когда эта величественная девушка с внимательным взглядом кивает, мне хочется броситься на нее, вцепиться ей в шею. Она едва заметно кивает, и мне кажется, что на ее лице проскальзывает понимание и уважение. Меня захлестывает безысходность.