Там, где звезды срываются в бездну

Тучи над головой расходятся, открывая небольшой клочок звездного неба, чернота которого окрашена бледной полоской млечного пути. От этого небосвод чудится необычайно низким, готовым вот-вот обрушиться на голову своей бесконечностью ярких огоньков. Мне кажется, за все пребывание в этом городе я впервые вижу звезды и лунный свет, а чистое небо выглядит чем-то невозможным. После негаснущих огней мегаполиса я слишком быстро привыкла к густой темноте, которая окутывает это место. От нее едва спасает блеклый свет фонарей и вечерних окон, но это кажется еще одним спасительным барьером. И теперь, когда мир вокруг светится невероятными светилами, меня не покидает ощущения, что я нахожусь в параллельной реальности. В очень правильной, моей реальности. Хочется замереть на месте, всматриваясь в сияющие над головой светила, словно ожидая от них чего-то особенного. Но шаги Кларк слишком широкие и решительные, а мне кажется, что если я отстану от нее, то навсегда потеряюсь в этих улицах. Она идет в размеренном темпе, наши плечи почти рядом, но мне так и хочется замедлиться, остановиться, осмотреться, подметить еще с десяток ненужных деталей, снова оказаться поглощенной собственными мыслями. Город дышит вечерней прохладой, под ногами разливаются лужи, а густо растущие по всей округе растения покрыты мириадами дождевых капель. Ветер играет с ветками, и можно подумать, что продолжает капать дождь — под чистым небом, под голубоватым светом звезд. Я таки замедляю шаг, едва осознаю это, всматриваясь в поглощенную тенями дорогу. Вероятно, мы забрели в старую часть города: дома здесь старомодные, приземистые, под поросшими мхом крышами; а сами тонут в растительности: где-то дикой, необузданной и неухоженной, где-то с налетом стильной небрежности, высаженной с явной любовью. Кое-где тускло светятся окна с открытыми ставнями, а некоторые дома стоят темными призраками, словно бы в них годами никто не живет. Автомобилей здесь тоже немного, и большинство из них — обветшалые пикапы или минивэны из прошлого века, которые бывают только в таких, живущих своим темпом городках. — Лекса? — ее голос долетает до меня словно из сна, и на миг мне действительно кажется, что я сплю. Я думала, это пройдет, считала секундным помешательством после той встречи в парке, но стоило увидеть Кларк снова, встретить ее улыбку, я поняла, что ощущение особенности рядом с ней — почти норма. Не стоит думать о том, что я срываюсь по первому зову незнакомой девушки и мчу к ней навстречу. Пожалуй, сейчас вообще не стоит думать. Кларк стоит в нескольких шагах от меня, смотрит пристально, и на миг мне кажется, что она сама светится от звездного света. Становится не по себе, но я надежно прячу это ощущение, никак не прощаясь с излюбленной маской невозмутимости. — Мы почти пришли, мой дом в конце улицы, — сообщает Кларк, делая несколько шагов в мою сторону. Только в этот момент я начинаю понимать, что она испытывает такую же неловкость, как и я, и от этого мне становится спокойнее. Кажется, я даже могу свободно выдохнуть. Впрочем, ненадолго — когда Кларк приближается, воздух между нами словно бы наполняется искрами. — А ты случайно не маньяк, который хочет затянуть меня на окраину города и сделать что-то особо жестокое? — произношу первое, что приходит на ум, чувствую, как уголки моих губ ползут вверх. Вопреки маске спокойствия, вопреки привычке контролировать в себе все — начиная от физических действий, заканчивая эмоциями и душевными порывами. — А похожа? — Кларк мгновенно подхватывает мой тон, я ловлю на ее губах отражение моей улыбки, и от этого становится еще спокойнее. Мне начинает казаться, что я знаю ее всю жизнь, а может быть и больше. Нормально ли это? — Ты можешь быть приверженицей концептуального искусства, и, например, рисовать своих мертвых жертв, — просто пожимаю плечами, говорю это серьезно, но знаю, что Кларк обязательно рассмотрит в глубине моих глаз нотку веселья. Это странно, непривычно: я уже и забыла, что могу быть такой. Шутить, говорить первое, что придет на ум, не бояться последствий. Как будто бы только в этот миг весь груз невероятной ответственности последних лет испаряется, а вместо него остаюсь я. Просто Лекса, просто девушка, просто кто-то, кого толком не знаю и я сама, но, определенно, не находящаяся в долгу перед всеми и каждым, кто меня окружает. — Таких, как ты, я предпочитаю связывать, но оставлять в живых, — очень серьезно сообщает Кларк. Она не двигается, смотрит в упор, и взгляд полностью соответстует тону. Лишь спустя несколько секунд ее губы расплываются в широкой улыбке, а я не могу не начать в ней тонуть. — Я обучена самообороне и знаю несколько видов единоборств, — сообщаю я, с трудом вырываясь из плена. Решительно ступаю вперед, а Кларк тут же подхватывает мой темп. — А в детстве была герл-скаутом, поэтому могу выживать в тяжелых условиях. — Это будет проблемой, — со вздохом признает Кларк. — Но у меня за плечами три года медицинского колледжа, я точно что-нибудь придумаю. Мы идем прямо по центру дороги, лужи отражают звездный свет, и в какой-то момент можно подумать, что мы находимся вовсе не на Земле. Мысль странная, но совершенно не удивляет, в то время как присутствие Кларк вызывает все больше уверенности в следующем шаге. Я слишком хорошо помню, как еще неделю назад я вздрагивала от каждой минувшей минуты жизни, боясь, что снова потеряю возможность дышать, снова буду не в силах справляться со своим телом. Сейчас я ступаю уверенно и могу не сомневаться в том, что через несколько шагов я не упаду среди улицы. Звонок Кларк вырвал меня из дремоты, которая нахлынула после долгой и изнурительной пробежки (частично она была под дождем, когда я бежала из парка домой, проклиная свою наивную надежду на хорошую погоду). Я все еще продолжаю убеждать себя в том, что эти три дня не ждала звонка от таинственной художницы из парка, но почему-то снова стала постоянно носить с собой телефон и прекратила отключать звонок. Конечно, пришлось игнорировать контрольные вызовы от Роана во второй половине дня, но теперь они почти не вызывали никаких эмоций. Конечно, кроме того, что при первых трелях входящих звонков я смотрела на экран мобильного, надеясь, что там будет указано не имя моего брата. Стоит ли говорить, что Кларк позвонила в тот момент, когда я самым строгим образом приказала себе не ждать ее звонка и старательно убеждала себя, что встреча в парке и глупый сон о ней — лишь издержки новых впечатлений от переезда? Телефон лежал намеренно забытый между подушками кухонного дивана, и когда раздался звонок, я даже попыталась его игнорировать, ведь это скорей всего очередная попытка Роана узнать, как у меня дела. Через несколько секунд я уже была на кухне и глупо улыбалась голосу Кларк. Спустя минуту я согласилась встретиться с ней прямо сейчас, совершенно не думая о перспективе выбираться из своей мягкой пижамы и отправляться в промозглый вечер. И, выходя из дома, разыскивая на карте условленное место, я было подумала, что, кажется, я не в силах отказать Кларк. И очень скоро это меня обязательно напугает. — Мой дом последний, — сообщает Кларк, вырывая меня из задумчивости. Она указывает рукой в сторону, а после начинает сходить с дороги. Через мокрую лужайку, на небольшом холме, где высится дом, а за ним, как и стоило ожидать, красуется скрытый в темноте лес. — В детстве я так злилась, что живу на окраине, а сейчас наоборот рада. — Ты всю жизнь здесь? — Пять лет жила в городе. Хотя, наверное, это больше напоминало выживание, — последнюю фразу Кларк произносит едва слышно, и мне кажется, что между нами могла бы повиснуть неловкая пауза. Так, словно бы я пробралась за невидимую черту, оказалась там, где не должна была. Я могла бы устыдиться, ведь у меня тоже есть такая грань, и я все еще не готова пускать за нее кого бы то ни было. Но все же мне хочется знать о Кларк больше. Чем она живет, каким было ее детство, что означают ее рисунки и что сделало ее той, с кем я познакомилась несколько дней назад в парке? Прежде чем каждая из нас успевает что-либо сказать, мы оказываемся у дома Кларк. Он двухэтажный, скрытый деревьями и кустами, отделенный от лужайки старой каменной изгородью. Вместе с этим широкий навес над крыльцом создает непроницаемую тень, отделяя нас от звездного неба и от стремительно плывущих по нему ночных облаков. — Пришли, — сообщает Кларк, нащупывая выключатель. Вспыхивает лампочка над входом, ступени, ведущие на узкую веранду, заливаются желтым светом. На него тут же начинают слетаться мотыльки, мошки и комары, а я снова ловлю ощущение сюрреализма. Как будто я оказалась на страницах какого-нибудь романа прошлого века или в кадрах старого пленочного фильма. Кларк открывает двери, проходит в прихожую, а я медлю у порога. Несколько секунд, и она оборачивается, смотрит на меня вопросительно и слегка тревожно, а я понимаю, что едва могу сдержать улыбку. Где мой хваленый самоконтроль, которым так восхищались все в моей прошлой жизни? — Прежде чем войти, Кларк, мне нужно убедиться, — серьезно произношу я, выдерживая недолгую театральную паузу, — что ты дашь мне фору и шанс отбиться, когда приступишь к своим обязанностям местного маньяка. В ответ девушка хмурится, словно обдумывая варианты и взвешивая все «за» и «против». Качает головой, а я понимаю, что еще миг, и я прысну от смеха. — Перед тем, чтобы отвести тебя на чердак, я планирую сделать чай, у тебя будет добрых пятнадцать минут. Или больше — зависит от того, как много ты пьешь чая, — в тон мне отвечает Кларк. Не знаю, кто не выдерживает первым. В следующую секунду мы смеемся так, как я не смеялась уже очень давно. Кажется, я и вовсе забыла о том, что возможно смеяться так: над глупым диалогом, шуткой, без серьезного повода, со всей беззаботностью. Снова ощущение нереальности. Что этот город со мной делает? Что делает со мной эта девушка? Переступаю высокий порог, оказываюсь в небольшой прихожей. Свет здесь тусклый, обои темные, но вопреки мрачности это создает приятный, теплый полумрак и снова переносит в прошлое. Кларк вешает куртку на массивную, старинного вида вешалку, вбитую прямо в стену, туда же отправляет и мою верхнюю одежду. Мы остаемся в свитерах, для меня все еще непривычных для июня месяца, но совершенно незаменимых для климата этого города. — Пойдем на кухню. По-моему, ты дрожишь, — говорит Кларк, тут же поворачиваясь ко мне спиной, направляясь туда, где все еще не зажжен свет. Только после этого я понимаю, что действительно продрогла, но не заметила этого, думая о том, что меня окружает, копаясь в своей душе и засматриваясь на Кларк. — Не могу привыкнуть, что лето здесь, как зима там, где я жила раньше, — ворчу под нос. Выглядит, наверное, глупо, но сейчас так просто быть расслабленной и не контролирующей себя. Неужели я на это способна? — Зато мало чем отличается от зимы, — слышится голос Кларк впереди. Попутно она зажигает свет, проводя меня в просторную кухню, всю стену которой занимают окна и задняя дверь. Наверное, в светлое время суток здесь особенно хорошо. В помещении старомодная, но добротная мебель, которая, вероятно, стоит здесь не одно поколение. Разрисованные цветами шкафчики и несколько картин в рамках на стене у входа. Стол покрыт такой же отдающей стариной скатертью, а на окнах — ситцевые занавески. Кларк ставит чайник на газовую плиту, рыщет по шкафчикам в поисках печенья, а я усаживаюсь на один из стульев — он оказывается тяжелым, устойчивым, с мягкой сидушкой. Я рассматриваю спину девушки, то, как бесформенный свитер время от времени облегает бока, вырисовывая округлую, приятную на вид фигуру. Смотрю, как она откидывает за спину слегка волнистые светлые волосы, как трет рукой щеку, как становится на носки, чтобы дотянуться до полки и взять с нее две глиняных чашки. Не сразу осознаю, что заворожена, что каждое движение Кларк кажется мне знакомым, вызывает в душе невероятное тепло, еще через миг ловлю себя на желании подняться, оказаться у нее за спиной, устроить руки на талии. «Прекрати. Немедленно», — мысленно приказываю себе, но отреагировать на призыв голоса разума оказывается не так-то просто. Когда бы я вообще засматривалась на кого-то вот так? Любуясь простотой движений, уютом обстановки, находя во всем, что касается ее, что-то родное, свое, что бывает лишь дома. И в тот же момент понимаю, какие ощущения с самого начала вызывала у меня Кларк — она напоминала о доме. Глупая, нерациональная метафора, которая то и дело возникала в сознании при ней и сейчас оказалась самой уместной. Учитывая то, насколько мне нравится обстановка места, где она живет, ее мелкие хлопоты и уютные шутки. — Черный, зеленый, травяной, фруктовый? — Кларк не поворачивается ко мне, перебирает банки с заваркой, и мне кажется, что на ее лице снова проскальзывает задумчивость. — Травяной. С сахаром, — тут же добавляю я. — Я тоже люблю травяной, — Кларк наконец поворачивается ко мне, я вижу в уголках ее губ улыбку. Хочется попросить ее сохранить это выражение лица, запечатлеть его в сознании на долгое и долгие годы. Интересно, у нее есть автопортреты? Она выставляет на стол плетеное блюдо с печеньем, от которого пахнет имбирем и корицей, розетку с джемом, картонную коробку с шоколадом. Обычно мне сложно устоять перед сладким, но сейчас все мысли вертятся вокруг Кларк, внимание поглощено ее действиями и открытием новых деталей ее образа. Я тут же подмечаю, что Кларк и кухня — вещи несовместимые, но она отчаянно старается выглядеть свободно. Вижу выверенность каждого движения, осторожное обращение с плитой и то, как она рассыпает чайную заварку. Чайник свистит, Кларк тянет к нему руку, но тут же резко одергивает ее, а я сама не замечаю, как оказываюсь рядом. Одной рукой выключаю плиту, другой — подаю снятую с крючка прихватку. Кларк смущается всего на миг, я вижу это по ее лицу, но тут же берет себя в руки, а я не сдерживаю улыбки. С ней по-другому не получается, уголки губ сами ползут вверх, а разбираться в причинах этого совершенно не хочется. — Ты ненавидишь кухню, — утверждаю я, не отходя от девушки, стараясь не наблюдать, как она наливает кипяток в заварник — чтобы не смущать снова. — Так заметно? — она наконец окончательно расслабляется, и я толком не могу понять, откуда знаю об этом. Чувствую или снова подмечаю незначительные детали ее поведения? На ее щеках больше нет румянца, она смотрит на меня, а руки не кажутся напряженными до предела. — Ты как будто боишься плиты и всего, что с ней связано, — тщательно выискиваю реакцию на ее лице и, когда не встречаю новой волны напряжения, предлагаю: — Давай помогу отнести все на стол? Кларк слишком близко — ближе, чем когда-либо была, и я отмечаю это лишь тогда, когда больше не в силах не игнорировать тепло, заполнившее тело, постепенно превращающееся в дрожь. Тогда, когда замираю на месте, когда снова засматриваюсь, когда снова ловлю каждый жест. Как она заводит светлые пряди за уши, берется за сахарницу, как поднимает голову. Хочется крикнуть себе, чтобы не пялилась, но глаза отвести не получается, а разум отчаянно отрицает само понятие «пялиться». Она что-то чувствует, что-то понимает, и, определенно, больше чем я. От этого из легких окончательно выбивается воздух, и я бы могла решить, что это привычный приступ, если бы не расползающееся по телу тепло, если бы не идущая кругом голова. Чувство относительно знакомое, хотя скрытое где-то в пучинах памяти, души и тела, но вдруг желающее вырваться наружу сотнями бабочек в животе. Я все же думаю о ее улыбке: не то о том, какой она будет на вкус, не то о том, каково это — скользнуть губами по ее щеке или коснуться ими ее приоткрытого рта. И это желание возникает так внезапно, обухом по голове, не давая обдумать и сообразить, но заставляя потянуться вперед. Я замираю почти сразу, мысли в голове проносятся бурным потоком, отворачиваюсь, хотя боком все еще чувствую тепло тела Кларк. Она пахнет травяным чаем, мылом и чистотой, а еще чем-то необычайно знакомым, что я никак не могу охарактеризовать. И именно этот запах пьянит, затуманивает разум, лишает здравого рассудка и заставляет чувствовать себя полной идиоткой. Невозможно осознать, что меня так просто начинает тянуть к Кларк, в то время как я знаю ее всего ничего, а меня и не должно ни к кому тянуть. Просто потому что я все еще не готова, потому что не могу снова позволить себе нырнуть в пучину чувств. Но она не отходит, словно бы чего-то ждет, и так сложно этому сопротивляться. Когда тяну руку к ее волосам, снова замираю, а она смотрит на меня. Будто что-то понимая, возможно, даже больше, чем понимаю я, но кажется спокойной, даже решительной. И грудь заполняет болезненная нежность, как воспоминание о чем-то минувшем или несбывшемся, а в голове мысли о том, что в выживании нет места чувствам. Что-то мягкое в ногах заставляет вздрогнуть, вырвать себя из безумного плена, отшатнуться от Кларк и только потом обратить свой взгляд вниз. Кот. Большой черный кот трется то о мои ноги, то о ноги Кларк, смотрит на нас с деловым мяуканьем, задрав вверх большой пушистый хвост. — Уэллс! — вскрик Кларк возвращает к реальности, я делаю еще полшага в сторону, окончательно отстраняясь от девушки, всеми силами стараясь переключить внимание на кота. — Скотина пушистая, где тебя носило? — Кларк чешет ему голову, гладит широкую пушистую спину. — Я не буду брать тебя на руки, ты весь в грязи, — ворчит, но в голосе слышится нотка облегчения. А после выпрямляется, смотрит на меня, и секунду неловкости сглаживает ее голос. — Три дня не появлялся, мы с Октавией обыскали все, что могли, а теперь явился как ни в чем не бывало, — сообщает она. — Да еще и считает, что я обязана его кормить и брать на руки. Я тем временем переставляю на стол заварник и сахарницу, на безопасное расстояние от Кларк (на всякий случай, мало ли?), сама тянусь к просящему ласки животному. Его шерсть влажная, кое-где чувствуются колтуны, но он так довольно урчит от моих прикосновений, что я снова почти выпадаю из времени. — Он считает, что заслужил это после трех дней блужданий и выживания в диких условиях, — сообщаю в защиту Уэллса. Кажется, тот это понимает и начинает тереться головой о ладонь. — После дней непрекращаемого приударивания за кошками, — ворчит Кларк, снова копаясь в шкафчике, выуживая из него упаковку кошачьего корма. — И вообще, Лекса… ты защищаешь его? — Конечно, защищаю! Могу только представить, сколько горестей довелось пережить несчастному Уэллсу! — Предательница! Кажется, что Кларк сейчас обернется и покажет язык: вот так по-детски, не думая, полностью расслабившись. Она этого не делает, лишь бросает на меня деланно гневный взгляд, снова поворачивается спиной, направляясь в угол, где я замечаю кошачью миску. Стоит ли отмечать то, что Уэллс мгновенно теряет интерес к моим поглаживаниям и бросается вслед за хозяйкой, не прекращая мяукать и тереться о ее ноги? — Вот кто предатель, — хмыкаю я, и снова всеми силами стараюсь сделать вид, что не смотрю на Кларк, что меня никоим образом не волнуют ни ее движений, ни вид сзади. — Это у него в крови — не зря же он сбежал ко мне от предыдущих хозяев, — Кларк возвращается к столу. Мы ополаскиваем руки в кухонной раковине, принимаемся за чай, а я все больше и больше понимаю, что то и дело заставляю себя думать о чем угодно, делать что угодно и рассматривать все вокруг, лишь бы не бросать взгляды на Кларк. А когда не сдерживаю себя, едва могу осознать, что тону в ней. Просто так, с первого разговора, с первого взгляда в толпе — откуда? Почему? С каких пор?

Интермедия

Эти руки теплые, мягкие, но в то же время настойчивые. Мне приходится сдерживать дрожь, не обращать внимание на действие, которое они на меня оказывают, — я знаю, что долг превыше всего. Во мне еще остается частичка меня, та внутренняя сила, которой я руководствовалась последние годы, но также я знаю, что никогда не подвергалась подобному испытанию. Никогда не была на грани, когда хочется окончательно забыть обо всем, когда достаточно сделать только шаг вперед, и мир вокруг станет совершенно другим, и другой стану я. И отчаянно хочется поддаться этой неведомой, но влекущей силе, хочется провалиться в эту слабость, после которой любое выживание станет пустым звуком, а мир… он просто разлетится на осколки. Я разрушу своими же руками все, к чему мы стремились поколениями. «Откуда я все это знаю?», — мысль проскальзывает невпопад, совсем не к месту сейчас, когда я нахожусь в одном из переходов башни Полиса, когда силюсь спрятаться в тени, лишь бы скрыть свое лицо. Но также знаю, что она все видит. Ей не обязательно смотреть на меня, чтобы видеть насквозь — так было всегда, даже в те дни, когда она сама это едва осознавала. Она всегда была другой, особенной, единственной, кто мог пойти мне наперекор, тем самым меняя меня изнутри. Не пошатывая привычные принципы, а создавая новые. — Тебе не обязательно это делать, — ее голос негромкий, терпеливый, даже мягкий. В нем нет той требовательности, которую я слышала днем в тронном зале, нет того настойчивого, почти истеричного желания переубедить меня. Только усталость и угрюмая надежда. Скорей всего, пустая. Воспоминания о сегодняшнем дне врываются в сознание, мелькают хаотичной чередой, и я в который раз теряюсь в этом. Умопомрачительной высоты башня, черные капли на лице Кларк, ее хмурое лицо, тронный зал — в эту секунду хочется закричать. Вместо этого я только несколько раз вздыхаю, наполняя легкие воздухом, пытаясь себя успокоить, но уже через миг чувствую новую необходимость взять себя в руки. Все просто — она слишком близко. Мне даже не требуется поднимать голову, чтобы понять, что передо мной Кларк. Только ее прикосновения могут вызывать такой жар, только ее голос может заставить меня усомниться в правильности всех решений. Я ненавижу это, ненавижу то, какой слабой становлюсь рядом с Кларк, но уже давно понимаю, что не в силах вырвать ее из своей жизни, из своего сердца. С этим остается лишь мириться и жить дальше, оставаясь на расстоянии вытянутой руки, всеми силами борясь с желанием его сократить. Кларк сокращает его сама, и мое сердце начинает стучать еще сильнее. Теперь у меня нет путей к отступлению, и я знаю, что кинжал на моем поясе мне никак не поможет, пусть и первое, что делает рука — рефлекторно тянется к нему. А после бессильно опускается, а спина еще сильнее вжимается в холодную твердую стену. — Ты знаешь, что я должна, — я произношу это шепотом, хриплым, так ненавистно хриплым, почти ломающимся. И она это понимает, и чуть сильнее сжимает мою руку. — Знаю, — просто отвечает она. — Но не смирюсь с этим. — Не меняй привычный ход вещей, Кларк. Все будет так, как должно быть, и это правильно, — спокойно произношу я, и, кажется, прежде никогда мне не приходилось прилагать таких усилий. Находиться в такой близости от нее, знать, что в следующую секунду могу так просто получить желаемое, но сознательно отказываться от этого — в этом есть что-то безумное. — Черта с два! — резко произносит Кларк, я почти вздрагиваю, и она сильнее, грубее сжимает мою руку. Ее хватака переходит на запястье, затем на предплечье, и я снова на грани того, чтобы сдаться. Достаточно будет сделать полшага, чтобы оказаться в ее объятьях, но я все еще стою на месте. — Кларк, — я шепчу так тихо, что она может и не расслышать. Почти умоляюще. — Не превращай любовь в слабость. Я буду сражаться за саму себя, и если так суждено, то вернусь. К тебе, — последние слова произношу совсем неслышно, и сама поражаюсь, что смогла озвучить подобное. Быть может, так тоже предначертано? Она молчит. Как никто другой знаю, каких трудов ей стоит сдержать слезы, но помимо них вижу в ее глазах налет прежней решимости. Она не сдастся. Никогда не прекратит попыток предотвратить поединок с Роаном. «Я собираюсь сражаться с Роаном?!» Ее подбородок оказывается на моем плече, дыхание на шее, а моя грудная клетка вот-вот разорвется от сердечных ударов. Кларк отпускает мои руки, ее ладони оказываются в районе талии, а прикосновения на удивление робкие, легкие, но даже от простого объятия я готова растаять. И скорей всего, если Кларк попросит снова отказаться от сражения или попытается оказаться еще ближе, я не смогу сопротивляться. — Я больше не буду просить, — наконец шепчет она, и от вибраций ее голоса мне хочется срочно плюнуть на это проклятое решение «не здесь и не сейчас». — Но это не значит, что перестану пытаться вытаскивать тебя из этой затеи. Она замолкает, а я слышу приближающиеся шаги. «Еще секунду, всего лишь секунду, пожалуйста...», — но знаю, что этой секунды нет. Есть приближающиеся люди, которые не должны видеть меня в объятиях Ванхэды, да и вообще не должны быть свидетелями каких-либо личных сцен со мной. Мне приходится первой отпустить ее, и лишь мельком увидеть, что ее глаза таки увлажнились. Она отстраняется, а я инстинктивно выравниваю спину, приподнимаю подбородок, и смотрю перед собой. Картинка расплывается, а мое сознание больше не в силах уследить за происходящим. Каким образом, если в нем лишь Кларк?