Там, где звезды срываются в бездну

Тонкие пальцы Лексы бережно дотрагиваются до холста, и мне кажется, что я уже видела нечто подобное. Наблюдаю за ней, затаив дыхание, как школьница, ожидающая вердикта от требовательного учителя. Хочется переступить с ноги на ногу, не знаю, куда деть руки, а щеки, кажется, заливаются предательской краской. Сколько раз за сегодня я успела покраснеть перед Лексой? Видимо, не сосчитать, и это мне категорически не нравится. Я пытаюсь убедить себя в том, что все хорошо, что у меня нет поводов волноваться, а Лекса ничем не смущена и всем довольна. Вот только каждую секунду ловлю себя на желании, чтобы сегодняшний вечер был пусть не идеальным, но хотя бы приблизился к этому, и мгновенно себя осекаю. Что в нем такого, что готова вылезти из кожи вон, чтобы ничего не испортить? С какой стати я должна это делать, и что вообще можно испортить? Чувствую себя глупо перед самой же собой, но когда ловлю на себе взгляд Лексы, все мысли сами по себе куда-то уходят. Она оказывается тем человеком, до кого, казалось бы, невозможно дотянуться: потрясающе красивая даже в своем простом и невзрачном свитере, с присобранными на затылке волосами и без малейшего макияжа. Можно подумать, что у нее всегда было все, что нужно: ум, успех, слава, любовь. То, о чем мечтает каждый, но едва ли получает хотя бы половину. Вместе с тем Лекса ни капли не заносчива. Рядом с ней хочется раскрываться и открываться; рядом с ней обычные вещи приобретают новый смысл, а жизнь становится проще, беззаботней. Она не похожа на человека, который охотно рассказывал бы о себе, но мне кажется, что я ее знаю. Знаю, что не стоит задавать лишних вопросов. Знаю, что она не любит резких движений и громких звуков. Скорей всего совсем недавно она начала новую жизнь, с чистого листа, при этом всеми силами пытаясь забыть, что было прежде — там, за границей этого городка, среди небоскребов и огней мегаполиса. Я чувствую, что она цепляется за меня. Чувствую душой, сердцем, и начинаю думать, что делаю тоже самое — тянусь к ней, прирастаю, рискую головой, вверяя частичку себя чужому, почти незнакомому человеку. И сопротивляться этому кажется полной глупостью, ведь с ней так просто. Улыбаться, шутить, говорить все, что придет на ум — последние годы подобное у меня не получалось даже в компании Октавии, самой близкой и единственной, кого я не успела оттолкнуть. Лекса любит сладкое, пьет остывший чай и, определенно, с первых секунд находит общий язык с животными. Она умна, подмечает детали, но в ней достаточно скромности, чтобы не говорить об этом. Она насквозь пропитана тайной, и в этом кажется ранимой, пусть оно проскальзывает лишь на секунды — она как никто другой умеет держать себя в руках. Лекса ничего не понимает в искусстве, но восхищается им искренне, с детским восторгом. Возможно, ей кажется, что я из другого мира, а я не успеваю смущаться ее похвалам. И в какой-то момент меня накрывает ощущение дежа вю. То, как она подходит к заваленному рисунками столу, как берет в руки лист с набросками двухголового оленя, как поднимает голову и смотрит на меня. Как ее губы негромко произносят: — Как красиво. Словно бы я вот так стояла рядом и смущалась ее похвале, словно бы слышала эти тихие, но такие искренние слова. В эту же секунду возникает то же чувство, что было там, на кухне, когда она поправляла мне волосы. Всего несколько секунд безмолвной близости, когда воздух между нами сгущается, когда тело окутывает неясная дрожь, когда кажется, что вот-вот полетят искры. И хочется сделать шаг вперед, чтобы сократить это проклятое расстояние, а тело немеет, не слушается, и лишь глаза способны неотрывно смотреть на эту девушку. В которой, кажется, сейчас сосредоточен весь мир, и совсем не важно, что это значит. Важно то, что сейчас она здесь, рядом, и мне бы хотелось, чтобы так было всегда. Там внизу, на кухне, около получаса назад мне почудилось, что между нами что-то произошло. Несколько секунд физической близости, когда Лекса едва коснулась моих волос, когда я замерла на месте, словно чего-то ожидая. Когда так хотелось протянуть руку и коснуться ее щеки, а вместо этого я боялась ее спугнуть. Или боялась того, что могут повлечь за собой несколько простых движений? — Это чем-то похоже на сон, — голос Лексы доносится до меня словно из другого мира, я вздрагиваю, поднимаю взгляд. Теперь она рассматривает большой законченный пейзаж, где над ярким зеленым лесом возвышается огромная космическая станция. Ей впору парить в небе, затеряться в космосе, меж звезд и планет, но она плотно приросла к земле и больше никогда не поднимется вверх. — Аркадия, — губы произносят сами. — Она мне приснилась, — снова пауза. — Упала с неба на Землю, для кого-то стала домом, для кого-то погибелью. — Погибелью? — Лекса хмурится, и в какой-то момент мне кажется, что она посмотрит на меня, как на умственно отсталую, но на ее лице только задумчивость, а еще капля настороженности. — Это жестокие времена, и они изменили людей. Жизнь для них стала выживанием, вот каждый из них и боролся, как мог, — слова идут сами по себе, а воздух в легких вдруг заканчивается. Жадно втягиваю его носом, чувствуя, как обоняние щекочет запах гуаши, масла и чуть-чуть – растворителя, а еще дерева, новой бумаги и дождя. Окно приоткрыто, поднявшийся ветерок приносит в помещение чердака влагу и прохладу, шевелит уголки рисунков, пронизывает тишину шелестом чистого холста, закрепленного на мольберт. Лекса слушает меня внимательно, будто я делюсь с ней не безумной фантазией, а рассказываю историю своей жизни. В глубине ее глаз странное понимание, и мне бы так хотелось узнать, о чем она думает, влезть в ее голову, понять хотя бы что-то, из чего состоит эта необычная, потрясающая девушка. По телу проходит новая волна дрожи, а глаза следят за Лексой, взгляд которой все еще прикован к Аркадии. — Я могу их понять, — наконец произносит она. — Иногда мне кажется, что и сейчас нам приходится делать много чего ужасного ради того, чтобы выжить. Для кого-то жизнь всегда была и будет выживанием, Кларк. Мне хочется с ней поспорить, сказать, что мы должны жить ради чего-то большего, но я теряюсь в глубине ее зеленых глаз. Слова куда-то исчезают, а в ушах отдается произнесенное ее голосом «Кларк», и хочется, чтобы она повторяла мое имя снова и снова. Кажется, никто и никогда не произносит его так, как произносит Лекса. И ни от кого оно не казалось мне таким прекрасным. — Но нужно стремиться к чему-то еще? — тихо проговариваю я, смотрю в ее лицо, и мне снова кажется, что эти мгновения когда-то происходили. — Может быть, — она отвечает уклончиво, словно хочет прекратить разговор и перевести его в другое русло, но в то же время чувствует необходимость сказать что-то важное. Не говорит. Откладывает рисунок, ее взгляд скользит по стене, где в хаотичном порядке прицеплены холсты: портрет мамы, звездное небо, рыночная площадь диковинного мира, портреты Рейвен и Октавии, и на лице последней боевой раскрас, а в руках — меч. Мне кажется, что в эти секунды я окунаюсь во все свои рисунки сразу, оказываюсь в их мире, все больше и больше отрываюсь от реальности. Нечто подобное бывает каждый раз, когда я рисую. Когда в голове возникают образы, когда мысли полнятся странными идеями, а в сознании всплывают обрывки снов. Тогда я живу совершенно другой жизнью, полностью отдаваясь дикому миру своих работ. Однако каждая из них всегда была отдельной частицей общей картины, а я никак не могла создать из кусочков своей фантазии нечто большее, цельное. Полноценное. Сейчас мне кажется, что я почти подобралась к этому: О с мечом как нельзя кстати будет смотреться рядом с Аркадией. А Рейвен с портрета — дикой, необузданной Рейвен — в самый раз оказаться среди звезд. Они же обязательно должны освещать гладкие поверхности космической станции, так внезапно приземлившейся среди леса. Но больше всего для этого мира подходит Лекса. Не та, что сейчас стоит передо мной: в уютном сером свитере и ярких полосатых носках, распушившимися от влажного воздуха волосами и мягкой улыбкой. Угрюмая и серьезная Лекса, в доспехах, с мечом в руках и маской боевого раскраса на лице. Верхом на лошади или на устрашающем троне, с ровной спиной и королевской осанкой, с цепким взглядом и жесткой линией губ. От этого секундного видения бросает в дрожь. Взгляд падает на папку, ту самую, из парка, где все еще находится безнадежно испорченное «Вознесение», с тронным залом и безликой толпой. Рисунок в сознании окрашивается цветами, и главным из них становится зеленый — яркие глаза той, что сидит на этом троне, глядя на преклонивших колени людей. Я вижу это так, словно сама нахожусь в том зале. Словно сама сгибаю колени и опускаю голову в поклоне, а в моих жилах закипает кровь от восторга, благоговения и чего-то еще — ощущения особенности? Дышать становится еще труднее, в кончиках пальцев чувствуется дрожь, а желание схватиться за кисть теперь кажется физическим. Оно почти выворачивает меня наизнанку, вышибает из головы любые мысли, и, кажется, я полностью теряю ощущение реальности. — Кларк! Эй! — не знаю, сколько времени Лекса меня зовет. Ее лицо меньше чем на расстоянии вытянутой руки от меня, глаза расширены, брови сошлись у переносицы, и только через миг до меня доходит, что она напрочь сбита с толку. Пытается разглядеть в моем лице хоть что-то, но натыкается, кажется, на бестолковое смотрение в одну точку. — Я не хотела, он лежал сверху этой стопки, и… — теперь она кажется откровенно смущенной, и я могу поспорить, что на щеках девушки румянец. Можно подумать, что ее слова звучат как извинение, и через секунду понимаю, почему — в ее руках один из последних рисунков. Лишь набросок, черно-белый, но на бумаге так узнаваемо проступают ее собственные черты. Глаза закрыты, губы напротив — приоткрыты, а лицо кажется умиротворенным и безмятежным, расслабленным от глубокого сна. Волосы зачесаны назад, а лоб украшает звездообразная метка. Недовоплощенная частичка того самого необъятного мира, частичка Лексы в нем — мелькнула в сознании лишь на мгновение, заставила сделать этот набросок, а после снова затаилась в глубине души. — Черт, — вырывается само по себе, и на этот раз я даже не пытаюсь скрыть смущения. — Это было глупо. — Не спрятать куда подальше признаки твоего маньячества? — на ее щеках все еще румянец, но в голосе звучит улыбка. Это не уменьшает моей неловкости. — Или не сказать тебе, — чувствую себя глупее некуда, и на миг кажется, что Лекса на рисунке оживет и посмотрит на меня с таким же затаенным весельем, как и настоящая. — Он не закончен. — Тогда снисходительно сделаю вид, что все дело в этом, — произносит Лекса, а лист каким-то образом оказывается в моих руках. — Что ты не закончила и поэтому ничего не говорила раньше времени. Понятия не имею, как ей удается так быстро брать себя в руки, снова казаться спокойной и беззаботной, и даже практически стереть с лица румянец. И опять же лишь во взгляде оставить скрытую неловкость, которая, впрочем, слишком быстро переходит в улыбку. — Я могу считать это прощением? — отвечать в тон ей оказывается намного проще, чем казалось. Лекса молчит несколько секунд, после качает головой: — Я обязательно подумаю об этом. Как-нибудь потом. А пока наслажусь возможностью напоминать тебе об этом каждые… полчаса? — она деланно смотрит на часы на руке, хмурится и снова переводит взгляд на мое лицо. Выдерживаю недолгую паузу, отхожу с рисунком к столу, останавливаюсь, чтобы обернуться через плечо. — И даже если соглашусь отдать портрет тебе? — приподнимаю бровь, щурюсь. — Ты сказала, он не закончен. — Могу закончить. А могу нарисовать новый. — Мне кажется, или ты призываешь стать твоей натурщицей? Трудно понять, напрашивается Лекса или нет, но ощущение желания срочно взяться за кисть, карандаш или уголь накатывает новой волной, а где-то за спиной вырастают невидимые крылья. — Мне кажется, или ты подаешь безумные идеи? — Всегда пожалуйста. — Тебе придется, как минимум, час сидеть неподвижно. — Хоть два. — Терпеть мои идеи. — Заставишь завернуться в простыню и будешь задавать провокационные вопросы? — Все, что пожелаешь. И снова серьезность между нами достигает предела. Снова становится легко, снова невозможно сдержать смех. Возникает странное желание обнять Лексу, смеяться ей в плечо, чувствовать, как дрожит от хохота ее тело, а после тонуть в ее улыбке. Почему-то это кажется необычайно важным: видеть, как на глазах спадает натянутость, как грусть куда-то уходит, и она больше не кажется до боли одинокой. Мир вокруг нее заполняется красками, и я готова поспорить — ни один производитель художественных принадлежностей не способен создать такую яркую палитру. — Я серьезно, Кларк, — произносит она. — Я с удовольствием попозирую. Делаю шаг вперед, и на душе становится невероятно тепло, и если бы это не казалось нелепым, я взяла бы ее за руку. — А у меня и правда есть идея, — сообщаю я. — Если ты станешь ее частью, это будет лучшим, что я когда-либо рисовала. — Я сделаю все, что понадобится, — всего один короткий взгляд на мои губы, и я заполняюсь чем-то, что в любой миг взорвется в груди. Хочется снова смеяться, хочется плакать, хочется на отрываться от нее. Кричать на весь мир о том, что сейчас передо мной стоит самая красивая девушка на планете и обещает мне часть себя, чтобы навсегда оставить ее в созданном мною мире. Что она снова придет ко мне, что нас ждет множество совместных часов, и ничего не мешает видеть ее снова, любоваться ею, заставлять так просто смеяться. «Уж не влюбилась ли ты, Гриффин?», — проносится мерзкий внутренний голосок, и я на миг замираю на месте. Черт. Глупости. Влюбилась в девушку, которую едва знаю? И что здесь ключевое: «едва знаю» или «девушку»? Наверное, должно стать не по себе, но, кажется, ключевым становится «влюбилась». Когда-то я пообещала себе никогда этого больше не делать: закрылась в крохотном городке среди картин и собственных фантазий, перестала травить себя случайными связями и всегда считала, что полностью довольна своей жизнью. Влюбленность нашла меня сама — вырвала из собственного мира среди парка, заставила смеяться и дрожать, и теперь смотрит на меня зелеными глазами, кружит голову, лишает кислорода. Я даже подступаю на шаг, и плюю на все. Черт возьми, будь что будет! Трудно отдавать себе отчет, когда одно присутствие Лексы в одном помещении кружит голову. Когда мгновения близости на кухне заставляют чувствовать себя безумной, а сейчас приходится сдерживаться из последних сил просто чтобы не наброситься на нее среди моей импровизированной мастерской. Возможно, будь на ее месте кто-то другой, будь она другой, я бы и не задумалась. Притянула ее к себе, оказалась бы в плену ее губ, не отпускала бы до утра — черт возьми, не отпускала бы целую вечность. Но это тот миг, когда Лекса кажется особенно нежной. Умеющая себя контролировать в любой ситуации, излучающая внутреннюю силу и кажущаяся такой независимой и волевой, сейчас больше напоминает нежный цветок. И она сама касается моих волос, сама не разрывает зрительного контакта, сама приближается. Снова электризуется воздух, снова внутри меня все связывается в узел, и я почему-то чувствую себя загнанным зверем. Ее губы могли бы оказаться еще ближе, но раскат грома сотрясает стены, заставляет подскочить на месте, и самый прекрасный момент вечера так жестоко разрушен. Лекса не отступает, но теперь смотрит в окно, на ее лице волнение, а искры между нами куда-то исчезают. Лишь мое сердце так же рвется из груди, а ноги подкашиваются от все еще сводящей с ума близости. Капли дождя начинают стучать по карнизу нарастающей барабанной дробью, и в помещении сильнее пахнет озоном, и почему-то становится холодно и пусто. Я отступаю на шаг, не в силах избавиться от разочарования, а Лекса снова смотрит на часы. — Уже поздно, Кларк. Мне пора. Кажется, говорить я могу теперь с трудом, и снова чувствуется капля натянутости. — Моя машина осталась у бара. Не смогу тебя отвезти. Медлю всего секунду, после чего поспешно добавляю: — Оставайся у меня, — произношу на одном дыхании, и так хочется опять смутиться. Лекса тоже смущается. Не показывает этого, но я не могу не чувствовать. По-моему, с каждой секундой я улавливаю ее состояние все больше. — У меня есть вторая спальня, — поспешно добавляю я. Несколько секунд Лекса словно бы раздумывает, и они кажутся целой вечностью. Почему-то для меня необычайно важно ее согласие. Девушка кивает, и в моей груди тут же расползается тепло, а губы сами расплываются в улыбке. Клочок неба в окне над скошенным потолком пронизывает яркая вспышка молнии, снова отдается бурным грохотом грома, и, кажется, Лекса вздрагивает. На этот раз я не раздумываю о том, чтобы взять ее за руку — моя ладонь сама по себе сжимает тонкие пальцы, а девушка оказывается совершенно не против. Спустя мгновение отвечает на мое прикосновение, и почему-то это значит намного больше любых слов, и даже больше того, что могло произойти сегодня на кухне или здесь, несколько минут назад. Гром гремит, когда мы покидаем чердак, и Лекса снова дергается. Она боится грозы, я это чувствую, и поэтому не выпускаю ее руку до тех пор, пока мы не доходим до гостевой комнаты. Она когда-то принадлежала моим родителям, а теперь является складом ненужного хлама: старых вещей, незаконченных картин и всего того, что жаль выбросить. Чувствую, что мне еще не раз придется смутиться тому, что Лекса увидит подноготную моей жизни, и объяснять, что я не всегда такая неряха. От смущения уйти не получается, а добродушные подначивания Лексы становятся главным саундтреком к освобождению широкой кровати от всякого хлама и моим молчаливым обещаниям самой себе, что я однажды обязательно примусь за разбор старых вещей. Дождь усиливается и обещает не прекращаться до утра, а Лекса постепенно перестает вздрагивать от раскатов грома, и мне кажется, что до утра с моих губ точно не сойдет усмешка.

Интермедия

Это больше напоминает страшное проклятие. Я отчаянно цепляюсь за реальность, напоминаю себе о собственной боли, каждую секунду вырываю себя из этого болезненного плена, но каждый вечер говорит мне о том, что все бесполезно. Знаю – прошло слишком много времени, чтобы я успела ожесточиться, запереть настоящую себя на сотни замков, и я должна была искоренить это как едкую, отвратительную болезнь. И также прекрасно знаю, что ничего не получилось. Как бы я ни старалась, как бы ни повторяла слова о слабости и как бы ни пыталась в них поверить — все оказалось тщетно. Руки бессильно опускаются, нож со стуком падает на бетонный пол, а мне хочется рухнуть вслед за ним и никогда не подниматься. Я снова напоминаю себе о слабости, призываю взглянуть на себя со стороны и подумать о том, во что я превратилась. Жалкая, жалеющая себя, добровольно обрекшая себя на скитания, лелеющая собственную боль и ненавидящая то, что отчаянно не хочу называть любовью. Но Лекса произносит короткое «Прости», и я понимаю, что больше не в силах бороться. Держать в себе эту проклятую боль, каждый раз напоминая о том, что любовь дает не только силу — порой она уничтожает, порой никак не влияет на наш выбор. Мне бы хотелось знать, о каком выборе столько мыслей в этой моей-не-моей голове, отчего любовь к Лексе отдает горечью и образовывает удушающий ком в горле. Отчего у меня так дрожат руки и почему часть меня хотела навсегда покончить с происходящим, лишь сильнее надавив лезвием на незащищенного горло. Но еще больше желание плюнуть на все. Свернуться клубком у ее ног, больше никогда не шевелиться и глупо надеяться, что все решится само по себе. И, конечно же, я этого не делаю. Кажется, эти секунды я не делаю вообще ничего, лишь безмолвно смотрю, как она поворачивается ко мне спиной, как шагает прочь. И несколько раз пытаюсь крикнуть «Постой!», а получается лишь на третий раз. Да и не крик, лишь негромкая, хриплая просьба. — У меня есть идея получше, — быстро произношу я, и еще секунду ничего сказать не могу — всматриваюсь в лицо, которое больше нет сил ненавидеть. Где-то в те же секунды я понимаю, что безоговорочно и безвозвратно влюблена в Лексу, влюблена настолько, что способна оставить прошлое в прошлом. Никогда не заговаривать о нем и смотреть в будущее. Прощать снова и снова, тянуться к ней и тонуть в ней. Это осознание длится лишь секунду, возможно, мгновение, а, возможно, еще меньше, но этого достаточно, чтобы не смотреть на нее с ненавистью, чтобы подступить на шаг, чтобы выдохнуть. — Не будет соглашения, — на одном дыхании произношу я. — Будет нечто большее, — пауза. Внимательный взгляд зеленых глаз. — Мы присоединимся к Коалиции. Как полноценный клан. Стоило бы думать, что она разозлится. Или мгновенно скажет, что это невозможно — ее люди не примут нас. Да и не примут. Любой человек в здравом уме не согласился бы, но я нагло, не скрываясь, пользуюсь ее чувством вины, и это дает свои результаты. Лекса прекрасно об этом знает, как и знает то, что в эту секунду сделает для меня все, что угодно. Как знаю это и я. «Мне нужно тебя простить. Необходимо чуть-чуть времени, прошу, подожди», — словно бы произносят мои глаза, и Лекса без труда читает в них мою мольбу. Не сдвигается с места, ничего не говорит, но я знаю, что ее душу разрывает то же чувство, что и мою. «У тебя будет столько времени, сколько потребуется, Кларк. Я сделаю для тебя все», — отвечает ее взгляд, и мне кажется, что несколько льдинок в моем сердце становятся скользкой водой. Многим позже Лекса стоит передо мной на коленях и говорит, что никогда не предаст. Я не в силах произнести ни слова, не в силах дышать, не в силах думать. Могу лишь подать руку, чтобы ее тонкие пальцы оказались в моей ладони, а в сердце окончательно поселилась оттепель. Позже, когда после приглушенного ночного разговора Лекса провалится в сон, опустив голову на мое плечо, эти тающие воды выльются потоком теплых слез. А через несколько часов я разбужу свою Командующую, и, глядя на ее сонный вид, пойму — прощение такая же сила, как и любовь. «Мою?» «Командующую?» «Лексу?»