Там, где звезды срываются в бездну

Звезды исчезли, сменились холодными вспышками молний, и я никак не могу сдержать дрожь после каждого громового раската. Это не первая во время моего пребывания здесь гроза, но первая столь сильная и близкая. Кажется, что следующий разряд небесного электричества ворвется прямо в дом, несмотря на толстые стены и двойные стекла, дубовые рамы и массивные ставни. Хочется съежиться под пропахшим лавандой одеялом, свернуться в клубок и стать крохотной и незначительной. Забыться, раствориться в зыбкой темноте, и очнуться после, когда вокруг будет сиять слезливое утро, а в листьях деревьев поселятся промокшие птицы. Кларк уходит, и спокойствие держится около четверти часа. Гром бьет по небу, крошит тучи, выжимая из них тяжелые капли, а я вдыхаю запах чужого старого дома, зарываюсь носом в лавандовое одеяло, и на миг кажется, что оно сохранило запах Кларк. Тот самый, что почудился в самом начале: травяной чай, чистота и гуашь. А, может, все дело в пахнущей ею пижаме: с глупыми смеющимися кроликами, пестрыми рукавами и чуть коротковатыми для меня брюками. Кларк принесла ее после долгих семи минут отсутствия, «выискивая что-нибудь приличное» и заявив, что эти мультяшные рисунки подойдут мне лучше, чем что-либо другое. Я с торжественным видом приняла вещи и заявила, что куда больше мне пошли бы еноты. Смех Кларк все еще звучит в ушах, перед глазами ее улыбка, и, наверное, это одна из причин, почему я все еще не могу провалиться в сон. В этом городе, под стук дождя, под шелест деревьев я засыпаю значительно быстрее, чем в тишине старой квартиры под крышей роскошного небоскреба. И сейчас я словно бы вот-вот провалюсь в сон — сознание скользит между реальностью и миром фантазий, но раздается очередной раскат грома, и я снова вздрагиваю. Снова вспоминаю Кларк, снова смотрю в серый потолок и думаю о почти знакомой улыбке. И задыхаюсь, опять и опять задыхаюсь от переполняющих меня чувств. Я ведь было поддалась им там, стоя в нескольких дюймах от Кларк, чувствуя ее дыхание, видя, как потемнели ее глаза, как она откликается на каждый мой взгляд. Почти сделала невозможное, окончательно впуская в себя нового, почти незнакомого человека, в то время как поклялась держаться от подобных чувств как можно дальше. Однажды любовь уничтожила меня, сделала слабой и разбитой, и мне понадобилась целая вечность, чтобы подняться на ноги. Закрыться, взять жизнь в руки и не совершать прежних ошибок — это было осознанным, правильным, разумным решением. Руководствоваться здравым смыслом — не это ли то, к чему я так отчаянно стремилась последние месяцы? И, пожалуй, находиться в гостевой спальне малознакомой девушки, к которой несмотря ни на что тянет, как никогда ни к кому не тянуло — здравый смысл? Стоило бы на себя разозлиться, а тянет расплываться в глупой улыбке и снова и снова прокручивать в голове моменты сегодняшнего вечера. Думать о том, что нам предстоит совместное утро. Гнать прочь мысли о том, как хотелось бы находиться не здесь, в угловой комнате напротив лестницы, ведущей на чердак, а где-то там, вместе с Кларк, вдыхать запах ее волос и касаться светлой кожи. Можно подумать, я всегда была влюблена в Кларк. Это кажется самым правильным и естественным явлением в мире, и я лишь в последнюю очередь задумываюсь о том, не ошиблась ли я. Ведь может быть так, что сегодняшний день прошел в дурмане чувств, затмивших любые сигналы разума, дедукцию, индукцию и остальные способы адекватно оценивать реальность? Кларк не похожа на натуралку, но кто знает — вдруг я ошибаюсь? Чем дольше рассматриваю потолок, чем чаще вздрагиваю от грома, тем больше ненужных мыслей лезут в голову. И, несмотря ни на что, в каждой из них присутствует Кларк. На эту ночь она становится моей одержимостью, и, когда я таки проваливаюсь в сон, она оказывается и там. Совсем другая: решительная и стойкая, где-то в пучине собственных картин, окрасившихся яркими красками реальности. Среди зеленого леса или пламени свечей, в гуще кровавой битвы или около тусклого иллюминатора. Я почти осознаю, что это сон, пока не падаю все глубже и глубже, пока реальность подсознания окончательно не поглощает мой разум. И там Кларк другая, другая и я. Мигом поднимаются сновидения прошлых дней, засасывают в свою странную, дикую реальность. Я успела привыкнуть к деревьям-гигантам: видела их в парке, видела на картинах, а теперь вижу и здесь, в бреду своего сознания. Этот лес однозначно выглядит родным домом, и хочется дотянуться до массивных стволов, пройтись кончиками пальцев по шероховатости коры, вдохнуть запах листвы. И все это кажется мне невозможным. Попытки протянуть руки проваливаются — у меня нет рук; я не могу дышать — исчезли мои легкие; не могу видеть — куда-то делись мои глаза. Все, что остается — это память, крохотная частичка сознания, состоящего из шепотов и чужой боли, среди которых так сложно найти себя. Я могу лишь цепляться за одно единственное имя — «Кларк», беззвучно шептать его несуществующими губами, и метаться, метаться, метаться. Исчезают деревья, исчезает лес, больше нет ни неба, ни земли, ни крови, ни груза ответственности. Есть лишь Кларк, есть ее отчаяние и горе, и я точно знаю, что ей больно. Если бы могла, вырвала бы эту боль из ее души, перевернула бы землю, небо и воздух, чтобы не слышать ее умоляющий шепот. Чтобы пообещать, что никогда не позволю ей отпустить себя. И не отпущу ее сама. Она сидит у дерева. Вжавшись спиной в толстый ствол, закопав подошвы в рыхлую землю, и руки судорожно сжимают что-то крохотное. Ее шепот не различить, но я точно знаю, что она плачет: так, как не может себе позволить, так, как не будет плакать больше никогда. Ведь у нее попросту нет на это времени — через миг ей нужно будет снова подняться на ноги, снова бежать, снова решать чьи-то судьбы. Но сейчас тот миг, когда мои невидимые объятия касаются ее плеч, когда мои несуществующие губы шепчут ей, что она должна быть сильной, а моя все еще живая, спрятанная в странном устройстве душа, забирает частичку ее боли. Пропускает сквозь себя, и теперь кричать хочется мне. Кларк поднимается на ноги, ее губы беззвучно шевелятся, и по ним так легко прочитать мое имя. Она чувствует небольшой подъем сил, и если бы я могла, я бы улыбнулась ей той улыбкой, которая предназначалась только для Кларк. Но где-то в другой, несуществующей реальности меня разрывает на части от боли, от горя, и так хочется кричать — отчаянно, невыносимо, прорезая своей болью весь мир. Но никогда, никогда на свете не позволяя испытывать это Кларк. «Может быть, когда-нибудь… ты не потеряешь меня. Я снова буду с тобой». Вид одинокой, потерявшей часть себя Кларк все еще душит, и я плачу уже здесь, в реальном мире, толком не различая сон и реальность. — Снова буду с тобой, — бессмысленно шепчут губы, а тело дрожит, из горла вырываются всхлипы, а по щекам текут слезы. Если бы я не дрожала, если бы перед глазами все еще не стояла уходящая в гущу леса Кларк, я бы обязательно заметила полоску желтого света, прорывающуюся сквозь щель под дверью. Видела бы уже знакомый, изученный до дыр серый потолок, узнала бы очертания сваленных как попало бесформенных предметов и старой мебели. Дыхание исчезает. Кажется, мне каким-то чудом удается соскользнуть с кровати, стать на дрожащие ноги, сделать несколько шагов и толкнуть дверь. Уцепиться за дверной косяк, щуря глаза от тусклого света, заливающего узкую лестницу, замереть на месте, согнувшись пополам. Сердце стучит где-то в висках, реальность плывет перед глазами, а легкие горят от отсутствия воздуха. Грудная клетка сжалась, медленно, верно, незаметно по ней распространяется судорожная боль, пульсирует снизу вверх и наоборот, и кажется, что сердце вот-вот остановится. Очертания лестницы перед глазами сменяются чернотой, а та — картинами, которые я так старательно гнала от себя прочь. Картинами большого города и прошлой жизни, тем, что постепенно отступало от меня в размеренности новой жизни. Оно настигает сейчас, в чужом доме, в присутствии чужого человека, в самом беспомощном из всех моих состояний. Черты Кастии в сознании смазаны, но я точно знаю, что это она. Тянет ко мне свои безжизненные руки, а в хриплом шепоте слова презрения. Мгновенно вспоминается сдавленный, раздраженный шепот Роана, громкий, безразличный голос Найи, холодные стены «Полиса» и круговорот блеклых костюмов и монотонных стен. На их фоне лицо Индры кажется особенно темным, а голос чрезмерно резким. Слов нет, одни лишь отголоски, смешанная какофония в ушах, и мне никак не удается ее заглушить. Голова раскалывается на части, и кажется, еще секунда, и я закричу. Или закричала бы, ведь больше нет воздуха — ни капли, ни грамма… — Лекса, — негромкий, но уверенный и четкий голос прорывается сквозь шум в моей голове, и, кажется, я замираю. Или напротив, снова приобретаю возможность пошевелиться. Не важно, все это категорически неважно. — Лекса, — голос звучит снова, на этот раз громче, с нажимом. Чьи-то пальцы вжимаются в мои плечи с силой, не боясь оставить синяки, и голос продолжает уверенно и настойчиво звать, а я цепляюсь, слушаю его звучание, и где-то в районе спины зарождается дрожь. Несколькими разрядами она проходит по позвоночнику, переходит на живот, и через мгновения я снова способна видеть. Размытые очертания все той же лестницы, ставший чуть более ярким свет, разливающийся по высоким деревянным ступеням. — Слушай мой голос, — она говорит чуть тише, и я понимаю, что действительно вслушиваюсь, стараюсь уловить и прокрутить в сознании каждое слово. Это дается с трудом, отчаянно мешает боль в груди, скрюченные, бесполезные легкие, сдавленное горло, идущая кругом голова. — Покидая родной берег с миром, — руки спускаются ниже, нежно ведя вниз по плечам, задерживаются у локтей, — найди новый приют с любовью, — пальцы мягкими касаниями скользят по предплечьям, — безопасной дороги тебе, — обхватывают запястья, — пока все мы не окажемся на Земле, — большие пальцы поглаживают внутренние стороны ладоней. Не помню, когда сделала шаг. Не помню, как снова оказалась за порогом гостевой спальни. Не помню, каким образом села в кровать. Помню лишь успокаивающий шепот, щемящие, но разливающиеся теплотой в солнечном сплетении слова и отчаянное желание не менять положения, оставаться рядом с ней, с этим легкими, но уверенными прикосновениями к рукам. — Однажды мы встретимся вновь, — не узнаю свой дрожащий голос, но понимаю, что последние несколько секунд я делаю короткие, неглубокие, редкие, но все-таки вдохи. Вновь поступающий в легкие воздух кружит голову, а мягкие, почти невесомые поглаживания Кларк одновременно возвращают в реальность, но и заставляют почувствовать дрожь. Очень скоро она становится крупной, болезненной, а к горлу подступает новый приступ тошноты. В сознании мгновенно возникает потерянная, одинокая, носящая в глубине души удушающее горе Кларк, и ее образ никак не вяжется с той девушкой, что сидит рядом со мной на диване. Она кажется взволнованной, но не растерянной, на ее лице тревога, но еще и решимость. Когда моя дрожь достигает апогея, ее касания исчезают с рук, переходят на талию, и уже через секунду меня сжимают в крепких объятьях. Я замираю, чувствую исходящее от нее тепло, запах краски, мыла и дождя, и спустя целую вечность мое тело откликается. Утыкаюсь носом в шею, смыкаю руки вокруг плеч, замираю, ощущая, как стук сердца Кларк отдается в моем теле новыми разрядами дрожи. Не той холодной, тяжелой, болезненной; а легкой, вгоняющей в жар, согревающей. Вслушиваюсь в тишину: она прерывается лишь редкими каплями, падающими на карниз, да шелестом ветра в деревьях. Над ухом дышит Кларк, совсем рядом бьется ее сердце, и минувший кошмар этой ночи обращается теплом и отчаянной тягой к моей спасительнице. Не сразу понимаю, что ее рука гладит мои волосы, опускается к спине, затем снова повторяет свой маршрут. Краем глаза цепляюсь за поселившиеся в комнате тени, за едва проступаемые в темноте очертания подушек, лезущие мне в глаза волосы Кларк. Не сразу улавливаю, что помимо того, что теперь для меня характеризуется лишь как «запах Кларк» проступает что-то еще. Горьковатое, химическое, но не резкое, даже приятное. — Ты рисовала? — полушепотом спрашиваю я. Кларк молчит несколько секунд, кажется, немного напрягается, но не прекращает движений — лишь на миг ее рука задерживается между моих лопаток. — Плохо сплю в грозу, — так же тихо отвечает она. — А после увлеклась. Снова молчание, снова вслушиваюсь в остатки дождя и ветра за окном. Понимаю, что мое сердце вернуло прежний ритм, а я этого и не заметила. Дышу я медленно, глубоко, и пусть в районе груди остались отголоски боли, я могу не бояться за следующий вдох. — Давно у тебя панические атаки? — спрашивает Кларк, и я вопреки всему не напрягаюсь. — Около девяти месяцев. — Наверное, тебе нужно было предупредить, — после недолгой паузы шепчет девушка, а я прикрываю глаза. Небольшой упрек, но также в ее голосе слышится забота и беспокойство. Спокойная, обволакивающая теплом забота, совсем не схожая с тем, что проявлял Роан — нервозную, навязчивую, беспокойную. Я благодарна ему за все, что он делал, однако сейчас понимаю, что действия Кларк за какие-то полчаса принесли больше результата, чем полугодичные старания моего брата. — После переезда их почти не было, — звучит, как оправдание, но и не важно. — Ты принимаешь медикаменты? — в голосе Кларк слышатся странные, заставляющие сжиматься нотки, и в эту секунду она напоминает доктора Индру. Я пытаюсь подняться, но девушка силой удерживает меня, а я не сопротивляюсь. Ее пальцы вырисовывают незамысловатые узоры на моем плече, на лопатке, а я вспоминаю, что Кларк упоминала, что училась на медика. Возможно, эти интонации присущи всем, кто так или иначе имеет отношение к медицине. — За неделю до переезда я отказалась от них. Достаточно просидела на таблетках. Новая обстановка, спорт, природа и отдых должны были пойти мне на пользу. По крайней мере… мне так казалось, — тихо произношу я. Жду, что Кларк начнет упрекать, совсем как Индра, но она молчит. Лишь перехватывает меня за талию удобней, касается кончиками пальцев моего затылка. — Всему свое время, — наконец произносит она, и в ее голосе не упрек, а понимание. — Это происходит само по себе, когда мы отпускаем то, что было раньше. И ты очень сильная, если готова бороться своими силами. Ее слова почти окрыляют. Я поднимаю голову, заглядываю в лицо Кларк и замираю. Поза неудобная, приходится опереться рукой о кровать, но видеть лицо Кларк сейчас кажется панацеей от всех бед. Страх из сердца ушел, но где-то в глубине души остается отголосок той невыносимой боли из сна, и она снова душит, снова забирает в свою пучину. И я отчаянно тянусь к руке Кларк, чтобы переплести пальцы, чтобы почувствовать ее здесь, рядом, живую и настоящую, не убитую горем, способную ко мне прикоснуться. — Спасибо, — негромко произношу я. Не за то, что спасла. За то, что осталась — она могла уйти, могла отправиться заниматься своими делами или наконец лечь спать. Но осталась здесь, со мной, не выпуская из объятий и не пугаясь моих минут слабости. — Лекса? — мне кажется, или на мгновение в ее голосе слышится колебание? Поднимаю на нее взгляд, всматриваясь в едва выделяющееся во мраке лицо. — Мне остаться с тобой? — неуверенность исчезает, она смотрит на меня сверху вниз вопросительно и решительно. Я просто киваю. Тут же понимаю, что этот вопрос даже не требовался: то, что Кларк до утра не отойдет от меня, было чем-то само собой разумеющимся, константой, которая в займет определенное место в наших жизнях. — Я принесу подушку и одеяло, — тихо говорит Кларк, но я тут же с силой цепляюсь за ее руку, не выпуская из своей хватки. Девушка смотрит на меня вопросительно. — Это достаточно большое, его хватит на двоих, — поспешно произношу я. Понимаю, что не хочу, чтобы Кларк оставляла меня ни на минуту. Кларк улыбается. Не так задорно и весело, как вечером множество раз, а мягко, успокаивающе. — Мне нужно переодеться, — тихо говорит она. Касается тыльной стороной ладони моей щеки, а я замираю от этого прикосновения. — Я вся в угле и краске. Нехотя отпускаю руку Кларк, а она сидит рядом еще несколько мгновений, глядя на меня с той же улыбкой. А я мимолетно думаю, что если бы видела ее хотя бы раз в неделю, моя жизнь в один миг стала бы самой счастливой в мире. Наконец Кларк встает, направляется к выходу, но не закрывает за собой двери. Я еще какое-то время сижу на прежнем месте, чувствуя остатки тепла Кларк на своем теле, после чего медленно, настороженно, возвращаюсь в постель. Двигаюсь в сторону, освобождая место для Кларк и молча смотрю в пустоту. Веки налились свинцом — не то из-за слез, не то из-за недосыпа, но я упорно не закрываю глаз и прислушиваюсь к звукам, доносящимся из глубины дома. Слышатся шаги, звук открывающегося крана, закрывающейся двери. Дом погружается в тишину, и я снова напрягаюсь — до тех пор, пока опять не улавливаю движения где-то совсем недалеко от гостевой комнаты. Гаснет свет на чердаке, дом окончательно погружается в темноту, и так оказывается даже лучше, спокойнее. И все равно время кажется мне непроходящей вечностью, а отсутствие Кларк чувствуется физически. Пожалуй, стоит испугаться того, как стремительно и сильно я погружаюсь в эту девушку, как привязываюсь к ней, как не мыслю ни минуты без ее присутствия. В сознании снова всплывает сон, ставший причиной моего приступа, и дыхание снова сжимается. Я помню его до последней детали, и теперь они кажутся вовсе не сном, а воспоминанием — запавшим в душу, одним из тех, что остаются с нами до конца жизни. Рука с силой сжимает край одеяла, и я стараюсь дышать. Медленно, глубоко, наполняя легкие воздухом полностью, до боли, до новых судорог. И когда в комнату беззвучно проскальзывает фигура Кларк, я все еще пытаюсь восстановить дыхание. Его перехватывает уже совсем по другой причине: взгляд натыкается на оголенные ноги Кларк, на бедра, частично скрытые пижамными шортами, на талию и грудь, которые совершенно не теряются в ткани широкой майки. С прямоугольной подушкой подмышкой она выглядит по-домашнему, почти по-детски, но в то же время кажется до невозможности сексуальной. «Как я смогу спать с ней в одной постели?», — проносится недоуменная, почти паническая мысль. «Как можно думать о сексе после всего, что только что было?», — вторит ей другая, ехидная. Я поднимаю голову, слежу, как девушка направляется к кровати, кладет на нее подушку, как опускается рядом со мной. Теперь от нее пахнет цветочным кремом и зубной пастой, и мне хочется вдыхать этот запах целую вечность. Кларк тут же прижимается ко мне сбоку, обнимая за талию, привлекая к себе, а я поддаюсь. Устраиваю голову рядом с ее плечом, утыкаюсь в него носом, а взгляд не свожу с лица. Кларк накидывает на нас одеяло, и я тут же понимаю, как сильно замерзла — даже учитывая теплые объятья. Но сейчас, скорей всего, мне будет непозволительно жарко. — Если ночью заберу у тебя одеяло, пеняй на себя, — шепотом произносит Кларк. — Это будет знатная битва, — парирую я, и впервые за это время могу улыбнуться. Прикрываю глаза, замираю, вслушиваюсь в дыхание Кларк. Оно ровное, а ее руки теплые, ее близость успокаивает лучше всех медикаментов, докторов и антистрессовых программ на свете. Стоило бы бояться уснуть снова, но сон окутывает меня сам по себе, мягкий и теплый, похожий на облако летнего дня. — Лекса? — голос Кларк доносится сквозь пелену, и мне нужно несколько секунд, чтобы вынырнуть из дремоты. Приоткрываю глаза, и обнаруживаю, что Кларк подняла голову, смотрит на меня, слегка нахмурившись. Увидев, что я открыла глаза, она опускает голову на подушку и смотрит на меня сбоку. Я не вижу этого, но чувствую. Ее рука под одеялом поглаживает мою ладонь. — М? — Ту фразу, — шепчет Кларк. — Про встретимся вновь. Откуда ты ее знаешь? Ты закончила ею мои слова. Как?.. На несколько секунд я выпадаю из реальности. Судорожно пытаюсь вспомнить сонным мозгом то, что говорила мне Кларк, выводя меня из оцепенения, но припоминаются лишь скудные обрывки. «Однажды мы встретимся вновь», — сердце стучит чуть быстрее, и в сознании снова рисуется образ скорбящей Кларк. — Не помню, — наконец произношу я. — Просто знаю. Наверное, какая-то устоявшаяся фраза? Или цитата? Мало ли, где мы обе могли это слышать? Я даже пожимаю плечами, но задумчивость Кларк заставляет перебирать в засыпающей памяти эти слова, пытаться вспомнить, где я могла их слышать, но, как назло, она меня подводит. Сознание снова обволакивает дымкой, вопрос Кларк зависает в воздухе и не находит ответа, а я засыпаю так, как спала лишь в далеком детстве, когда были живы мои родители.

Интермедия

Сквозь сон я чувствую вязкую влагу, непроизвольно морщусь и сонно переворачиваюсь на другой бок. Знаю, еще слишком рано для пробуждения, ведь сквозь закрытые веки не проникают лучи света, а, значит, еще не занялась заря. Этот сон необходим мне для будущего дня, для того, чтобы снова выступить против всего мира с гордо поднятой головой, твердой рукой и чистым разумом. Но чем больше я призываю себя к продолжению отдыха, тем быстрее ускользает сон. Черное забытье становится чередой мимолетных образов, смазанных звуков и тревожных движений, которые я не вижу, но улавливаю чутьем. Они лишь порождения моего сознания, ничего не значат, поэтому я гоню их прочь, как можно дальше, позволяя телу расслабиться, а разуму окунуться в тягучую дрему. Все портит влага. Она просачивается все глубже и глубже, обволакивает меня, нерешительно, но верно касается оголенного бока, ласкает своим неестественным теплом. Я переворачиваюсь на другой бок, пытаюсь свернуться в клубок и забраться с головой в одеяло. Оно оказывается меховым, огромным и тяжелым, но приятно окутывает тело, пахнет травами и натуральной шерстью. Наверное, если бы я могла себе позволить, я нежилась бы под ним часами, а то и сутками. Кажется, усмехаюсь сквозь сон. Тяну руку в сторону, знаю, что пальцы наткнутся на лежащее рядом тело, и от этого ощущения уходящей ночи становятся одновременно еще приятней, но и горше. Эти секунды мимолетны, это факт, но именно в эту секунду меньше всего хочется признавать весь груз ответственности, лежащий на моих плечах. Толком не могу понять, что это означает и что именно я должна, но внутри меня сидит глубокая уверенность, что мой долг важнее всего остального в этом мире. Я отвечаю за чьи-то жизни? Я отвечаю за мир? Или я создаю его своими руками, шаг за шагом выстраивая нечто, что однажды назовут моим наследием? Мысли теряются, а рука замирает. Рядом со мной никого нет, лишь сочится влага, пропитывает мех, окутывает мое обнаженное тело, и кажется знакомой. Отвратительно, болезненно, тошнотворно знакомой. Еще миг, и я таки нахожу руку. Сжимаю холодные, безвольные пальцы, в которых нет и уже никогда не будет отклика на мое касание. И в тот же миг резко поднимаюсь, мех спадает с плечей, а в узкую щель входа в шатер проникают серые лучи предрассветного часа. В них кровавые пятна на моей груди, плечах и ребрах кажутся почти черными, отдают агатовым блеском, переливаются в подступающем рассвете. К горлу подкатывает тошнота, сердце перестает биться, а взгляд не в силах вырваться из плена безжизненных, зеркальных карих глаз, которые больше никогда не посмотрят на меня ни с любовью, ни с нежностью. Черные кудрявые волосы слиплись от начавшей сворачиваться крови, а тонкие, когда-то бывшие такими мягкими руки, бессмысленно покоятся у головы. Кровавое пятно заливает светлый мех, остывает, замирает болезненной корочкой, а я не могу произнест” ни слова. «Кастия…» Из горла вырывается крик, но тут же понимаю, что он хилый, беспомощный, совершенно не похожий на вопль боли и отчаяния. Это предсмертный хрип, символ сломленного духа и выжженного сердца – единственное, на что сейчас способно мое тело. Единственное, на что способна я. «Она опять умирает. Я опять допускаю это. Снова». Мыслей не хватает, они обрываются. Реальность ускользает в бездну, меня поглощает темнота и пустота, и лишь спустя целую вечность она выравнивается, становится безжалостным лезвием меча, идеально правильной осанкой и безмолвными обещаниями самой себе. Сломленность длится всего ничего, но эти короткие минуты для меня превращаются в целую жизнь. Из нее выходит иная Лекса, закрытая и безжалостная, сбрасывающая с плеч заботливые руки Густуса и впивающаяся холодным взглядом в хмурое лицо Титуса. Эта Лекса отныне живет лишь для своего народа, и все, что у нее остается – это ее собственная жизнь, которая уже положена на плаху безопасности и благополучия кланов. Топор занесен над шеей, и остается лишь ждать, когда будет сделан удар. Жизнь превращается в выживание.