Шесть сестер для шести братьев

20 июля 1813 г. Если бы не умер отец, я бы не узнала, как мне идет траур. Цинично звучит, согласна. Но это потому, что я все еще не могу свыкнуться с мыслью, что его больше нет. Конечно, своей неземной красотой я обязана матери, но всем остальным… То, что мы с Пишем умны, образованны, упорны и обладаем рядом других весьма полезных качеств, в том числе развитых талантов и способностей, целиком и полностью заслуга отца. Чего стоит то, что Пиш, ставший главным мужчиной семьи Рэд, сразу вник в дела управления поместьем. Правда, пока он слишком юн, чтобы подписывать документы, да и мама достаточно строга, мудра и справедлива, чтобы достойно справиться с делами, но все-таки есть вещи, которые должен делать мужчина, даже если он пока несовершеннолетний. Вернемся к похоронам. С самого утра зарядил мелкий противный дождь, будто сама природа скорбела о нашей потере. Съехались соседи. Знакомые лица, вместо привычной веселости омраченные печалью. Но не думаю, что кто-то из них скорбел искренне. Вряд ли тогда половина из них, мужская половина, постоянно отвлекалась бы от церемонии, бросая в мою сторону взгляды украдкой. Одеваясь, я смотрелась в зеркало, а потому прекрасно представляла, что они видели: четырнадцатилетнюю девушку в строгом черном платье, подчеркивающем белизну кожи, с начавшей приобретать женственные очертания фигурой, одухотворенными пропорциональными чертами лица, большими темно-карими глазами, как у матери, и длинными, до середины бедра, каштановыми волосами, по-деревенски заплетенными в косу. Согласитесь, это более приятное глазу зрелище, чем гроб вишневого дерева с белой атласной обивкой. И все же они могли бы хотя бы ради приличия сохранять серьезность. Ведь Грант Рэд был не последним человеком в графстве. Каждый из присутствующих был ему чем-то обязан. Почему же мне кажется, что присутствующие не поминают его напоследок добрым словом, а просчитывают личную выгоду и способ втереться в доверие к состоятельной вдове, которой теперь считается мама? 25 августа 1814 г. Поздравляю, Бланш! Не прошло и недели с моего пятнадцатилетия, как мама объявила, что пора подбирать мне мужа. Не знаю, к чему она так торопится — претендентов на мою руку более чем достаточно. Согласно завещанию отца, его состояние, движимое и недвижимое имущество, делится поровну между мною и Пишем. Чтобы получить свою долю, Пишу достаточно стать совершеннолетним, мне — выйти замуж. Мама тоже не обижена: пожизненная рента и право проживать в любом принадлежащем Рэдам доме, на выбор. С единственной оговоркой — до тех пор, пока она снова не выйдет замуж. Тогда она теряет право и на первое, и на второе. Не могу точно сказать, чем руководствовалась мама, действительно ли она любила отца или же верх одержал трезвый расчет, но она сразу же пресекла все ухаживания в свой адрес. Получается, я и Пиш — единственная возможность погреть руки у богатства Рэдов. А если учесть, что сыновей в соседских семьях больше, делаем выводы… Я с нетерпением ждала прибытия первого кандидата. Конечно, всех потенциальных женихов я знала с детства, но одно дело — товарищ по играм, будущий муж — совсем другое. И знаете, я разочарована. Где были мои глаза? Хотя раньше ни на одного из соседских сынков я не смотрела, как на суженого. Нет, папа всегда говорил, что совершенства в жизни не бывает. Это была его любимая присказка. Но когда красавчик на проверку оказывается тупым, как пробка, а умник — страшнее самого отвратительного чудища… Впрочем, если бы кто-то из них показался маме достойной партией, она пропустила бы мимо ушей все мои возражения. А так только соглашалась. И продолжалось это ровно до того момента, пока на пороге особняка не возник Атрус Форест. Ему только исполнилось восемнадцать. Он высок, худощав, голубоглаз и светловолос. Мы отлично смотримся и прекрасно дополняем друг друга, если смотреть на внешность. Что же касается содержания, Атрус — первый, с кем может быть по-настоящему интересно. А все потому, что он умен и талантлив, пожалуй, даже больше, чем мы с Пишем. Единственный его недостаток — застенчивость. И то, что он влюбился в меня с первого взгляда, только усугубило ситуацию. И дало мне в руки определенные козыри. Поскольку Форесты ничем не уступают Рэдам, матушке эта партия показалась самой выгодной, и наши с Атрусом родители «сели за стол переговоров». Я же с очаровательной непосредственностью принялась точить коготки и зубки о потенциального супруга, о чем давно мечтала. Поверьте, любой девице моего возраста ужасно хочется опробовать на ком-то свои женские чары, особенно, когда есть, что опробовать. Как же просто, оказывается, помыкать восемнадцатилетним мальчишкой, когда он в тебя влюблен. И как же приятно безнаказанно практиковаться на нем в остроумии и ехидстве, не думая о границе, за которой добродушная насмешка превращается в жестокую. В глубине души я признаю превосходство Атруса, но это, да еще его робость и терпение, с которыми он переживал мои издевки, только подливало масла в огонь. Чем больше свидетельств его любви я подмечала, чем больше он читал мне стихов, дарил цветов и милых пустячков, тем большую порцию язвительности я на него выплескивала. Превратив юношу из наследника состоятельного семейства в подушечку для шпилек и булавок. Форесты прогостили у нас больше месяца, но… уехали, так и не договорившись с моей матерью, в чем не последнюю роль сыграло и мое обращение с их сыном. Когда Атрус уехал, я задумалась. Рано или поздно мужа выбирать все-таки придется. И Форест-младший с его внешней привлекательностью и остротой ума, а так же покладистостью и терпением, на фоне остальных кандидатов, действительно, смотрелся лучшим вариантом. Но я слишком увлеклась, а потому о замужестве с ним теперь не может быть и речи. Некоторое время я «пребывала в отчаянии», затем успокоилась. Все, что ни делается, то к лучшему. Я — молодая, красивая и богатая. Следовательно, без мужа не останусь. И это будет кто-нибудь более мужественный, чем Атрус Форест. 5 сентября 1818 г. Сегодня Пишу исполнилось восемнадцать. Братишка, а по совместительству лучший друг, вырос, и теперь официально займет полагающееся ему по праву место главы семейства Рэдов, до этих пор занимаемое им неофициально. С каждым днем он все больше становится похож на отца: телосложением, чертами лица, исключая цвет волос и глаз, которые, как и мне, достались ему от матери, а главное — обаянием. Если бы он не был моим братом, я влюбилась бы в него и не желала другого мужа. Но, увы, это невозможно, хоть он и единственный мужчина, кому дарована привилегия в любое время дня и ночи без приглашения входить в комнату старшей сестры, дерзить ей, спорить и поучать. Только с ним я могу хоть изредка сбросить оковы хороших манер, забыть об этикете и просто подурачиться, тогда как в другое время приходится сдерживать свои эмоции. За прошедшее время интерес ко мне, как к богатой наследнице, поутих. Кому-то отказала я, кто-то сам понял, что Рэдам он не ровня. А потом случилось и кое-что похуже… Словом, несколько лет назад вряд ли даже я сама думала, что встречу свое девятнадцатилетие, опережающее восемнадцатилетие Пиша всего на каких-то два месяца, незамужней девицей и в кругу семьи. Увы, брату тоже придется довольствоваться скромным семейным праздником вместо положенного по статусу торжественного приема. И всему виною Атрус Форест. Около двух с половиной лет тому назад, когда умерли его родители, Атрус взял на себя управление делами и тут же развернул кампанию против Рэдов. Помнится, я тогда очень удивилась, узнав об этом. Перед моими глазами стоял робкий милый парень, смотрящий на меня влюбленными голубыми глазами. Мне не верилось, что он способен на подобную циничную беспощадность, и я старалась даже в мыслях не предполагать, что могло подвигнуть его на подобное преображение. Но все обстояло именно так. Прежде всего Форест начал скупать наши долги у кредиторов. Мы даже не подозревали, сколько всего, при общей достаточно стабильной финансовой ситуации, задолжал наш отец. Рассредоточенные, долги не представляли особой опасности, но сконцентрированные в руках одного кредитора, к тому же придерживающегося политики максимального ужесточения условий займов, они стали действенным оружием против нашего благополучия. Наша уверенность в завтрашнем дне пошатнулась. Следующим шагом Атруса Фореста стал судебный иск, касающийся земель, расположенных на границе наших владений. Некогда они были проданы Рэдам предком Фореста, но документы оказались оформлены не должным образом, что дало Атрусу право оспаривать передачу. Лучшие юристы с его стороны и, возможно, подкуп должностных лиц позволили молодому соседу-помещику одержать верх и в этом деле. Если добавить к названному несколько не слишком удачных финансовых операций, совершенных поверенными с одобрения матери и брата, становится понятно, что положение наше оставляло желать лучшего. Отчасти это пугало. Мы не привыкли к бедности. С другой стороны, вызывало горькую презрительную усмешку. Все те, кто денно и нощно не уставал петь дифирамбы о своем отношении и уважении к семейству Рэд, о готовности, если что, оказать любую посильную помощь, предпочли уйти в тень и занять выжидательную позицию, а то и открыто переметнулись на другую сторону, купая Атруса в волнах дружелюбия и почтения. Грустно. Но что поделаешь? 7 сентября 1818 г. Такой подлости мы не ждали даже от ставшего жестоким и бессердечным Атруса Фореста. Можно было догадаться, что, преследуя нашу семью, он не остановится, пока не достигнет предполагаемых, хоть достоверно нам и не известных, целей. Но мы даже не думали, что финальный штрих будет нанесен так быстро и так безжалостно. Судебные приставы заявились прямо посередине семейного ужина. На руках у них было предписание препроводить именинника в «долговую яму». В принципе, это было вполне в духе нового Фореста — не предупредить должников о новом повышении процента по кредиту, а сразу натравить на них власти. В его же духе было и обделить своим вниманием мать или меня, дождавшись, пока Пиш достигнет возраста ответственности. Призвать брата к ответу именно в день рождения было верхом издевательства. Разумеется, Пишу пришлось уйти с законниками. Мать тут же слегла с чем-то, подозрительно похожим на сердечный приступ, позже доктор это подтвердил. Мне оставалось только ждать. Не знаю, почему, но я была уверена, что весь этот спектакль рассчитан на меня. Я не ошиблась. И ждать пришлось недолго. Всего лишь до утра, когда слуга Фореста принес письмо от своего хозяина. Оно содержало предложение, «которое я, как здравомыслящий человек, посчитаю крайне выгодным». И хоть написано оно было в высшей мере учтиво, мне казалось, что бумага просто пропитана ядом. И что же это было за предложение? Думаю, не сложно догадаться. Атрус Форест предлагал мне выйти за него замуж. И если я соглашусь, он вернет моему брату причитающуюся ему часть наследства в прежнем объеме, а матери — содержание и дом по ее выбору, как и было изначально оговорено. Все же, принадлежащее мне, целиком и полностью становилось собственностью Атруса. Собственно, как и я. Решение нужно было принимать срочно. Конечно, мне не хотелось давать над собой власть человеку, который меня ненавидит. И уж тем более не хотелось думать, что я вполне заслужила эту ненависть. Но оставить брата в тюрьме, а мать — без должного медицинского присмотра я не могла, а, значит, не могла и отказаться. Я вообще ничего не могла, кроме как попытаться сохранить собственное достоинство. Поэтому составление ответа я оставила до утра, приказав — видели бы вы ухмылку гонца Фореста — явиться за ним завтра. Это означало, что Пиш проведет в заточении лишние сутки, но ответить сразу — для меня это значило выдать свои истинные чувства: растерянность, беспомощность и ярость. Естественно, Атрус знал, что загнал меня в угол, но будь я проклята, если покажу ему, что признаю это. Гонец с письмом только что ушел. Я написала Атрусу, что готова принять его предложение, но, видит Бог, ему не стоило так изощряться. Я рассмотрела бы его, даже если бы он сразу начал с письма, без перекупки долгов, судебной тяжбы и прочих инсинуаций против членов моей семьи. Я использовала столь же ядовитые слова, что и Форест, но почему-то не чувствую удовлетворения. Только страх и желание расплакаться. Но сейчас не время ныть. 14 сентября 1818 г. Воистину, Атрус Форест — хозяин своего слова, не привыкший тянуть с претворением в жизнь принятых решений. Всего ничего прошло с того дня, как мы обменялись «взаимовежливыми» письмами, а жизнь моя круто изменилась. С нашими нотариусом и адвокатом связались люди Атруса, в результате чего было заключено оформленное по всем правилам мировое соглашение. Пиш вернулся в фамильный особняк и получил обратно свою часть денег. Мама переехала в маленький домик в пригороде Лондона, который отец прикупил бог весть когда, и мы им почти не пользовались. А я… Я стала собственностью Фореста. Да, теперь мы помолвлены, хоть официальное торжество для соседей еще впереди. Пока же все через того же посланника мне передали кольцо, красивое и дорогое, и предупредили, что теперь я должна просто делать то, что мне говорят. Кто бы сомневался. Вместе с несколькими слугами я переехала в охотничий домик, по иронии судьбы выстроенный неподалеку от тех самых земель, что послужили предметом разбирательств. Теперь и он перешел к Форесту в качестве моего приданого. То есть, документально перейдет после свадьбы, но фактически Атрус уже во всю тут распоряжается. Но ничто из вышеперечисленного не удивляло меня так, как-то, что до сих пор мы с Атрусом только переписывались. И вот только я об этом подумала, в дверь постучали. — Войдите, — проговорила я и выжидательно посмотрела на одну из моих служанок, застывшую в двери. — Госпожа Бланш, — проговорила она, глядя на меня широко открытыми испуганными глазами. — Пришел господин Форест и приглашает вас отужинать с ним. — Передай господину Форесту, что я не голодна, — это был единственный протест, который я могла себе позволить, и я его позволила, отвернувшись к окну, и неизвестно, сколько бы так простояла, если бы не услышала осторожные всхлипы. — Что такое? — Пожалуйста, госпожа, спуститесь вниз, — еле слышно пробормотала служанка. — Господин Форест сказал, что жестоко накажет любого, кто посмеет отказать ему… Мое удивление было безмерно. К чему бы я себя не готовила, Атрусу каждый раз удавалось меня удивить. И почему-то мне казалось, что его слова не были пустой болтовней. Он продемонстрировал достаточно, чтобы все вокруг поверили: он сдержит слово, не считаясь с положением того, кто посмеет ему противоречить. — Хорошо, Полли, скажи ему, что я сейчас приду, — медленно проговорила я. Девушка радостно выбежала, а я взялась за расческу и повернулась к зеркалу, пытаясь представить, что меня ждет. С одной стороны, представлять это было бесполезно, с другой — все же хоть немного предсказуемо. Несколько лет назад бессердечной была я — теперь безжалостный он. Даже чересчур безжалостный. Ни за что не поверю, что это только из-за меня. Сил одной лишь глупой девчонки явно недостаточно, чтобы превратить мальчика-одуванчика в монстра. И все же многие признаки позволяют судить, что он считает виновной меня и собирается отплатить той же монетой. Но, кроме этого, нам, действительно, есть, что обсудить. Так что, вероятнее всего, Атрус планирует совместить приятное с полезным. Мои размышления были прерваны самым неожиданным образом. В дверь снова постучали и, когда я ответила, внесли несколько коробок. — Господин Форест просит вас одеть это для ужина, госпожа, — в дверях вновь возникла Полли и сноровисто извлекла на свет божий красивое платье, сшитое из алой парчи по моде императора Наполеона, украшенное узким, сплетенным из тончайших золотых нитей кружевом вдоль выреза на груди и манжет коротких рукавов-фонариков, застегивающийся под грудью пояс в виде золотой перевитой несколько раз цепи, красные же туфли на невысоком каблуке с застежкой-ремешком вокруг щиколотки и великолепное витое золотое ожерелье, украшенное спереди шестью крупными четырехугольной формы кроваво-красными рубинами, с серьгами к нему. Признаюсь, в данном случае я подчинилась не без удовольствия, так хорош был неожиданный подарок. Полли помогла мне, затем, по моей просьбе, уложила волосы в более подходящую к платью прическу и проводила до столовой. Открыв дверь, я вошла. Он обернулся не сразу, поэтому я поначалу решила, что служанка ошиблась, и меня в столовой ждал не Атрус. Ожидающий меня мужчина был светловолос и высок, как Форест, но отличался более мощным телосложением. Но когда я увидела его лицо… Видя собственное отражение, я могла предположить, что за последние несколько лет мы оба изменились, но чтобы так… Черты утратили юношескую мягкость, стали более резкими, всегда улыбающиеся губы «затвердели» надменной складкой, глаза вместо небесно-нежных стали колко-ледяными. Время не оставило почти ничего не только от характера, но и от внешности прежнего робкого юноши. Передо мной стоял крепкий, властный, уверенный в себе, не знающий жалости мужчина. Да, такой, не задумываясь, приведет в исполнение любую угрозу, не взирая на положение того, кому она предназначена. — Рад тебя видеть, Бланш, — вежливо склонил голову Форест, но в глазах его «радость» не отразилась. — И прошу к столу. — Здравствуй, Атрус, — ответила я, так же обозначив легкий поклон, и проследовала к указанному месту. Вопреки моим ожиданиям, ужин прошел в полном молчании, без попыток съязвить о моем подчиненном положении. Атрус вел себя предупредительно и учтиво, чувствовал себя раскованно, чего нельзя было сказать обо мне. Какой-никакой диалог начался, когда мы пересели в кресла у камина, чтобы слуги могли начать убирать со стола. Довольно продолжительное время он бесцеремонно разглядывал меня и вдруг сказал: — Все так же красива, как я помню. Совсем не изменилась… — Чего нельзя сказать о тебе, — ответила я быстрей, чем мне пришло в голову, что это будет не самый лучший ответ. Но, как уже было упомянуто, я немного нервничала, а потому, к своему стыду, несколько утратила самоконтроль. Что же касается Атруса, в ответ на мою бесцеремонность он лишь скривил губы в усмешке, но она была красноречивее тысячи слов. Он не только знал «как» изменился, но и «почему», точнее «из-за кого». — Но я позвал тебя не за этим, а за тем, чтобы раз и навсегда расставить точки над «и». Я давно хотел расширить свои владения, и сделать это за счет земель Рэдов, граничащих с землями Форестов, представляется мне наиболее приемлемым вариантом. Как ты знаешь, я мог бы легко их получить и так, но мне совсем не хочется выглядеть в глазах соседей — не вас, других — насильственным захватчиком, поэтому я и решил на тебе жениться. Только поэтому, и ни по чему другому, — Атрус послал мне высокомерную улыбку, явно наслаждаясь выражением моего лица, на котором все же отразилось недоумение, как я не пыталась его скрыть. — Что такое, Бланш? Тебя что-то не устраивает? — Нет-нет, все предельно ясно, — я заставила себя равнодушно улыбнуться. Мне никогда не пришло бы в голову, что на столь жестокий поступок, приведший к нашей помолвке, Атруса толкнула любовь, но я была все же огорошена, когда он открыто, в лицо, признался мне в своих меркантильных интересах. — Ну, вот и прекрасно, — сухо, по-деловому, продолжил Атрус. — Тогда на сегодня наш разговор окончен. Но будь готова к тому, что отныне я стану здесь частым гостем. Иначе никто не поверит, что мы женимся по любви, и неожиданные помолвка и свадьба дадут людям много поводов для сплетен. Он резко встал и вышел, не прощаясь. Впрочем, мне было наплевать на его манеры. Они лишь дополняли отношение Фореста ко мне и вряд ли могли оскорбить больше, чем это уже случилось. После ухода Атруса я, наконец, смогла дать волю чувствам. Конкретно — страху. Я вдруг подумала, что у меня будут все шансы пожалеть, что я очень люблю своих мать и брата. 11 ноября 1818 г. Атрус держит свое слово и ежедневно, за редким исключением, приезжает по вечерам, требуя моего присутствия в гостиной или другом месте по его выбору. Мои неуверенные попытки заявить, что в нашем случае важен факт его присутствия в этом доме, а не моего — рядом с ним, не нашли в Форесте понимания. — Если ты настолько глупа, что думаешь, будто подобное странное поведение двух влюбленных не станет достоянием общественности, то я нисколько не заблуждаюсь относительно твоих слуг, которые при каждом удобном случае разносят по округе новости о хозяйке и ее женихе. Все должно выглядеть пристойно, — отрезал он, и больше эта тема не поднималась. Приходится признать, что Атрус прав. Даже у моей любимицы, Полли, которой в некоторых вопросах я доверяю, как себе, желание посплетничать перевешивает преданность хозяйке, что же говорить о других, менее приближенных слугах. Но, если честно, лояльность прислуги сейчас меня волнует меньше всего. Что же тогда меня волнует? Атрус. При каждом удобном случае он почти в открытую заявляет, что, став его женой, я могу забыть о свободе, что уже сейчас мне стоит воспитывать в себе покорность мужу, и так далее, и тому подобное. Нечто похожее на любой свадебной церемонии бормочет и наш священник, но почему-то мне кажется, что даже он не вкладывает в эти слова смысл, который вкладывает Форест. И святой отец не угрожает, пусть и очень завуалировано, членам семьи молодоженов, как это делает Атрус. Похоже, мне предстоит забыть не только то, что я — женщина, но и то, что я — человек. Теперь я — вещь, которой Атрус будет распоряжаться по своему усмотрению. Почти так же, как в свое время им распоряжалась я… Только продолжаться это будет много дольше… Снова и снова я не устаю осознавать, как же он изменился. И снова не перестаю жалеть, что тогда обошлась с ним так жестоко. К чему удивляться, что теперь он мне мстит? На это он имеет право, но другие-то в чем виноваты? Или мое поведение послужило лишь толчком, а дальше справился кто-то или что-то другое? Не могу передать, как мне стыдно. И это чувство вины серьезно мешает защищаться, когда Атрус в очередной раз практикуется на мне в ехидном остроумии. При чем выбирает для этого те же самые ситуации из прошлого, в которых когда-то это же делала я. Например, во время игры в шахматы. В прошлом я одерживала верх почти всегда, теперь же все время проигрываю, это убеждает меня, что прежде Форест мне поддавался. Теперь же он обыгрывает меня по-настоящему, легко преодолевая мое сопротивление. Или же во время прогулок. Погода установилась на редкость хорошая для поздней осени, и Форест решил, использовать сей факт себе на пользу. Но самое страшное во всей этой истории, это то, что я вряд ли решусь рассказать кому-нибудь, кроме своего дневника. Несмотря на пренебрежительное отношение и ядовитые речи, меня тянет к Атрусу, как мотылька к огню. И чем больше я обдумываю ситуацию, тем больше склоняюсь к тому, что всему виной новый характер Фореста. Отец воспитал меня сильной и деятельной натурой. И впервые я встретила кого-то, более сильного. Эта сила отталкивает, потому что его обращение уязвляет мое самолюбие, и это еще мягко сказано, но она же и притягивает. Озаренная любовью, эта сила способна сделать счастливой любую женщину, дать ей почувствовать себя под надежной защитой. Увы, мне не суждено испытать это на личном опыте, потому что Атрус меня ненавидит. Могу ли я что-то изменить? Или мне следует смириться с уготовленной мне ролью красивой куклы, полностью зависящей от кукловода? Меня все чаще посещает мысль… Смягчится ли жестокое сердце Атруса, если я извинюсь за свои детские выходки? Или уже слишком поздно? 18 декабря 1818 г. Свершилось. С этой субботы мы с Атрусом помолвлены официально. И мне совсем не хочется подробно описывать торжество, сопровождавшее оглашение. Да я и не смогла бы это сделать, потому что мало что запомнила. Разве что искренние комплименты моему шикарному бутылочно-зеленому платью, сшитому по последней моде, и очередному подарку Атруса — платиновой цепочке и подвеске с изумрудом грушевидной огранки. Прибытие гостей, обед, танцы — все это просто не отложилось в моей памяти, что совершенно не удивительно. Весь вечер я чувствовала себя не в своей тарелке. С одной стороны, я отвыкла от такого количества устремленных на меня глаз. С другой, никогда еще мне не было так одиноко. Я была совершенно одна на «сцене». Некому было меня поддержать. Так уж получилось, что мама и Пиш с самого начала не были посвящены в особенности наших отношений с Атрусом. Я ничего не рассказала им о нашей договоренности, представив все случившееся на дне рождения брата нелепой неприятной случайностью. Для них, как и для прочих приглашенных, я была счастливой невестой. И если на всех остальных мне было плевать, выгляжу ли я в их глазах соответствующе, то на маму и брата мне наплевать не было. Они, как никто, чувствовали мое состояние. Приходилось играть так, чтобы они ничего не заподозрили, а это отнимало много сил. Но это было моим сознательным выбором с того момента, как Форест объявил, что если я пока и могу себе позволить игнорировать светские рауты, устраиваемые соседями, и не посещать их, то мы вместе просто обязаны посещать с визитами маму и Пиша. К маме мы съездили только однажды, чтобы Атрус мог «как положено» попросить у нее моей руки. В фамильный особняк к брату, расположенному гораздо ближе, чем лондонский дом, визиты были значительно чаще. Кроме того, к Пишу я ездила и одна. Разумеется, притворяться влюбленной приходилось в обоих случаях. Что ж, мне удалось обмануть близких. Вполне объяснимо, что к моменту помолвки они, до этого относившиеся к Атрусу неприязненно, теперь испытывали к нему определенную симпатию. Настороженную благожелательность, как выразился Пиш. Но все же будет нечестным с моей стороны утверждать, что я не запомнила ничего. Кое-что мне не просто запомнилось, а впечаталось мне в память. Это был тот момент, когда Атрус, при полном параде, прилюдно опустился на одно колено и протянул мне коробочку с кольцом. Это было другое кольцо, дороже и великолепнее того, что он прислал мне раньше. — Мое счастье в твоих руках, Бланш! — проговорил он с улыбкой, и непонятные искорки в его голубых глазах смягчили их ледяной блеск. — Согласна ли ты стать моей женой? — Да, — выдавила я, надеясь, что моя растерянность от увиденного покажется гостям, не сводящим с нас восхищенных глаз, вполне уместной. Услышав мой ответ, Атрус взял кольцо и надел мне на палец. Оно подошло идеально. Затем он коснулся губами моих пальцев. Потом встал. И все это не отводя взгляда от моих глаз. И снова в его взгляде было что-то… непонятное, заставляющее трепетать. Признаться, я думала, что на этом все. Но Форест вдруг положил руку мне на талию, привлекая ближе, его губы оказались у моих губ… То, что произошло потом, заставило меня позабыть и то немногое, что я еще помнила. Поцелуй был таким нежным, таким пьянящим. Я и сама не заметила, как ответила на него, обхватив руками шею Атруса. Где-то на границе сознания возникла мысль, что мужчина, желающий брака только для вида, не может так целовать женщину, к которой не испытывает ничего, кроме корыстного интереса. Мысль появилась и исчезла. После мне некогда было вернуться к ней — гости разъезжались, нужно было их проводить. И вот сейчас я снова вспомнила о ней, как и о голубых искорках в смотрящих на меня глазах, которые не погасли, даже когда все закончилось, когда он, прощаясь, коротко кивнул головой и быстро вышел. Поспешно, будто сделал что-то, чего не собирался. И в моей голове вновь закрутились мысли об извинениях. Может, не зря мне кажется, что это что-то изменит? 10 января 1819 г. Будь проклят тот день, когда я решила извиниться! Чувство вины, по-видимому, окончательно затмило мне разум и способность соображать. Как я могла поверить в искреннюю влюбленность Фореста, считая талантливой актерской игрой демонстрируемую ненависть? Если он и играл, то внимательного мужчину, делающего предложение любимой девушке. Ненавидел меня он вполне искренне, в чем я лишний раз убедилась. И записываю я это только ради того, чтобы раз и навсегда запомнить: мои извинения никому не нужны. Похоже, мне вообще не за что извиняться. После торжества, объясняя свое отсутствие подготовкой к свадебной церемонии, Атрус не приезжал несколько дней. О, лучше бы он приезжал и поливал меня своим привычным язвительным презрением! Тогда мысль об извинениях засохла бы на корню, и я особо не переживала бы по этому поводу. Но за неделю, что прошла под эгидой воспоминаний о взгляде и поцелуе, эта мысль была рассмотрена и взлелеяна, расцвела буйным цветом. Всю неделю передо мной стоял образ прежнего Фореста, скрываемого, как я думала, за образом нового исключительно чтобы обезопасить себя от прежних проявлений моего характера. Словом, я думала, что Атрус притворяется плохим, чтобы таким образом защитить себя от моих возможных попыток снова подтрунивать и издеваться над ним. Я была уверена, если извинюсь, если дам понять, что больше не причиню ему боли, Атрус станет прежним добрым юношей, а не жестоким тираном. Его визит пришелся на самый пик моей уверенности. То, как он пересек порог моего дома, с улыбкой и очередной подарочной коробкой, а не гримасой презрения, дало мне право еще больше увериться в собственной правоте. Водрузив коробку на чайный столик и расположившись у камина, мы вполне мирно обменялись приветствиями и привычными светскими замечаниями о погоде и самочувствии, затем Форест в нескольких словах обрисовал, как он видит свадебную церемонию и что уже предпринял для ее подготовки. Тут повисла пауза, и я подумала, что момент благоприятен для исполнения задуманного. Но пока я подыскивала слова, чтобы начать, все те, что я подобрала до этого, вдруг показались неподходящими, Атрус снова обратился ко мне. — Помнится, когда-то ты обожала танцевать, Бланш… А сейчас? Ты все еще танцуешь? Вопрос застал меня врасплох. Действительно, в пору нашего прошлого общения я, к вящему неудовольствию матери, считающей это неподходящим занятием для девушки из приличной семьи, увлекалась восточными танцами. И да, пару раз я демонстрировала свое умение Атрусу, чтобы похвастаться, как плавно и красиво умею двигаться. Но сейчас это уже не было столь увлекательно. И хоть иногда я вспоминала это умение, публично уже давно ничего не демонстрировала. — Танцую, но очень редко и только для себя, — ответила я. — Значит, тебе не трудно будет станцевать для меня, — улыбнулся Атрус. — Ну же, невеста не должна отказывать жениху в таком пустяке. — Хорошо, — неуверенно ответила я, а перед моими глазами, как живая, нарисовалась картинка: пятнадцатилетняя я танцую, а восемнадцатилетний Атрус смотрит на меня горящим взглядом. Может, не зря он тоже вспомнил прошлое? Может, это намек? — Если хочешь, я станцую для тебя… — Хочу, — ответил Атрус, и отблески пламени камина придали его красивому лицу почти дьявольское выражение. Забегая вперед, скажу, что если что-то и было знаком, то это, а никак не непривычно-мягкие интонации нежного голоса и знакомые серебряные искорки в глазах. — В этой коробке ты найдешь все необходимое. Поднявшись в свою комнату, я с чисто женским предвкушением открыла подарок. Все, что до этого присылал мне Форест, было дорогим, качественным и подобранным со вкусом. И если раньше я воспринимала это, как требование соответствовать его статусу, быть разряженной куклой, в которую играют, теперь же, в свете последних событий, мне вдруг пришло в голову, что это все же знаки искренней симпатии. Тем приятней было разглядывать сюрприз, как уже можно догадаться, оказавшийся нарядом восточной танцовщицы. Синий шелк, расшитый серебром, аквамаринами, сапфирами и голубыми топазами. Переодевшись, я сама собой залюбовалась. Узорчатый лиф подчеркнул упругую, высокую грудь, юбка с разрезами — стройность ног и линию бедер, пояс, при каждом движении позвякивающий множеством нашитых на него «монеток» — тонкую талию. Такими же «монетками» были украшены и браслеты, надеваемые на запястья и щиколотки. Все вместе выглядело соблазнительно и ничуть не развратно. Под аккомпанемент позвякивания браслетов, пребывая в каком-то лихорадочном возбуждении, я направилась обратно и застыла на пороге, заметив горящие глаза смотрящего на меня мужчины. Я подошла ближе и остановилась в нескольких шагах, не зная, наслаждаться тем желанием, с которым Атрус меня разглядывал, или испугаться его. В голове вдруг зазвучала неторопливая чарующая мелодия из прошлого. И хоть она была слышна только мне одной, я начала под нее танцевать, совершая плавные, грациозные, перетекающие из одного в другое движения с несколько иным чувством, чем обычно. Атрус следил за мной, и его глаза улыбались победно и чуть насмешливо, что я списала на то, что танец мой был хорош, но все же далек от совершенства. Я удвоила старания и в танцевальном задоре подошла поближе. В ту же секунду Атрус вдруг потянулся, схватил меня за руку и дернул к себе. Не очень-то грациозно я упала к нему на колени, и почувствовала, как сильные руки обхватили мой стан. Я удивленно вскрикнула и попыталась освободиться. — Подожди, — зашептала я, и боясь, и желая того, что, как мне казалось, должно дальше произойти. — Я хочу кое-что сказать тебе… — Что же? — так же негромко, почти шепотом, спросил Атрус. — Прости меня, — решительно выпалила я. — За что? — почти искренне поинтересовался Форест. — За то, что тогда вела себя, как малолетняя дура. Ты любил меня, а я издевалась над тобой… А теперь ты вынужден притворяться бесчувственным, чтобы никто другой, подобно мне, не сделал тебе больно… Поверь, мне так стыдно… Если бы можно было изменить прошлое, я бы это сделала… Но это невозможно… Зато возможно сейчас начать, как с чистого листа, и я… — Стыдно? Это хорошо, — прервал меня холодный ехидный голос. — За свои поступки надо расплачиваться, и чувство стыда — одно из свидетельств подобной расплаты. Как и чувство вины. Но с чего ты взяла, что я притворяюсь? Не буду спорить, в пору нашего детского общения тебе, действительно, удалось несколько раз меня «поцарапать», но твои жалкие потуги всего лишь дали мне понять, кем я никогда не хочу быть в этой жизни — мальчиком для битья. Но если ты думаешь, что это ты сделала меня таким, каким я стал сейчас… Я тебя огорчу. Это целиком и полностью моя заслуга. И не заблуждайся относительно моего отношения. Я выбрал тебя отнюдь не из-за сентиментальных соображений. Просто ты показалась мне достойной партией. Твоя красота и положение в обществе… Это мне подходит, — довольно грубо Форест спихнул меня с колен, если бы я не ждала чего-то подобного, то наверняка упала бы. — Что же касается сегодняшнего представления… Я всего лишь хотел убедиться в твоей физической привлекательности для меня. Положение жены подразумевает выполнение определенных обязанностей. И мне бы не хотелось искать дублершу для их исполнения на стороне. По крайней мере, сразу после свадьбы… Атрус говорил что-то еще, но я уже не слушала. Внезапно я почувствовала страшную злость и отвращение к нему. Но еще больше к себе. Дура! Расчувствовалась! Распустила нюни! Если бы хоть часть моих выводов была правдива, совершил бы тот человек, которого я представила, хоть один из поступков, совершенных Форестом? Не думая о последствиях, я выбежала из гостиной. Влетев в свою комнату, я захлопнула и заперла за собой дверь и без сил опустилась на пол прямо у двери, искренне боясь услышать за нею звук мужских шагов. Но он так и не раздался. Наоборот, хлопнула входная дверь, и я осталась одна. И, пожалуй, впервые за прошедшее время я осознала, какая по-настоящему страшная жизнь меня ждет. 15 апреля 1819 г. Долгое время я не делала записей. Совсем не потому, что мне нечего было записать. Просто вряд ли я смогла бы записать что-то новое. Несколько недель рутины, не стоящей внимания. Визиты, светская жизнь, к активному участию в которой Атрус меня снова привлекал, подготовка к свадьбе. В последнем я практически не участвовала до того момента, как Форест не вспомнил, что невесте нужно подвенечное платье. Пожалуй, единственным заслуживающим внимания событием стал мой переезд в дом будущего мужа. Не знаю, как это вязалось со стремлением Атруса «не давать повода для сплетен», для меня это означало только начало процесса привыкания к клетке, где мне предстоит провести остаток жизни. Теперь общение с без пяти минут супругом стало частым и бессистемным. В любое время на пороге выделенных мне покоев могла появиться горничная — не Полли, мою прислугу отправили к брату, в фамильный особняк — со словами: — Господин ждет вас там-то и там-то… И мне следовало подчиниться. Беспрекословно и немедленно. В тот день он ждал меня на террасе. Услышав послание, по сути — приказ, я почувствовала, как внутри все сжалось. Я больше не ждала ничего хорошего от встреч, но каждый раз опасалась, что фантазия Фореста придумает что-то похуже, чем уже случившееся. Так что внутри меня кипела гремучая смесь из страха, злости, обиды… и все еще немножко вины. Когда я подошла, Атрус пригласил меня прогуляться по парку, полюбоваться молодой зеленью, ознаменовывающей приход весны и приближение торжественной даты бракосочетания. Конечно, пригласил — это громко сказано. Тон и слова не оставляли сомнения в необходимости подчиниться. Еще больше я напряглась, когда поняла, что речь пойдет о том, что люди Фореста успели сделать к свадьбе. Попытавшись изобразить невозмутимую деловитость, я слушала и ужасалась, какое грандиозное мероприятие было задумано. В очередной раз мне захотелось убежать и спрятаться. — Что-то не так? — резкий окрик вернул меня к действительности. — Нет-нет, все просто замечательно, — поспешно закивала я, пока пристальный взгляд изучал меня. — Просто прохладно… Взяв меня под руку и продолжив говорить, Атрус повел меня обратно в дом, где меня, наконец, уведомили, что в планах Фореста ничего не изменилось. С остатками своей свободы я распрощаюсь чуть больше чем через две недели. 18 апреля 1819 г. За собственным переживаниями я совсем забыла о своей семье. Уверенные, что со мной все хорошо, они продолжали жить своей жизнью. В частности, брат, получивший обратно причитающуюся ему долю наследства, тоже решил жениться. И его помолвка должна состояться за неделю до нашей свадьбы, то есть через несколько дней. Мне показалось, что будет правильным, если среди череды не особо радостных воспоминаний появится хотя бы одно счастливое. Я очень рада за брата и его невесту. Как и он, я знаю Агату с самого детства. Веселая, покладистая, очаровательная девушка — именно то, что нужно моему брату. А главное, она его любит. По-настоящему. С некоторых пор я стала специалистом по определению искренности чувств. В глубине души я опасалась, что Атрус придумает повод, чтобы не отпускать меня на семейное торжество, с некоторых пор он начал ненавязчиво препятствовать моему общению с семьей, но он, к моему удивлению, сам заговорил о необходимости поехать. Зная его, уверена, он посчитал выгодным этот визит. Единственное, что меня настораживает, это упоминание о сюрпризе, который ждет всех присутствующих. Почему-то меня он не радует. Я боюсь. 25 апреля 1819 г. О да! Сюрприз удался! Вот только к чему были все эти прежние разговоры о соблюдении приличий и поводах для сплетен? Вероятно, мое унижение не было бы полным, если бы окружающие привыкли к нашим странным взаимоотношениям. А так они считали нас самой обычной красивой влюбленной парой… вплоть до вчерашнего вечера. Удивительно, но я пережила случившееся значительно легче, чем мама и брат. Наверное, я уже привыкла. Они же, до сих пор считавшие, что у меня все в порядке, были просто убиты случившимся. И все равно мне жаль, что теперь они знают, какую цену мне пришлось заплатить за возвращение семейного благополучия. Все началось с того, что мне, как обычно, принесли платье для торжества. Темно-серое, непривычно-простого покроя. И предупредили, чтобы я ничего не одевала из украшений, поскольку хозяин сам принесет мне полагающуюся к случаю вещь. Когда Атрус появился на пороге с бархатным футляром по одной его кривой усмешке я поняла, что меня ждет что-то особенное. В отличие от меня, он был одет шикарно, что еще больше подчеркивало убогость моего наряда. Считающая, что больше удивить меня невозможно, я поняла, как ошибалась, когда на атласной подкладке увидела… ошейник. Он был изготовлен из тонкой, качественной выделки, кожи, украшен бриллиантами, с золотой пряжкой. Но это был ошейник! В ужасе я отшатнулась, искренне намереваясь убежать. — Даже не думай, — прошипел Атрус и ловко, несмотря на сопротивление — я все же пыталась увернуться — застегнул «украшение» на моей шее. Когда Форест отпустил меня, я инстинктивно попыталась сорвать позорный знак, в принципе, осознавая всю бесполезность усилий. Замочек был с секретом. Только тот, кто знал его, мог расстегнуть застежку. — Тебе очень идет, — глаза Атруса смотрели на меня жестко, холодно, жестоко. — А теперь следуй за мной. Мы уже опаздываем. И без того не слишком хорошее настроение безнадежно испортилось. Если до этого я рассчитывала, что бал по случаю помолвки Пиша доставит мне хотя бы немножко удовольствия от общения с родными, теперь я ужасно хотела забиться куда-нибудь в уголок и разрыдаться. Но увы… Я и забыла, как велик бальный зал родительского дома, и сколько людей он вмещает. Мы все-таки немножко опоздали, подозреваю, что Атрус на это и рассчитывал, и когда вошли, сразу оказались в центре внимания. Музыка и гул голосов резко стихли, а церемониймейстер объявил наши имена. Оглядывая собравшихся, я чувствовала себя так, будто вижу их первый раз в жизни, так они изменились в лице, заметив мое «ожерелье». Кто-то покраснел, кто-то побледнел, некоторое задержали дыхание, но поголовно все были изумлены, и тоже смотрели на меня, будто впервые увидели. В глазах же брата и матери я прочитала… Я даже не возьмусь описать их чувства. Мои же остались прежними. К ним только добавилось ощущение, что я унижена, опозорена, раздавлена… и устала. К горлу подкатили слезы, но я невероятными усилиями сдержала их и как ни в чем не бывало последовала за женихом. Держа меня за руку, Форест провел меня по всему залу, и мне пришлось сохранять невозмутимость и улыбаться, будто бы одним своим появлением мы не испортили Пишу праздник, и можно было бы все исправить. Потом был обед, после него танцы. Потрясенные гости начали разъезжаться, едва это позволили приличия. Естественно, мы уехали последними. Тогда-то я и успела перекинуться с мамой парой слов. Уверена, первым делом она просветит Пиша и Агату. Теперь они знают правду. Конечно, не всю, а ту, что я успела рассказать. Полагаю, додумать остальное не составит труда. Лишь бы только они сгоряча не наделали глупостей… Вернувшись домой, Атрус предложил проводить меня до покоев, но я отказалась. Слишком велик был соблазн выйти из себя, но остатки гордости требовали не показывать врагу, тогда я впервые назвала так Атруса, насколько его действия на самом деле меня задели. Войдя к себе, я еле доплелась до ближайшего кресла и рухнула в него. Сил не хватило даже расплакаться, они резко покинули меня, оставив только боль в душе, в сердце. Рабыня. Теперь мой статус не только узаконен, но и оглашен. 1 мая 1819 г. Оставшаяся до свадьбы неделя прошла, как в тумане. Я что-то делала, куда-то ездила, что-то говорила… А, оставаясь одна, думала. Никогда мне не было так тяжело, несмотря на поддержку мамы и Пиша с Агатой. Они приезжали почти каждый день, и Атрус не пытался препятствовать нашим встречам. Он будто бы знал, что я не поддамся на уговоры родных отменить свадьбу ценой финансового благополучия семьи. Сегодня, в день свадьбы, наряжать меня стали с самого утра. Я, наконец-таки, увидела свое подвенечное платье. Портниха сняла с меня мерки и не тревожила примерками и подгонками. Оно было традиционно белого цвета, расшитое жемчугом и кружевами. Фата крепилась к жемчужной диадеме, и жемчужные же серьги украшали уши. На шее не было ничего. Совсем. При этом подобным обстоятельством Атрус мог в равной мере как напомнить мне об ошейнике, так и постараться сделать так, чтобы я на время забыла о нем, опасаясь, что мои нервы, наконец, не выдержат, и я испорчу собственную свадьбу. Мне все равно, какой из двух вариантов правильный. На тот момент я уже приняла решение и не изменила бы его, даже если бы Форест прикрепил к ошейнику цепь. К алтарю я шла, как во сне. Венчал нас приходской священник, высокий тощий старик с абсолютно лысой головой и аккуратной седой бородкой. Мы стояли напротив него, белая и черный, точно олицетворение добра и зла. И хоть Атрус в моих глазах и выглядел абсолютным «злом», себя я не назвала бы «добром» даже с большим натягом. И вот нас объявили мужем и женой. Поцелуй новобрачного выглядел убедительно-нежным, но уже, полагаю, никого не мог обмануть. В глазах приглашенных, подходящих нас поздравить, я читала жалость к себе и неприязнь к моему теперь уже супругу. Вот только вряд ли кто-то, памятуя об опыте Рэдов, рискнет проявить ее каким-либо образом. Во главе с нами, гости из церкви направились в дом Фореста, теперь и мой, где уже были накрыты столы, а музыканты ждали знака, чтобы начать развлекать прибывших. Наверное, им было непривычно видеть столь равнодушную невесту, но мне до них не было никакого дела. Я вся сосредоточилась на сюрпризе, который на этот раз для разнообразия сама преподнесу мужу. Нужно только дождаться вечера. Что я и сделала. Сейчас, находясь в своей спальне в ожидании супруга, отдающего последние распоряжения перед первой брачной ночью, я дописываю эти строки, наблюдая, как гаснет солнечный свет, и окружающий мир обволакивает тьма. Такая же непроницаемая, как та, что завладела моей душой. Я уже упоминала, что всю последнюю неделю думала. Я думала, как жить дальше. И поняла, что так я жить не смогу. И единственным выходом из сложившейся ситуации, поскольку Атрус никогда меня не отпустит, это вверить свою жизнь кому-то более могущественному. Я остановила свой выбор на Смерти. Яд принесла верная Полли, с которой мне все же удалось встретиться. Она перелила его в другую емкость, а оригинальный флакон по моей просьбе спрячет в комнате Атруса, чтобы все выглядело так, будто это он убил меня, а не я сама, потому как моя душа не обретет покоя, зная, что он продолжит жить безнаказанно после всего, что сотворил со мной. Ей же некоторое время спустя я отдам свой дневник. Пусть она передаст его Агате, а та, в свою очередь, своей дочери, или внучке. Чтобы все женщины семьи Рэд знали, что ни при каких обстоятельствах они не должны связываться с мужчинами рода Форест, потому что в лице своего мужа я проклинаю их. Да, Атрус Форест! Мне ведома сила слов, а потому я говорю и пишу, что проклинаю тебя за то, как ты со мной поступил. Признаешь ты это или нет, но ты заставил меня расплатиться за мои ошибки. Теперь твой черед расплатиться за свои. Яд — это только начало. Уверена, деньги помогут тебе оправдаться, поэтому я не надеюсь на людское правосудие. Я призываю высшие силы стать твоими судьями, и именно им я плачу своей жизнью. Отныне и до тех пор, пока твой род не перестанет существовать, никто из мужчин-Форестов не будет счастлив в любви. За вашими избранницами, как и за мной, будет приходить Смерть. Только ей решать, чьими руками она заберет очередную жертву, но если это будешь ты, Атрус, или твой потомок, даже на том свете меня посетит высшая благодать. Когда же мне надоест любоваться страданиями твоих внуков и правнуков, и настанет пора погасить огонь мести, пылающий во мне, тогда я вернусь и заберу их жизни. С последним Форестом все закончится. Агата! Помни, о чем я прошу, и не дай забыть другим: женщины семьи Рэд должны держаться подальше от Форестов, потому как Смерти все равно, кого забирать. Но мне — нет. Яд, принесенный Полли, безвкусен, и это хорошо. Еще одной капли горечи я бы не вынесла. Но будет ли сладка месть? Спросите меня об этом, когда я вернусь…