Just the way you are

Одеяло медленно поползло по телу, в который раз за ночь переходя в полное Джуново владение. Неясное копошение, умильный писк: наверное, всласть потянулась. Замерла, затихла, смотрит.  — Гюнииии… Можно подумать, просыпаться от шепота приятнее, чем от обычного голоса. Но Билл ни за что не променял бы ни то ни другое на сигнал будильника, пусть тот и выключается, в отличие от Джун.  — Гюни. Не сомневаясь, что эта битва заранее проиграна, он, тем не менее, старательно не реагировал. Итак, тяжелая артиллерия: теплая ладошка по остывшему без одеяла плечу. Неа, не работает. Ядерное оружие: запах волос, прикосновения губ все к тому же плечу, ползучее движение руки по оголенной спине. Вот тут действительно потребовалась стальная воля. Но проигнорировать сильный щипок пониже поясницы было бы совсем уже попустительством.  — Укушу, — серьезно предупредил пострадавший. Сдавленный хохот, который проблематично слушать без улыбки. Ямочки на Билловых щеках обозначились четче. Врезались в наиболее счастливые Джуновы воспоминания чуть глубже. Попытка перевернуть Билла на бок самым естественным образом трансформировалась во взаимные объятия. Никогда еще Джунова кожа не была такой чувствительной: сплетая ноги с его ногами, она осязала и еще что-то, и нежнее этого прикосновения было, пожалуй, только дыхание на щеке. Осторожный, дабы не дай Бог не нарушить волшебство, взгляд на подрагивающие ресницы.  — Никогда не буди меня без веской причины. В свободные от работы дни раньше полудня я не просыпаюсь. Сменяясь, потоки нагретого и прохладного воздуха щекотали уже подбородок.  — Веская причина у меня имеется. Я соскучилась. Крошечное движение головы и губы Билла слились с ее губами в невесомом поцелуе. Вероятно, все по той же причине: не спугнуть мгновение. Всякий раз, когда она доверялась ему по-настоящему, не боясь показаться смешной или наивной; всякий раз, когда стерва уступала руль влюбленной малышке — менялся и Билл. Она будила в нем нечто светлое, но покинутое за ненадобностью. Для этой девочки он готов был стать отцом, братом, опорой, самым близким другом — кем угодно, покуда она оживляет его изнутри. Он мог бы целовать ее часами, трогать, ласкать; и не было бы в этом ни грамма пошлости, только любовь в самом чистом своем проявлении. Но доверие и тепло слишком быстро сменялись в Джун эгоизмом, скептицизмом и упрямством: возвращалась его маленькая стерва. Он хотел ее, с ума сходил; изнывал от потребности овладеть, наконец, ее несгибаемо сильной душонкой и тоненьким телом, одолеваемым подростковыми гормонами. С ней, чаще всего, ему и приходилось иметь дело. А нужна была и та и другая. И все эти чувства Билла к обеим сторонам личности Джун составляли для него неутешительный диагноз.  — А я просыпаюсь рано.  — Тогда у нас проблемы, — прерывающимся от вязких поцелуев шепотом. Вот оно: нежность сменяется страстью, и не успевшее прогреться Биллово нутро вспыхивает синим пламенем, потому что осмелевшие Джуновы руки лезут куда не надо.  — Это твои проблемы. Всю ночь спал. Блестящие круглые глаза следят за Билловым лицом внимательно, в то время как мирно лежащий член крепнет и разрастается в движущейся ладошке.  — Спал? Ты, конечно, персонаж анекдотичный: выключаешься сразу после секса; только вот уж больно неспокойно спишь. Ерзала и крутилась как червяк, мешала мне, какое там спал… Колено Джун взлетает на Биллово бедро, повинуясь его руке, и секунду спустя та же рука находит себе занятие. Круглые Джуновы глаза становятся на порядок круглее.  — А что ты, собственно, так пялишься… на мою… грудь. Ты вроде намекал… что она слишком… маленькая.  — Не торопись, — пожурил Билл и легким хлопком заставил девушку вскрикнуть. — А грудь у тебя действительно очень маленькая, но кто сказал, что мне это не нравится?  — Ты… весь… мокрый, — мямлила Джун, окидывая испарину на его лице рассеянным взглядом.  — Ты тоже, — выдохнул он, методично поглаживая.  — Хочу… тебя… там…  — Ммм… А я хочу… Нежнее, Генри… Спать по утрам. И снова не доведя дело до логичного конца, девушка дернулась, вцепилась в Билловы плечи и выгнула спину, содрагаясь под действием сладких спазмов.  — Ну, нет, даже не думай, — сердился Билл, перекатившись и плотно обосновавшись меж Джуновых ног, не позволяя свести их.  — Ты получила, что хотела, но мимоходом забыла обо мне… Теперь уже поздно, можешь не тянуться, я хочу в тебя… Тссс… это пройдет. Расслабься, прими меня, и вновь получишь удовольствие, — бормотал он, медленно продвигаясь глубже сквозь судорожные сокращения мышц. — Вот так… Опустившись на локти, он запечатал ее губы собственными, больше не отстраняясь, поглащая тихие частые стоны. Плавные, широкие движения его напряженных бедер, Джун чувствовала своими. Билл оказался прав: обостренная благодаря оргазму чувствительность самых потаенных мест вновь чуть притупилась под действием неспешных ласк. Девушка раскрылась, подавшись навстречу партнеру, опьяненная знакомым уже чувством: она — причина его наслаждения, она ему необходима, он хочет в нее.

***

 — Быстро! — удивилась певица, заслышав шаги на лестнице; и продолжила мурлыкать себе под нос совершенно неразличимую для Билла мелодию.  — По сравнению с тобой, капушей, даже очень, — согласился он, заглядывая за ее плечо. — Это что? Овсянка?  — Мгм… Я нашла в морозилке ягоды, так что, да… Английский завтрак.  — Боже, благослови Америку! А куда так много-то? Ты все это съешь?  — Вместе съедим.  — Вряд ли. Даже Мю Скарсгорд не удавалось заставить меня есть кашу, а у тебя и подавно кишка тонка. Свари мне лучше кофе.  — Не умею, — пожала девушка плечами и принялась разливать кашу по тарелкам.  — Не умеешь, или просто ленивая задница?  — Сам задница, Гюнтер. С чего бы мне уметь варить кофе, если я его не пью?  — Совсем?  — Совсем. Зато готовлю вкусно, — похвасталась Джун. — Голодать не придется.  — Ммм… Я страшно рад, что ты у меня поваренок, но во-первых, дома я почти не ем, а во-вторых, овсянку не ем вообще. А вот без кофе могу и коня двинуть.  — Попробуй кашу, — уговаривала Джун, усевшись за стол с собственной порцией. — Знаешь, что говорила мама, когда я воротила нос? «Ешь, что дают, или ходи голодная».  — Это работало? — поинтересовался собеседник, сменив девушку у плиты.  — Неа. Папа у меня сердобольный. По дороге в школу булочки покупал.  — Булочки, говоришь? Ну-ну… Зато ты и пухлая… Билл обернулся как раз вовремя, чтобы перехватить беглый взгляд сквозь пелену ее слез, и он бы поразил актёра в самое сердце, если бы не шел в комплекте с надутыми как у хомяка щеками и хаотичными взмахами рук.  — Обиделась что ли? — улыбнулся он снисходительно.  — Гаышо… — промычала девушка, глотая кашу, и от души плеснула молока не только в свой стакан, но и на стол, и в тарелку с фруктами.  — На всякий случай: если ты наберешь пару кило, я буду только счастлив. Так что можешь есть и мою порцию.  — Маме ты то же самое говорил? — спросила Джун, отдышавшись.  — Конечно нет, я ведь еще жив. Но обычно за столом сидело еще человек шесть-восемь, так что мамины труды пропадали редко.  — Чем сегодня займемся?  — Соберем друзей, устроим небольшую гулянку. Повеселимся.  — Но ведь это наш последний день в Нью-Йорке! — позабыв про овсянку, Джун взирала на Билла не без негодования.  — Вот именно потому и устроим, — кивнул он, склонившись над плитой.  — Я думала, мы весь день проведем вместе.  — А мы и проведем его вместе. Ты и я. И еще несколько человек. Разве ты не успела заскучать по общению, по людям?  — Я не люблю людей. Особенно малознакомых. Вот только не надо, не делай такое удивленное лицо, — нахмурилась певица. — Знаю, что положение обязывает, и в общем, я их вполне терплю. Но всегда предпочту засесть дома с гитарой, вместо того чтобы идти на какую-нибудь тусовку.  — Речь не о тусовках, — возразил Билл и двинулся к столу, на ходу отпивая из чашки свежесваренный напиток. — А о людях. Я актер, Генри. Регулярно встречаюсь с огромным количеством людей, неизбежно завязываю какие-то связи, и это здорово. У меня много друзей, причем настоящих, тех, с кем общаюсь годами и кому доверяю. Если у меня есть свободное время, я провожу его с ними. Одиночество угнетает.  — А как же твоя девушка? Вроде у тебя долгое время была постоянная девушка. Усиленно работая ложкой, дабы скрыть неловкость, ответа Джун ждала с неподдельным интересом. Из всего, что наговорил ей Матиас, следовало, что Алиду Билл очень любил. Неужели ему не хотелось посвящать ей все свободное время?  — Была, и не одна, и сейчас есть. Но прожить жизнь в собственной скорлупе, пусть даже в компании любимого человека, я никогда не стремился. Мир больше и интереснее, чем ты думаешь. Ты поймешь это со временем. И научишься балансировать. Смысл сказанного дошел до сознания Джун очень фрагментарно. «И сейчас есть». Она поджала губы, дабы упаси Господь, не растянулись в самодовольной лыбе: наверняка Билл имел в виду ее. Разве можно обижаться, когда он способен ввергнуть ее в состояние абсолютной эйфории, не снимая штанов? До чего же он хорош… Да, бесит, но его руки, спина, ноги с ее рост, нос уточкой…  — Генри? Он ведь даже подсовывает ей ее любимые стихи, заучивает их, значит есть в нем что-то хорошее, не только раздутое эго и пафос…  — Ку-ку, моя девочка! Конечно, он душа компании. Она обратила внимание еще на праздничной вечеринке. Это даже хорошо, это ведь хорошо? Пусть иногда ей и придется терпеть его друзей, что с того… Нет, ну подумать только, Билл выяснил, что за песню она пела для него по случаю дня рождения, узнал чья она, нашел другие песни, нашел стихи… Хотя, наверное, это закономерно. Должен же он как-то за ней ухаживать. Просто пока непривычно. И очень приятно.  — Так что ты там говорил по поводу гулянки?

***

 — Вот это бардак! — присвистнул он, осматривая пространство Джуновой комнаты.  — Не бардак, а творческий беспорядок, — отмахнулась девушка, перекрикивая музыку. — Дело обычное. Отвернувшись от зеркала, она подскочила к Биллу и схватила за руки.  — Я, в общем-то, зашел узнать что ты наденешь, — начал было он, пристально глядя на Джун, одетую лишь в диковатого вида кислотно-желтое нижнее белье, и с упоением извивающуюся.  — Сам увидишь. У тебя есть что-нибудь желтое? Вот и надень.  — Пожалуй, ограничусь черным, — вкрадчивый голос утонул в звуках, издаваемых оглушительно орущими динамиками, а руки плавно привлекли девушку ближе. — У тебя всегда так громко?  — Ах да, нашла колонки в гостиной, ты не против? Ты говорил, что одиночество угнетает. Ну, а меня угнетает тишина. У меня всегда музыка. Я или слушаю ее, или пишу, но это тоже громко! Поспевать за Джун Билл и не пытался. Он скорее тормозил ее, наклонив голову и неспешно покачиваясь, наслаждаясь случайными столкновениями и трениями.  — И вновь у нас проблемы, — шепнул он и не преминул испортить ее мейкап широким движением языка по щеке и виску. — Для работы над ролью мне нужна тишина.  — Слышал что-нибудь о хорошей звукоизоляции? Очень полезная штука.  — Согласен, стонешь ты громко и восхитительно… Кстати, гораздо лучше, чем поешь. Схлопотав толчок в подзажившие, хвала небесам, ребра, он отшатнулся, но рывком притянул Джун вплотную, разворачивая к себе спиной. Опутанной его и своими собственными руками, ей ничего не оставалось, кроме как дрожать и прокрываться мурашками, продолжая уже куда более чувственный танец.  — Опять Дорз?  — Тебе же нравятся Дорз, — напомнила Джун.  — Намекаешь на стихи? Нет, мне не нравятся Дорз. Они нравятся моей девушке. Не то чтобы его девушка расстроилась, все же влажные поцелуи на шее и плече вперемешку с голодным мычанием, которым они сопровождались — немного воодушевляют.  — Обожаю музыку шестидесятых… Не только Дорз, но и The Velvet Underground, Jefferson Airplane, раннего Боуи, The Who…*  — В таком случае тебе бы логичнее обожать Битлов или Роллингов…  — И тех и других, местами. Воистину золотая эпоха! Психоделик-рок у истоков, хиппи, свобода… А что слушаешь ты?  — Ничего из вышеперечисленного. И никого из тех, кого ты могла бы знать. Впрочем, даб…  — Кошмар! Я даб и регги даже за музыку-то не считаю. Там всего один мотив, один и тот же ритм.  — Ох, не заводи, поссоримся, — пригрозил Билл, и вновь развернув задиру к себе лицом, предупредительно хлопнул по попе, а затем и вовсе обосновал на ней обе руки, как следует сминая. — Почему с такими специфичными вкусами, ты играешь сопливый поп?  — Я тебе не только ребра переломаю, но и конечности, — нежно мурлыкнула Джун, готовно встречая его раскрытые губы.