Just the way you are

— Там очень красивая басовая партия… Ох… Басы поддерживают ритм. Чаще всего, обычному слушателю их вообще не слышно.  — «Обычному слушателю»?  — Ну да… Понимаешь, музыканты слышат музыку немного иначе…  — Иначе?  — Да! Я… я слышу каждый отдельный инструмент. А ты… Чуть выше… Для тебя все сливается в единую мелодию… Еще чуть-чуть… Фух.  — Чем ты занята, Генриетта?  — Уж конечно не тем, о чем ты подумал! — задохнулась девушка. Как может Билл подозревать ее в непристойностях тоном бывалого сотрудника секса по телефону? Возмущенно хмыкнув, она уложила кисть поверх банки с краской, осторожно спустилась со стремянки и подобрала с пола старенький номер какого-то глянца, который купила только потому, что на обложке красовалось удивительно удачное фото с Биллового дня рождения: их первый настоящий (ну, или почти настоящий) поцелуй. Обмахиваясь этим самым журналом, дабы хоть немного охладить вспыхнувшие ярким румянцем щеки, она любовалась своей работой.  — Ну конечно, — мурлыкнул Билл после недолгой паузы, во время которой, очевидно, прислушивался.  — Кого там принесло?.. Кто-то стучит в дверь, повисишь минутку?  — Мгм, — согласился он все тем же ядовито-сладким голосом.  — Только не отключайся! — вновь попросила девушка, заглушая грохот собственных прыжков по лестнице.  — Я жду, жду. Никаких гостей она сегодня не ждала. Честно говоря, Джун их не любила, и редко приглашала кого-нибудь в дом. Да и кого ей приглашать? Родителей она исправно навещает сама, а Ники, ее менеджер, приезжает только в случае крайней необходимости и всегда заранее предупреждает об этом по телефону.  — Сейчас! — сердито рявкнула певица, вновь услышав настойчивый стук нежданного визитера. Целую неделю Билл пропадал на кинофестивале и был страшно занят, даже писал ей реже, чем обычно. И вот теперь, когда у них наконец-то есть время поговорить, какой-то там…  — Черт! — выругалась Джун в сердцах, да так и застыла с трубкой, прижатой к щеке.  — Теперь я могу отключиться? — улыбнулся актер, и не дожидаясь разрешения, уверенно шагнул через порог. Оторванная от пола, дезориентированная, шокированная и обрадованная, девушка немедленно обвила гостя конечностями. Мягкие сухие губы зарылись в ее шею, что-то приветственно простонали, затем чмокнули в ухо прямо поверх спутанных кудрей, и наконец, оказались в пределах ее досягаемости: целуй — не хочу. А уж она хотела так отчаянно, что не теряя ни секунды, вздернула голову, дабы поскорее к ним прижаться, и от души стукнула Билла по носу лбом.  — Оооо… — простонал Билл сдавленно и куда менее эротично; зажмурившись и чуть отклонившись. — Правильно, Генри, нехрен являться без предупреждения.  — Дай! Дай посмотрю! — взвизгнула она в панике, и аккуратно сползла обратно на грешную землю прямо по его телу.  — Лучше принеси мне льда и какое-нибудь полотенце, — произнес актер, тихонько посмеиваясь над оказанным ему гостеприимством и ощупывая травмированный нос. Боль стремительно отступала, да и скудное кровотечение прекратилось прежде, чем Джун успела накрыть холодным компрессом половину его лица. Однако успокоить девушку пострадавший не спешил. Она сама прижимала компресс, как следует затрудняя Биллу дыхание, но ее испуганные круглые глаза были так близко, что стоило потерпеть. Певица устроилась прямо у него на коленях, он неторопливо оглаживал ее спину, и минуты текли в вынужденной, но уютной тишине. Его взгляд показался Джун изучающим. Почему-то именно этот взгляд всегда заставлял ее краснеть. Ну почему он так смотрит? Разве есть что-нибудь более естественное, чем сидеть у него на коленях? Или тонуть в его глазах, неосознанно приближаясь? Или… Постойте, откуда здесь полотенце? Ах да, ушиб… — Ты в порядке? — осторожно спросила она и чуть отстранила компресс, дабы поглядеть, что натворила.  — Более чем. Облегчение мгновенно промелькнуло на ее лице, но тут же сменилось недоумением.  — Он у тебя и вправду резиновый, что ли? — нахмурилась девушка, и ткнув указательным пальцем в кончик его носа, пошевелила туда-сюда. — Я даже отека никакого не вижу.  — Удачная ринопластика, — едко улыбнулся собеседник, мгновенно возвращая Джун во времена шуточных интервью с сонным Биллом.  — Ты все слышал! — громко вознегодовала она и двинула его в плечо, но просияла невольной улыбкой. Дурашливо склонив голову на бок, он слабо ущипнул интервьюера за подбородок, давая понять, что претензий к нему не имеет.

***

 — Вот как в Англии отмечают новоселье?  — Я тебя предупреждала, — ответила девушка невозмутимо и протянула Биллу валик. — Какое счастье, что ты высокий!  — Почему ты вообще этим занимаешься? Не лучше ли доверить ремонт профессионалам?  — Я всего лишь крашу стены, — отмахнулась она.  — То есть, их крашу я, — уточнил Билл, забираясь на стремянку.  — Я буду помогать. Понимаешь, теперь это мой дом, и мне хочется что-нибудь сделать самой.  — Логично, — хмыкнул актер, но за дело все-таки принялся. Разумеется, Билл спас девушку не только от необходимости искать стремянку повыше. Джун было достаточно уже и того, что он был рядом. Когда он рядом — мир вокруг нее преображается. С ним любая проблема кажется решаемой. Он всегда с ней: она улыбается, когда думает о нем, когда слышит его голос по телефону или читает его остроты. И все же, когда между ней и Биллом лежат целые континенты, она чувствует себя неполноценной. Она может быть собой только наполовину, потому что другая ее часть, та, которая знакома лишь Биллу — для него и существует. Понадобилось время, чтобы осознать, что жизнь никогда уже не будет такой, как до него. Карьера и творчество, то чем она жила и к чему стремилась — не более, чем кирпич в стене. Если убрать этот кирпич — останется дыра, которую ничем не заполнить. Но Билл — это основа, фундамент. Он поддерживает Джун, вдохновляет, защищает, заботится о ней, и если убрать его — все рухнет. Со временем она осознала и несправедливость выбора, перед которым когда-то его поставила. Но запоздалое осознание — слабое утешение. Она больше не винила его в том, что он выбрал не ее, и дорожила тем, что имеет — его доверием. Но сейчас… сейчас он здесь, и она упивается этим. Ей хорошо с Биллом даже посреди клеенок, банок и кистей, пусть малярное дело и дается им в равной степени…  — Хреново, — резюмировал он спустя некоторое время, потягивая минералку прямо из бутылки, и осматривая проделанную работу. Зачем в доме нужна ярко-желтая комната, он решил не уточнять, но было совершенно очевидно, что потребуется как минимум еще один слой краски, чтобы эта комната таковой стала, а горе-маляры уже выдохлись, и за окнами давно стемнело.  — Я больше не могу, — заявила певица и устало покачала головой, принимая бутылку обратно.  — В таком случае, предлагаю на сегодня закончить, — кивнул Билл, оценив состояние своей партнерши сочувственным выражением «Бедный Фродо».  — Рук не чувствую… — пожаловалась она, болезненно щурясь.  — Это поправимо, — заверил он, немного помедлив.

***

Одного пледа вполне хватило, чтобы укрыться под ним вдвоем, и прохладная октябрьская ночь сделалась очень уютной. Ровный пушистый газон, бесцеремонно накрытый Билловой курткой и сверху придавленный его же задницей, оказался вполне сносной альтернативой креслу. Во всяком случае, удобно устроившись меж Билловых колен и основательно навалившись спиной на его торс, Джун ни разу не пожаловалась. Высокая ограда, сплошь увитая плющом, надежно скрывала небольшой сад, в котором расположились хозяйка и ее гость, от посторонних глаз. Бархатную тьму нарушали лишь тусклый свет звезд, да ненадолго вспыхнувшее пламя зажигалки. — Что это? — спросила девушка, и резко обернувшись, уставилась на Билла подозрительно. — Это ведь не сигарета, да? Белесый дым причудливо извивался, медленно струясь сквозь приоткрытые губы. Билл не дышал, и она перестала. На любимом лице читалось в лучшем случае умиротворение, она видела это выражение несколько раз, и оно неизбежно вызывало соответствующие воспоминания: вечеринка в закрытом клубе; длинный широкоплечий силуэт, нависший над ней в одной из спален большого особняка; эйфорический смех, переходящий в низкий стон; холодная поверхность барной стойки… Немного несправедливо, что курит Билл, а во рту пересыхает у Джун. Наконец, когда она уже собралась как-нибудь привлечь к себе его внимание, он шумно выдохнул куда-то в небо, опустил голову и посмотрел прямо на нее. — Не совсем, — осторожно согласился актер. — Я так и знала! С первой встречи знала, что ты употребляешь что-то запрещенное! — вскричала девушка. — Шшш… — успокоил он, коснувшись ее губ указательным пальцем. Самодовольство, сквозившее в ее голосе, заставило его улыбнуться, только вот ожидаемого осуждения он почему-то не услышал. — С трудом припоминаю нашу первую встречу, Генри, я был пьян. Но алкоголь, если что, очень даже разрешен детишкам моего возраста. — Ты в курсе, что укуренный ты… Ну… Немного не такой, как обычно? — Я должен похвалить твою наблюдательность? — улыбнулся Билл еще шире. — Это, — тлеющий огонек показательно взлетел чуть выше, — помогает мне расслабиться и успокоиться. Шея начинала затекать, но Джун было не до того: она уверенно протянула руку и попросила: «Можно и мне?». — Как раз уговариваю свою совесть позволить тебе попробовать… — негромко ответил собеседник. — Полагаю, что можно. Но у меня есть условие. — Какое еще условие? — Если вздумаешь повторить этот опыт, то только в моей компании. Я не шучу, Генриетта, — зачем-то добавил Билл, будто бы тон, которым он это сказал, и без того не прозвучал угрожающе. — Хммм… — задумалась девушка. — Пожалуй, это я могу пообещать. — Хорошо, — согласился он, явно успокоенный. — Но твое горлышко… — Я — певица, Гюнтер, — напомнила она нетерпеливо. — Мое горло куда крепче твоего. Аккуратно вытащив косяк из длинных Билловых пальцев, она уверенно поднесла его к губам, но дальше что-то пошло не так: затянуться как следует, да и вообще хоть как-нибудь, у нее не получилось. Горло будто сдавило тисками, да еще и саднило так, что Джун никак не могла откашляться. В какой-то момент ей даже показалось, что она вот-вот выплюнет легкие. Куда там думать о Билловой руке, сочувственно поглаживающей спину. «Ну и дрянь» — прохрипела она, выпрямившись и отдышавшись, и еще раз смачно кашлянула, высунув язык наружу в подтверждение своих слов. — Могу себе представить. Ты ведь и обычных-то сигарет никогда не курила, верно? Все еще хочешь попробовать? — Естественно нет! — воспротивилась начинающая курильщица и собралась уже сообщить Биллу, что он идиот, но встретив его взгляд, передумала. — Даже если я пообещаю, что больно не будет? Теплая ладонь, что секунду назад гладила Джун по спине, легла на ее шею сбоку. Искуситель медленно наклонился ближе и наблюдал, как его же большой палец нежно поглаживает ее по щеке, а затем скользит по нижней губе, заставляя рот приоткрыться. Девушке показалось, что сердце решило переждать волнующий момент и прекратило свою работу. Актер мог бы с этим поспорить: ее учащенный пульс он чувствовал прекрасно. Она следила за его лицом зачарованно и неотрывно: мягкие губы Билла сомкнулись на мятой бумажной поверхности, вспыхнувшие чуть ярче тлеющие искорки быстро приближались к ним; большие зеленые глаза прищурились, она могла бы поклясться, что видит тлеющие искорки и в них; скулы обозначились удивительно четко на впалых щеках. Затем едва слышный, сухой втягивающий звук окончательно стих, огонек стремительно уплыл куда-то в сторону, а расстояние между их лицами исчезло совсем. Билл снова не дышал: шутливо потершись о ее носик носом, он вовсе не в шутку накрыл ее губы своими. На долю секунды Джун широко раскрыла глаза, уверенная, что он целует ее, но он только медленно выдыхал дым в ее рот. Досаду она ощутила почти физически: не хватало еще, чтобы очередной приступ неуемного кашля заставил ее отодвинуться и согнуться пополам. Но делать нечего. Приготовившись, все-таки, распрощаться со своими легкими, она осторожно вдохнула. Одному Богу известно почему, но Билл оказался прав: никакой боли она больше не почувствовала. — Задержи дыхание, — шепотом посоветовал он чуть отстранившись, но глядя ей в глаза таким гипнотическим взглядом, что она забывала моргать. — Так лучше? — Намного! — подтвердила певица и согласно закивала головой, выдыхая дым и глядя на тлеющий косяк с куда большим воодушевлением, чем прежде. Откровенно говоря, никакого опьянения она не почувствовала, зато почувствовала губы Билла. Зато появился повод коснуться его лица. Зато он почти целовал ее. — Еще? — Ага, — мгновенно отозвалась Джун. На этот раз, она сама готовно встретила его губы, чуть раскрыв собственные. Он пристально наблюдал за ней из-под полуопущенных ресниц, и она наслаждалась его близостью, а не мифическим кайфом, который якобы должен наступить. Наверное, марихуана действует на каждого по-своему. На нее не действует вообще. — Все это херня, — радостно хихикнула девушка. — Ты сам себе внушаешь, что эта штука «расслабляет и успокаивает». Обняв его бедра по бокам от себя и рассеянно их поглаживая, она довольно хмыкнула: почему бы невзначай не погладить и его задницу? «Невзначай» — не получилось. Он на ней сидел. И все же девушка упрямо пыталась пропихнуть под нее пальцы и искренне не понимала, почему он ржет. — Эй, — мягко позвал он, когда неудачные попытки стали всерьез раздражать Джун. Она рисковала ободрать пальцы о его джинсы и молнии на карманах куртки, и все равно не угомонилась бы без его помощи. Биллова ладонь аккуратно пробралась под плотную вязку ее свитера и защекотала животик. Тактика отвлечения, к счастью, сработала: девушка немедленно бросила бесполезное занятие и принялась перебирать его пальцы, едва не мурлыкая от удовольствия. — Ты такой красивый, — похвалила она, кутаясь в его объятия под пледом и задрав голову кверху. Почему она до сих пор не открылась ему? Это же так легко! Не сложнее, чем поднять его ладонь к губам и целовать, ластиться к ней, чтобы почувствовать тепло на холодной щеке. — Я так сильно люблю тебя. Ни одна черточка не дрогнула в его лице; даже случайного вздоха, который можно было бы расценить как удивленный, взволнованный или усталый, не последовало. Ни одна мелочь не выдала ни бесконечной нежности, ни пронзительной жалости, что испытал Билл. Воспринимать ее слова всерьез, когда Джун беспричинно улыбается и зеленые радужки ее глаз не разглядишь за расширенными зрачками — по меньшей мере не честно по отношению к ней. Его малышка достаточно смелая, чтобы позже не делать вид, что ничего не помнит. Но она обязательно пожалеет о том, что сказала. Нежность — штука столь же разрушительная, сколь и созидательная. Он счастлив, насколько возможно, учитывая что любимая девушка не способна ужиться с ним, не вынуждая бросить дело всей жизни, не выносит его друзей и не принимает таким, какой есть. Чувства к ней душат его, невысказанные, нереализованные, мучительно сильные — это больно и утомительно. Но он здесь, она смотрит на него влюбленными глазами, теребит его пальцы под пледом, доверяет ему безгранично, и он загрызет любого, кто попробует причинить ей боль, потому что сделал это сам однажды, и знает, что сделает это снова в самое ближайшее время. Прямо сейчас. Джун потянулась к нему, как голодный птенец, и бесплотная дурманящая струйка дыма проникла в ее губы вместе с его языком. Протяжный стон, возбужденный и возбуждающий, не мог принадлежать ей, хоть Билл и не издал ни звука. Но он все-таки целовал ее, глубоко и нарочно не спеша, смаковал момент, смаковал ее, и она не могла вдохнуть ртом, даже если бы захотела. Она всего лишь подчинялась его губам и руке, основательно придерживающей затылок, чтобы девушка не вздумала отстраниться. Следовать и подчиняться — это правильно, до ужаса приятно и естественно для Джун. Зачем она боролась всю жизнь, если это делает ее счастливой? До чего все легко и прозрачно сейчас… Потому что он единственный, чью власть над собой она отрицать не может и не хочет. Привычной комы не случилось. Она была здесь, с ним, вся, и таяла, как кусочек шоколада, забытый на подоконнике солнечным днем. Тихий уютный чмок, с которым его губы отделились от ее губ, не напугал и не расстроил Джун: она чувствовала, что это всего лишь аперитив. Закрыв глаза и мечтательно улыбаясь, она поежилась от томительно-сладкого предвкушения и окончательно попала в тесный и согревающий плен его рук. — Замерзла? — теплый поток воздуха щекотал ее ухо. — Конечно нет, — фыркнула девушка. — Я часто засыпала в домике на дереве даже поздней осенью. А он насквозь дырявый. — У тебя был домик на дереве? — И сейчас есть. Папа сколотил его на заднем дворе, когда я объявила, что хочу жить отдельно. Кажется, мне было восемь. Чего смеешься? — обиделась рассказчица. — Между прочим, там я написала свои первые стихи. — Водила туда друзей? — Ни за что не водила бы, даже если бы они у меня были. Это мое убежище. — Неужели ты ни с кем не дружила в школе? — О нет, — хмыкнула Джун. — В школе я была изгоем. — Почему, котёнок? — Были причины. Меня отдали в дорогую частную школу, но мои родители не были достаточно богаты и влиятельны, чтобы отпрыски семей из верхней прослойки среднего класса со мной водились. А когда выяснилось, что я и сама не стремлюсь равняться на тамошних принцесс и предпочитаю одиночество их компании, за мной прочно закрепился ярлык местной чокнутой. Я ненавидела школьную форму, ненавидела учителей с их вечным «Вам следовало бы причесаться, мисс Браун», высокомерных одноклассниц, которые или дразнили меня, или жалели… — распалялась девушка. — Нет, Гюнтер, я ни с кем не дружила. — Шшш… — вновь успокоил Билл и прижался щекой к ее щеке, как следует сгорбившись. Он знал, как трудно бывает контролировать эмоции, находясь в таком состоянии. Марихуана оказала на не привыкшую к стимуляторам Джун возбуждающее воздействие, а не расслабляющее, к тому же развязала ей язык. — И лучше уж вообще не иметь друзей, чем дружить с такими, как Матиас. — Ты необъективна, — мягко возразил собеседник. — Вы с ним едва знакомы. — Я знаю, что он — козел, этого достаточно. — Люди не делятся на «хороших» и «козлов», Генриетта. А если бы делились, я бы тебя забодал. — Он предатель! Он спал с Алидой! — Я тоже! — заверил Билл, с трудом сдерживая хохот. — Тиш-тише, девочка… Ну что ты, м? — вкрадчивый шепот и крепкие объятия немного усмирили готовую вскочить с места Джун. — Тебе не приходило в голову, что у меня могут быть причины не верить этой истории? — Какие например? — Ну, например, тебе известно, что именно Мати познакомил меня с Алидой? Подкатить к девушке спустя годы знакомства — это совершенно не в его стиле. Он предпочитает брать быка за рога. — Но он ведь сам признался! — Верно. Видишь ли, Матиас жить не может без приключений. Он пустил этот слушок, чтобы спровоцировать меня на разборки, и я до сих пор наслаждаюсь его разочарованием, ибо не получилось. — Это нормально, по-твоему? То, что он тебя провоцирует? — Милая, разве я утверждаю, что он «нормальный»? Я предупреждал, что он «отбитый». И таким, кстати, был не всегда. — Его уронили в детстве? — Ты посмотрела «Королевские Драгоценности», да? Я польщен, — съязвил актер. — Нет, Генри, я лично ронял этого подлеца не один десяток раз, но он по-прежнему здоров, как конь… Все куда проще: неразделенная любовь. Вообще, история невеселая. Матиас всю жизнь не ладил с отцом, а маму не помнит, та умерла очень рано. В школьные годы он был довольно скромным пареньком, учился хорошо. Девчонок боялся, как огня. Отец снова женился, когда Мати было пятнадцать. Мачеха оказалась всего на десять лет старше пасынка, кстати, на тебя чем-то похожа: миниатюрная брюнетка, кудри шикарные. В общем, Матиас влюбился без памяти. А отца, соответственно, возненавидел пуще прежнего. — И что? Матиас прямо так и сказал ей, «люблю», мол? — спросила заинтригованная Джун. — Сказал, года три спустя. Первое время очень смущался, постоянно убегал, даже заговорить с ней не мог. А она, наоборот, стремилась познакомиться с ним поближе: вроде как одна семья. Ну и, со временем, он стал воспринимать ее внимание, как проявление ответных чувств. Господи, чего он только не делал: стихи писал, цветы дарил, помогал ей во всем, о чем бы она ни попросила. — И она все это принимала? — Конечно. Она была рада, что отношения с пасынком наладились, и не подозревала, чем это вызвано. Пока однажды он ни попытался ее поцеловать. Естественно, та немедленно рассказала мужу о случившемся. Грандиозный скандал, крики, слезы, признания… В общем, Мати ушел из дома. Он еще долго страдал по ней. По сути, он добился всего, что имеет, только из стремления показать любимой, что он чего-то стоит, и из ненависти к отцу. — Что-то мне не показалось, что Матиас так уж несчастен. — А он не несчастен. Он очень изменился с тех пор. Мати состоятелен, смазлив, его любят женщины… И он любит их… по-своему. Предпочитает разнообразие. — А ты?.. — А я подрабатываю маляром у весьма посредственной певички. — Идиот. — Сам удивляюсь. — Гюни? Вот тот парень из «Королевских Драгоценностей»… и тот, с синдромом Аспергера, и клоун… Ты ведь ни на кого из них не похож. — Брось, у нас Пеннивайзом много общего. — Иногда мне тоже хочется стать кем-нибудь другим. Или изменить что-то в себе. — Иди ко мне, — приказал актер и рывком усадил ее к себе на бедро, а мгновение спустя, она уже скрестила ноги на его пояснице, развернувшись к нему всем телом. Может из-за сброшенного пледа, может потому, что в мягком голосе прозвучали повелительные нотки, а может, дело в том, что лицо Билла вновь оказалось в головокружительной близости; но Джун дышала глубоко и прерывисто, не отрывая взгляда от его сомкнутых губ. Замерзшие ладони крепко ухватили ее за талию, прижимая теснее, затем легли на плечи, скользнули вверх по шее и замерли на щеках. — Смотри на меня. — Непривычно черные из-за расширенных зрачков и ночной темноты глаза встретились с такими же, но под недобро нависшими бровями. — Выбрось эти фантазии из головы раз и навсегда. Вот она, реальность: ты и я на траве под звездным небом. Ты никогда не станешь другой и мне не нужна другая. Со мной тебе не нужно бояться быть собой, разве я похож на твою одноклассницу? Ты прекрасна, все что в тебе есть — прекрасно. И я ничего не хочу менять. — Ты был другим, когда мы познакомились… И среди друзей в свой день рождения, и в Торонто, когда мы ссорились… — бормотала Джун бессвязно, умилительно вжавшись в его щеку носом и согревая любимые губы дыханием. — Ты не должен притворяться нежным и заботливым из-за меня. — Глупая, — пожурил Билл, очаровательно посмеиваясь. — Я нуждаюсь в том, чтобы заботиться о тебе, так же как ты нуждаешься в моей заботе. Я бываю грубоват, бываю несдержан, я подвержен эмоциям и не всегда могу их обуздать. Но нежность к тебе — она неподдельная, она изнутри. — Ты умеешь обуздать эмоции, — возразила девушка, покачав головой так же медленно, как покачивала бедрами, вцепившись в его плечи. — Ты регулярно испытываешь эмоции, прописанные в сценарии. — Для этого я перестаю быть собой, — тихонько объяснил он, бережно придерживая ее ягодицы и контролируя их движение. — Я должен развалиться на куски, чтобы стать кем-то другим. — Тогда я буду заново собирать тебя по кускам раз за разом.