Just the way you are

Наверное, разоткровенничаться с Ники в кафе — означало продемонстрировать ей собственную слабость, однако же Джун не пожалела о своем спонтанном порыве. Этот разговор стал для нее настоящим освобождением: боль и чувство вины немного поутихли; у нее появилась уйма времени, чтобы подумать, наконец она сумела разобраться в себе. Но главное, мир перестал казаться серым и безрадостным, потому что она знала, что скоро увидит Билла вновь. Каждый раз выходя на сцену, певица надеялась увидеть его в зале; а после, как мантру повторяла себе: «На следующий концерт он обязательно придет». Один единственный шанс, малюсенький намек на то, что она еще не безразлична Биллу, и Джун сделала бы все, что угодно: ездила бы за ним по свету; целыми днями, да что там, неделями ждала бы его домой! Терпела бы всех его друзей и ни разу ни на что бы не пожаловалась… Она скучала по нему. А он все не приходил и не приходил. »… Разве ты не любишь его таким? Именно таким, какой он есть?» Она любила его, и потому сидеть сложа руки больше не собиралась. Настроившись на нужный лад при помощи двух бокалов вина, и в дальнейшем поддерживая заданный настрой все новыми порциями, Джун уселась писать примирительное и очень — согласно ее мнению — обстоятельное электронное письмо. «Здравствуй, Гюнтер. Все, что случилось в Торонто — полная лажа. Мне не следовало тебя бросать, и тогда ничего не случилось бы в Абингдоне. То есть, наверняка случилось бы, и еще раньше, в Лос-Анджелесе, но ведь тогда это было бы нормально, правда? Я так жалею, что увезла тот чертов чемодан. А больше ни о чем не жалею. У меня никогда не было друга лучше, чем ты, но ты и самый лучший на земле бойфренд, и секс с тобой был самым-самым. То есть, мне конечно не с чем сравнивать, но я не хочу сравнивать. Я была так счастлива, когда ты приехал, и ничего такого не хотела, честно. То есть хотела, но не хотела, чтобы так… Я очень хочу тебя. И согласна, чтобы ты был просто другом, если больше не хочешь меня, но я хочу, чтобы ты был не просто другом.» Около часа она ждала ответа, продолжая настраиваться, и закусывала ногтями; а потом внезапно проснулась чудесным солнечным утром следующего дня. В ужасе от того, что натворила, Джун схватила телефон и обнаружила лаконичное сообщение от Билла: «Здравствуй, Генриетта. На стакан томатного сока — щепотка соли, немного перца и яичный желток. Все смешай и выпей залпом.» Рецепт она, кстати, попробовала, и он действительно спас ее от похмелья. Но чувство беспредельного стыда и унижения не отпускало до тех пор, пока она не получила новое сообщение еще несколько часов спустя: «Отпустило?» Этот вопрос стал крошечным шажком навстречу новому общению, но вопреки ожиданиям Джун, оно не стало прежним. Билл изредка писал ей: в основном, интересовался как ее дела; а если она пыталась развить диалог — отделывался общими фразами или вовсе игнорировал. Очень скоро девушка поняла, что ближе он ее уже не подпустит: он не бросил ее, как и обещал, но теперь она даже меньше, чем «приятель, ничего больше», теперь связь с ней — нечто вроде досадной повинности, которую Билл добровольно взвалил на свои плечи. Периодически он мелькал в обществе неизвестных ей девушек на фотографиях папарацци и ушлых фанатов. Разных девушек. Надо сказать, откровенно компрометирующих снимков, на которых он, скажем, целовал бы одну из них, или хотя бы обнимал не так, как положено другу, — ей не попадалось. Зато она видела, как он выгуливает в Нью-Йорке некую блондинку, и судя по стаканчикам из Старбакс в руках, — выгуливает поутру. На чуть более поздних снимках он уже сажал в машину брюнетку; а на снимках недельной давности — выпивал в баре с высокой рыжеволосой красоткой. Поползли соответствующие слухи, появились заголовки: «Билл и Джун разбежались», «Очередная звездная пара распалась»… В одном популярном «желтом» блоге Джун увидела неудачное концертное фото, на котором у нее неслабо перекошено лицо, а поверх всей этой красоты, заголовок: «Недолго музыка играла». Сказать, что она впала в бешенство — ничего не сказать. При этом Билл нередко упоминал ее в своих интервью, и из его немногословных высказываний относительно личной жизни следовало, что он по-прежнему с Джун. Таким образом, хоть сколько-нибудь авторитетные издания отмалчивались, а фанаты оказались сбиты с толку; но больше всех их была сбита с толку именно Джун. Она чувствовала, что Билл ускользает от нее, отдаляется, и не представляла, что может с этим поделать. Девушка долго убеждала себя в том, что у него есть причины злиться, что нужно дать ему время, и что она не в праве давить на него. Но ближе к концу тура, уже отчаявшись увидеть Билла на концерте, она все же решилась набрать его номер. Казалось, что длинные гудки не закончатся никогда. Джун закрыла глаза и тяжело вздохнула: что если он вообще не хочет ее слышать?  — Генри? Все, что она собиралась сказать ему, — моментально забылось, а что не забылось, — вдруг стало непроизносимым. Раньше приступов косноязычия у нее не случалось. Она натурально задыхалась, как рыба, выброшенная на берег, и ничего не могла произнести. Захотелось бросить трубку и отключить телефон. Паника едва не возобладала над разумом.  — У меня нет времени играть с тобой в молчанку, Генриетта, — пожурил собеседник, будто призывая к порядку расшалившегося малыша.  — Я всего лишь… Я думала… — начала она после недолгой паузы.  — Ммм?.. О чем ты думала? Знакомый, умиротворяюще ровный, бархатный голос отдавался сотней воспоминаний и образов в ее голове, но все они будто из прошлой жизни или из тяжелого сна. Полтора месяца назад Билл обнял ее на пороге ее дома в Абингдоне. Кто бы мог подумать, что шесть с лишним недель равны вечности…  — Что мы поговорим.  — Что-то случилось? Почему он так спокоен? Она и двух слов связать не может, ее переполняют эмоции, ей хочется плакать, хохотать над глупостью и сюрреализмом всей этой ситуации, хочется трясти его за плечи с криком «Билл, это же я! Поломанные ребра, черная балетная пачка, скомканные простыни, записки со стихами, бесконечный секс с перерывами на поцелуи, неужели ты не помнишь? Мне не приснилось! Все это было на самом деле!».  — Я не слышала тебя очень давно. Думала, тебе нужно время, чтобы меня простить, но…  — Глупости. Мне не за что тебя прощать.  — Тогда почему?..  — Что «почему»? Почему давно не звонил? Не знаю, Генри. Очень много работы и мало времени. Да и необходимости, вроде бы, не было.  — Но ведь раньше ты находил время. И необходимости никакой не требовалось. Не вполне уверенная, что хочет услышать ответ, девушка замерла и зажмурилась: его слова уже достаточно уязвили ее.  — Раньше все было иначе. И ключевое слово здесь «было», Генри. Не хочу ковыряться в прошлом.  — А как же я? — уточнила она чуть дрогнувшим голосом, но поспешила взять себя в руки, и продолжила спокойнее. — Я уже в прошлом?  — Чего ты хочешь? Я ведь обещал: впредь мы будем осторожнее. Сейчас все так, как и должно быть. И я не хочу больше это обсуждать.  — Когда мы теперь увидимся? — перебила Джун, услышав в его голосе раздражение, и испугавшись, что не успеет спросить главного.  — Не думаю, что видеться — хорошая идея в нашем случае. Ты по-прежнему можешь и должна обратиться ко мне за помощью, если она тебе потребуется. В остальном, нет нужды беспокоить друг друга. Меня устраивает общение, которое между нами сложилось. А сейчас мне действительно пора, Генри. Прости.

***

Красивые женщины в дизайнерских платьях и украшениях наверняка сочли Джунов наряд вульгарным, но ее это ничуть не беспокоило: они не более чем дорогие аксессуары для горстки собравшихся здесь неприлично богатых мужчин. А сама Джун — не более чем живая рекламная вывеска и аниматор в одном лице, как и ее коллеги по шоу-бизнесу, что распространились по залу и увлечены светскими беседами. Она только что вернулась из Берлина, где отыграла финальный концерт своего компактного, но очень успешного европейского тура, и предпочла бы хорошенько выспаться, вместо того, чтобы развлекать гостей на открытии очередного отеля в Лондоне, будь он хоть трижды элитным. Вот в чем минус сотрудничества с музыкальными лейблами: ты не всегда принадлежишь себе и вынужден посещать мероприятия, на которые добровольно ни за что бы не сунулся. И ей, казалось бы, не на что жаловаться: приятная компания (ха-ха), изысканные напитки и угощения (дважды ха-ха), возможность завязать полезные связи и просто хорошо провести время (трижды ха-ха). Ей всего-то и нужно, что улыбаться фотографам, да спеть заранее оговоренную песню. Она стояла в сравнительном отдалении от основной массы людей, но на всякий случай сделала вид, что щурится и прикрывает рот рукой исключительно от смеха: в светском обществе нельзя просто так взять и выплюнуть непонятную резиновую пакость, что подают тут в качестве закуски. Лично с владельцем отеля Джун не знакома, но слышала, что он откуда-то из Скандинавии, вероятно этим и объясняется обилие морепродуктов на подносах снующих в толпе официантов. Незаметно спрятав в ладошке противного морского гада, ранее опрометчиво отправленного в рот целиком, Джун срочно отправилась искать уборные, но ушла недалеко: ее окликнул знакомый голос, и потому гада она чуть не выронила. Очень стараясь сохранить лицо невозмутимым, а дыхание ровным, она медленно обернулась, чтобы убедиться, что ей послышалось: Биллу Скарсгорду здесь делать просто нечего. Но нет, высокий мужчина с изрядно отросшими волосами, уложенными на косой пробор, и зелеными глазами, уложенными примерно так же, наверное все-таки он. Справедливости ради, Билл выглядел столь же шокированным, сколь и Джун, разве что в местную тусовку вписался получше: узкие черные брюки, светло-серая майка и пиджак, с поднятыми почти до локтей рукавами, — не слишком выделяли его из толпы, а если и выделяли, то только в его пользу. Девушке заплохело. Как она должна себя вести? Улыбнуться и кивнуть, как старому знакомому, сделать вид, что между ними никогда ничего не было, перекинуться парой вежливых фраз? Заманчивая идея. Развернуться и уйти отсюда как можно дальше? Еще заманчивее. — Что ты здесь делаешь? Колени предательски задрожали. Она почти забыла, как он красив. Задрав голову кверху, Джун смотрела в большие зеленые глаза и не знала, что ответить. Первые мгновения после разлуки она всегда привыкала к нему заново: непомерно высокий, прекрасно сложенный, пахнет головокружительно — нелегко расслабиться в компании такого мужчины. А затем он улыбался ей, лез целоваться, трогал и обнимал где хотел и как хотел, и тогда она вспоминала, какой он родной, теплый, надежный, страшно самоуверенный кретин, но заботливый и совсем-совсем свой… Только вот теперь «все иначе». Эти его слова она хорошенько усвоила.  — Я тут работаю, — произнесла девушка, проглотив горечь, что оставил после себя морской гад, и поморщилась. — А что тут делаешь ты?..  — Меня пригласил Матиас, — доложил собеседник таким тоном, будто это само собой разумеется. — Это его отель.  — Матиас открывает отель? Здесь? — не поверила Джун, на секунду даже позабыв о неловкости. — Какого хрена…  — Ты разве не знала, что он занимается гостиничным бизнесом?  — В Англии?  — В северной Европе. Он владеет отелями в Копенгагене, в Осло, в Дублине, в Рейкьявике, в Стокгольме, конечно же… В Лондоне, насколько мне известно, это первый. Подожди… Ты здесь работаешь?  — Ну да, у меня выступление буквально… Буквально сейчас, — опешила певица, сообразив, что в зале стало тихо, и ей в самом деле пора бы на сцену. — Подержи, — прохрипела она в ужасе, и возложила на Биллову ладонь морского гада, которого затем еще и покровительственно похлопала сверху дрожащей рукой.  — Леди и джентльмены, позвольте вам представить… Она шагала через толпу, а гости расступались перед ней и аплодировали, ибо ведущий мероприятия радостно проорал ее имя в микрофон. К обычному предконцертному мандражу, который она так и не научилась контролировать самостоятельно, добавились весьма противоречивые чувства. Билл здесь. И она здесь. Она может сбежать, отыграв эту чертову песню. А может вернуться к нему и поговорить. Или она может поговорить с ним со сцены, пока ему не пришло в голову, что он тоже может сбежать. Ники регулярно подбадривала ее после очередного концерта, который он не удостаивал своим присутствием: «Не сдавайся! Не опускай руки! Он ведь тоже боролся за ваши отношения!». Но зачем бороться, если он вполне доходчиво попросил «не беспокоить» его? Зачем навязываться, если он не хотел этой встречи? У Джун было меньше минуты, чтобы выбрать между упрямством и гордостью. Между болезненно сильными чувствами к ее первому мужчине и страхом вновь услышать, что он больше не желает ее видеть. Она выбрала первое вовсе не благодаря силе своего характера, а благодаря тому, что Билл стоял в толпе с зажатым в руке морским гадом, и смотрел на нее так, будто готов был схватить ее, уволочь отсюда и единолично обладать. Смотрел именно тем взглядом, который она уже не надеялась когда-нибудь почувствовать на себе снова.  — Все вокруг одержимы желанием разбогатеть, но не ты. Ты предпочитаешь спокойно взрослеть и набираться опыта, пока все остальные бегут, сломя головы. Музыканты, уже сыгравшие первые аккорды другой, заранее согласованной песни, переглянулись за Джуновой спиной. Девушка это почувствовала и видела недоумение на лицах собравшихся, но упрямо продолжила играть несложный мотив новой, еще никому не известной песни, потому что у нее в руках была старая акустическая гитара, а перед глазами человек, о котором эта песня написана.  — Скажи, кто ты по звездам? Может быть тогда я пойму, как тебе приходится разваливаться на части, чтобы становиться кем-то другим. Билл, казалось, оцепенел. Он просто смотрел на сцену тяжелым взглядом, и невозможно было понять, о чем он думает. Считанные мгновения назад, его интересовали лишь две вещи: случайность ли, что Джун появилась на мероприятии, организованном Матиасом; и как не поддаться отупляющему чувству, не схватить ее, не уволочь отсюда, и дальше по схеме… А сейчас, когда он понял, что она обращается к нему, его вообще перестало что-либо интересовать. Он сдавил непонятную резиновую хрень, которую вручила ему Джун, посильнее, и слушал.  — Ты не такой, как другие. Предпочитаешь уверенно двигаться вперед. Любишь повеселиться, но тихо сидишь под звездами и изливаешь душу. Басист и клавишник подхватили мелодию, и певица благодарно кивнула, будто они могли увидеть. Ей было непросто. Песня слишком личная, чтобы ее слышал кто-нибудь, кроме того, кому она адресована. На заре карьеры Джун нередко задумывалась о том, что петь собственные мысли и переживания со сцены, чтобы развлекать чужих людей — безумие; и сравнивала ощущения, которые при этом испытывала, с физической болью. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной, голой, выставляя свою душу на чей-то суд.  — Однажды ты сказал мне, что должен развалиться на куски, чтобы стать кем-то другим. Еще не до конца зажило, и опять будто лезвием по живому. Билл не был готов столкнуться с ней снова. Он так долго шел к тому, чтобы порвать с Джун, боролся с собой, и каждый день казался ему бесконечным, как год. Неужели придется бороться еще и с ней? Он мало кого подпускал к себе так близко, как подпустил эту певичку. И все еще пытался выдрать ее из сердца, чтобы разорвать отравляющую связь и больше не чувствовать. Дико больно. Но он устал бить башкой непрошибаемую стену: не будет она с ним, не уживется, не может он дать ей то, что ей нужно. Она и сама не знает, чего хочет, — глупая капризная девчонка, — мучает его, даже не понимая, что калечит… — Здесь больше нечего делать, только целоваться под звездами и падать в твои объятия. Ты нравишься мне таким, какой есть. Таким, какой есть… «Самовлюбленным», «пафосным», «ярким фантиком, набитым дерьмом», с его этими вечеринками, друзьями, которых она не выносит, работой, которая «и завтра, и послезавтра, и так до бесконечности»? Правда?.. — Здесь больше нечего делать, давай запрыгнем в твою машину. Ты нравишься мне таким, какой есть. Похоже на провокацию. Чертова стерва. Ей ведь оказалось недостаточно бросить его однажды, ей потребовалось сделать это дважды, послать к херам все, что он стремился ей дать: любовь, доверие, поддержку… Забил на свои желания и потребности, терпеливо ждал пока Джун созреет, поймет, вернётся; искал с ней встреч, окружал ее заботой и нежностью; и когда она наконец «упала в его объятия», был вновь отправлен в отставку. Если бы он не знал ее так хорошо, избалованную, настырную, капризную и эгоистичную, но совсем еще малышку, ребенка, — счел бы, что она попросту его использует. Хочет на ручки? Папочка готов укачивать свою девочку часами. Нужно утешить? Гюни рядом, верный пес, что слизывает со щек соленые капли, катает на спине и смешит. Потрахаться? Билл здесь, и весь из себя секс-бог: грубо отымеет, опрокинув на барную стойку, или будет самым нежным на свете любовником — все, лишь бы она была довольна; а затем будет отшит со словами «да я бы никогда, я и не хотела, это все трава». Нет, он больше не поведется. — Здесь ничего не поделаешь, остается лишь упасть в твои объятия, потому что ты нравишься мне таким, какой есть. Смотрит прямо в глаза, не оставляя сомнений, что обращается именно к нему. Подобрала такие слова, которые сложно интерпретировать как художественный вымысел: Билл прекрасно помнил ту ночь, поцелуи под звездами и все, что сказал ей тогда. Похоже, болезненного для обоих выяснения отношений избежать не получится. Не обращая внимания на громогласные аплодисменты и улыбки, адресованные ей, Джун проворно спустилась с небольшой сцены и потопала прямиком к Биллу, уже надевшему маску удивления и обожания.  — Хотя бы кивни им, — шепотом посоветовал актер, склонившись к ее щеке и коснувшись губами, но она растаяла в его объятиях и замерла, просто наслаждаясь. Изящно махнув рукой, он выбросил морского гада куда-то себе за спину. Девушке даже почудилось испуганное «уй!» сквозь шум аплодисментов: наверняка попал в кого-нибудь из гостей. Билл видел как раскрылись для поцелуя послушные губы, ощущал на своей коже ее прерывистое дыхание, чувствовал, как она дрожит: Джун не играла, не умела, даже под сотнями чужих взглядов. А он должен. Кто, если не он? Подавив желание впиться в эти губы и растерзать их, актер очаровательно улыбнулся, бережно приподнял ее подбородок указательным пальцем, ласково произнес — «спасибо, милая» — намеренно так, чтобы услышали ближайшие соседи, и шепотом добавил — «давай отойдем» — ей на ушко. Для всех они по-прежнему пара, и разве что распоследний тупица не понял, кому была посвящена песня, особенно теперь, когда Джун подошла к Биллу так близко и жмется к нему так доверительно, а сам Билл покрывает ее впалую щечку невесомыми благодарными поцелуями, обнимая тоненькую фигурку и придерживая треугольное личико длинными пальцами.

***

Если бы он смотрел на нее так, как она смотрит на него — жадно, отчаянно, умоляюще — она бы, наверное, хлопнулась в обморок. Но Билл, кажется, даже не чувствовал ее взгляда: уверенно вел через холл, ухватив повыше локтя, будто в чем-то провинившуюся школьницу; и отпустил только затащив в угол за парадной лестницей. Он мог бы и не стараться: в холле и без того было почти безлюдно, основная масса гостей сосредоточилась в роскошном ресторане отеля, где их теперь развлекал известный британский комик. Однако Биллу, похоже, требовалось действительно надежное укрытие. Собирается кричать на нее? Встретившись с ней взглядом только на секунду, он скрестил руки на груди и уставился куда-то в сторону, будто набираясь терпения; и Джун подумала, что никогда еще не видела его таким злым. Она следила за ним внимательно, потирая плечо в том месте, где он недавно держал, но первой заговорить не решалась. «Зачем?» — наконец обернулся он к собеседнице с единственным вопросом.  — М? — не поняла Джун.  — Решила перещеголять мои «романтические потуги» в Гластонбери? — раздраженно уточнил актер. Выражение ее лица изменилось в один миг и она невольно отшатнулась. Его пронзила острая жалость и боль в ответ на ее боль. Он знал, что говорит очень жестокие вещи, но собирался быть еще жестче. Лучше убить ее надежду одним махом. Гуманнее. И не важно, что озвучивая это дерьмо, он чувствует себя так, будто отпиливает тупой ножовкой собственную ногу.  — Ты забыла одну вещь: в тот день романтика из меня сделали две бутылки бурбона. Все его существо протестовало: он злился, но не мог ненавидеть, как ни старался. Его влекло к ней нечто больше, чем желание наказать. Большее, чем похоть. Ни одна роль еще не давалась ему с таким трудом, как этот маленький прощальный спектакль. Но порознь — единственный выход, когда вместе не получается. Молчание чуть затянулось: Джун потребовалось время, чтобы переварить его слова. Лучше бы он ей в лицо плюнул, чем вот так воспринял песню-признание, в которую она вложила столько души… Что же, Билл никогда не был поклонником ее творчества и говорил об этом не стесняясь. Джун тоже не будет стесняться. И не сдастся так просто, раз уж решилась побороться за эти отношения. В ее глазах отразилось то самое тупое упрямство, что всегда бесило Билла и восхищало одновременно. Он едва не застонал от досады: похоже, задеть ее чувства недостаточно, чтобы оттолкнуть.  — Отчего же? Я помню, Гюни, — заверила девушка. — Ты рухнул к моим ногам невменяемый. Кстати, я пнула тебя тогда, чтобы проверить, живой ли. Прости. Всю дорогу до больницы ты был без сознания, но даже в отключке выглядел таким высокомерным и пафосным засранцем, будто мы с врачами ехали к тебе домой продолжать вечеринку. Потом, сидя в больничном коридоре и дожидаясь пока за тобой явится хоть кто-нибудь из друзей, я искренне жалела, что ты поломал только ребра. Билловы брови медленно поползли вверх, а сомкнутые губы тронула милая, почти мультяшная улыбка. Конечно, он быстро собрался, переключившись на привычный сарказм и холодность, но Джун все видела и у нее чуть отлегло от сердца.  — Эту песню я написала совсем недавно и не собиралась показывать никому, даже тебе, — затараторила она просительно, вновь подавшись ему навстречу. — Но сегодня поняла, что у меня просто не будет другого шанса сказать, что чувствую, и решилась. Я знаю, что виновата, Билл, и мне так жаль…  — Хватит, — тихонько перебил актер и отрицательно покачал головой, будто не хотел слушать дальше.  — Ты мне очень нужен…  — Я сказал хватит, Джун. Все кончено. Все в прошлом, — повторил он громко и предупредительно.  — У меня совсем никого, я просто не умею без тебя.  — Оглохла? — прикрикнул Билл и певица мгновенно умолкла: он никогда не кричал на нее раньше. Так — никогда. — Я сказал: «все кончено». Плевать я хотел на все твои сопливые баллады, и трачу свое время на это мозгоебство только потому, что мне тебя жаль! Понимаешь? Жаль, и ничего больше. Он как следует перегнул, и знал об этом. Сознательно отрезал себе путь к отступлению. Поставил, наконец, эту чертову точку. Джун, какой он ее знает, никогда не простит к себе жалости. Никогда не простит ему этой лжи. Он не выносил женских слез. Но предпочел бы увидеть ее плачущей вместо того, чтобы увидеть такой. Девушка обхватила свои плечи руками, будто защищаясь, однако спина осталась прямой, а треугольное личико сделалось злым: загнанный зверек. Билл так долго учил ее доверять, убеждал, что с ним она может быть собой, внушал, что она в безопасности… Все насмарку.  — Только один вопрос, и я больше не стану отнимать у тебя время. Она могла бы гордиться собой: голос не сломался, и это победа, учитывая, что сломалось все остальное. Собеседник, застывший на месте, утвердительно кивнул.  — Для чего тебе понадобилось мое расписание?  — У меня был промо-тур в поддержку нового проекта, — ответил он сухо. — Я должен был убедиться, что мы не пересечемся. Пусть ненавидит его. Так легче для них обоих. Правды, жалкой и неприглядной, она не узнает. К лучшему, что она не успела разглядеть в нем конченного мазохиста. Не то догадалась бы, что ему всего лишь хотелось оставить за собой возможность все переиграть. Сорваться к ней, наплевав на работу и условности. К лучшему, что он остался незамеченным за кулисами ее Стокгольмского концерта. В конце концов, организаторы шоу приложили к этому немало усилий, благо он им щедро заплатил. А все лишь затем, чтобы в течение двух часов он мог обещать себе, что пришел взглянуть на нее в последний раз и проклинать собственную слабость. Она только кивнула, без слов обозначая, что все поняла, а затем стремительно развернулась и едва ли не бегом кинулась прочь. Оставила Билла наедине с разъедающим душу предчувствием. Он поступил правильно. Так почему не испытывает облегчения?