Новая норма

      Шарлин вела Камаро по безлюдной улице, пролегавшей между пустых заколоченных домов. Она припарковалась на гравийной дорожке рядом с синим домиком. Краска на стенах облупилась и осыпалась. На маленькой лужайке перед домом одуванчики почти вытеснили траву, бетонные ступеньки потрескались и обвалились. По обе стороны когда-то белой входной двери располагались немытые окна, занавешенные изнутри грязными шторами. Вокруг было слышно только карканье ворон. Кастиэль мельком отметил про себя, что поблизости наверняка их гнездо.       Шарлин потянулась было открыть дверь машины и вылезти, но остановилась.       — Кас, ты должен кое-что знать, — предупредила она срывающимся голосом. — Моя мать… очень больна. У неё паранойя, бред. Когда я была маленькая, у неё часто бывали… приступы ярости. По словам отца, всё началось вскоре после того, как она забеременела мной, — Шарлин заправила волосы за уши и оставила левую руку на шее, разминая. — Она могла кидаться вещами, ломать их, кричать на моего отца и ударить его, а на следующий день снова вела себя нормально. Мы каждый день просыпались, не зная, какую мать ожидать сегодня.       Внимательно слушая, Кастиэль наклонился поближе. Её неуверенность и тревога пульсировали по машине, как кровь от биения сердца, и его собственное сердце щемило от сочувствия ничуть не меньше.       Шарлин сделала глубокий рваный вдох, выдавила улыбку и открыла дверь машины. Выскользнув с сиденья, она с нехарактерной для неё опасливостью поднялась по ступенькам крыльца. Держа ключи в одной руке, другой она толкнула дверь проверить, заперто ли. Но напряженно замерла. Кастиэль встал у неё за спиной и Шарлин развернулась к нему. Он видел страх в её глазах и кое-что еще. Стыд. Шарлин. Посмотрела на Каса, её голубые глаза потемнели до блеклого синего цвета.       — Кастиэль, я вот о чем: в детстве я каждый день просыпалась, не зная, чего ожидать, и это сломало меня, — она указала на дверь. — Я скучала по драме, адреналину, — прищурившись, Шарлин снова указала, уже выразительнее. — Это плохо, но лучше, чем ничего, а в Сиэтле я осталась именно с ничем. Я понятно объясняю?       Кастиэль слегка склонил голову набок, повёл плечами, разделяя её чувства.       — Да, думаю, я понял, — хрипло ответил он. — Плохо лучше чем ничего, но и тяжелее. Спасибо, что разрешила мне облегчить твою ношу.       Шарлин сжала губы покрепче и благодарно кивнула. Она наклонилась с высоты ступеньки, чтобы поцеловать Кастиэля в макушку, и пробормотала в его волосы:       — Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом*       С этими словами она взялась за ручку и медленно открыла дверь.       Внутри дома царила темнота. Шарлин первой шагнула вперед и позвала:       — Мама? Мам? Ты здесь?       Не услышав ответа, Шарлин зашла, за дверью Кастиэль уже не видел её. И как раз его телефон чпокнул еще раз. Он покосился на карман, потом на открытый дверной проем и еле слышно вздохнул. Оставив сообщение непрочитанным, Кастиэль последовал за Шарлин.       Понадобилось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к полутьме. Входная дверь открывалась прямо в небольшую гостиную, или по крайней мере, в комнату, переделанную в гостиную. Там стояли два обшарпанных кресла и такой же диванчик, кофейный столик и торшер. Над камином висело пыльное зеркало и разные фотографии в рамках. На всех них Кастиэль разглядел маленькую черноволосую девочку и рядом с ней высокого светловолосого мужчину и худую женщину с волосами цвета вороного крыла — должно быть, это и была Перл.       В комнате сильно пахло пчелиным воском и затхлостью, как на болоте, но со сладковатой примесью дряхлости и болезни. Повсюду лежала пыль. В лучах утреннего солнца Кастиэль видел летающие, крутящиеся, словно мелкие насекомые, пылинки. Шарлин пробралась к окну и отодвинула тяжелые парчовые занавески. Яркий белый луч прорезал тьму комнаты, освещая зрелище.       По стенам от пола до низкого потолка тянулись книжные полки, заставленные книгами, папками, журналами, рукописями, фолиантами казалось бы, без всякой очевидной логики. На каждой поверхности, даже на диване, были сложены стопками еще книги, разбросано бессчетное количество ручек и рисунков чернилами, с изображением людей и пейзажей. Перемежая завал, по комнате были расставлены десятки свечей. Через нагромождения тянулись тропинки: к одному из кресел, тому, что по левую сторону коридора, и другая направо, Кастиэль предположил, что на кухню.       Шарлин поморщилась и указала руками, будто предоставляя Кастиэлю содержимое комнаты как подношение.       — Добро пожаловать в… Коллекцию.       — На что я смотрю? — тихо, несколько ошеломленно спросил Кастиэль. Он не знал, чего ожидать, но точно не этого.       — Это, мой дорогой ангел, текущий учет сумасшествия моей матери, — Шарлин подошла к полке и, вытянув томик, кинула его Кастиэлю, который поймал его одной рукой и принялся изучать обложку. Очень старое издание «Фасты» Овидия.       Он осторожно перелистнул страницы.       — В оригинале на латыни, — впечатленно пробормотал он. — Твоя мать знает латынь?       — Она говорит на многих языках, а читать может на еще большем их количестве. Латынь, греческий, почти все романские языки, фарси, арабский. В колледже она училась на лингвиста и продолжила образование в Институте защиты языка.       Кастиэль вскинул бровь, и Шарлин приметила это.       — Думаю, цитата, которую ты ищешь, «всё чудесатее и чудесатее», — с тихим озорством сказала она.       Несмотря на всё, через что она прошла, Шарлин гордится своей матерью, — понял Кастиэль. — Действительно, чудеса.       — А вот эту отсылку я понял, — ответил Кастиэль с маленькой гордой улыбкой. — Дин как-то включил мне песню о белом кролике, сказал, что она о тех, кто «обдолбался», но я сам поискал значение и обнаружил, что это отсылка к серии детских книг.       — Да, мама в детстве любила сказки про Алису. Ей всегда легко давались языки и слова. Она даже работала переводчиком на государство в Форт Райли в преддверии войны в Персидском заливе, — объяснила она.       — Там же она познакомилась с отцом. Он работал в оборонной промышленности, — рассказывая историю, она наклоняла голову из стороны в сторону, будто отбивая ритм. — Они полюбили друг друга, она забеременела и почти сразу заболела. Отец вывез её сюда, в надежде, что тишина и уединение помогут, но, как видишь, не помогли, — она перешагнула через стопку бумаг и забрала книгу у Кастиэля. — Она очень злилась, когда заставала меня копающейся в её «исследованиях», — предупредила Шарлин и вернула книгу на место. — У её болезни маниакальные и навязчивые черты. Она до глубины души очарована мифологией, особенно греческой и мистикой. Это, — она поморщилась, обводя руками комнату, — её путешествие. Началось с тех пор, как мой отец и я уехали и до сего дня, — она тихо выдохнула через нос. — Перейдем к следующему?       Она повернулась и пошла в коридор, а Кастиэль последовал за ней, проигнорировав новый «чпок» из кармана.