Новая норма

      От автора: в главе использованы отсылки к книге Кейт Шопен «Пробуждение»       Вслед за Шарлин Кастиэль шел по короткому коридору. Когда она щелкнула выключателем, полная темнота сменилась тусклым светом, подчеркнувшим облезлые бордовые обои. Плафон отсутствовал, а света от одной слабенькой лампочки не хватало, чтобы разглядеть детали. Они миновали темный дверной проём. Кастиэль разглядел их промелькнувшие отражения в грязном зеркале и очертания умывальника-стойки.       В конце коридора была дверь, и Кастиэль отметил, что на месте дверной ручки теперь торчал только штырь. Шарлин толкнула дверь и обернулась посмотреть на ангела. Он с любопытством перевел взгляд с дырки в двери и встретился глазами с Шарлин.       Та пожала плечами и почти извиняясь пояснила:       — Она постоянно запиралась в комнате и отказывалась выходить по несколько дней подряд, — Кастиэлю показалось, что её голос слегка дрогнул. — Я не могла проведать её… Убедиться, что…       Она не договорила и посмотрела вверх, стараясь справиться с набежавшими слезами.       Это не та Шарлин, которую я знаю, — с тревогой подумал Кастиэль. — Она всегда такая энергичная, уверенная. Что бы она делала на моем месте?       Он быстро преодолел расстояние между ними и не колеблясь, без следа неловкости, обнял Шарлин, а она застыла в его руках. Слеза скатилась по её щеке и упала на его плащ, потом еще одна. Шарлин медленно расслаблялась, а слёзы текли на его плечо, на рукав. Она устроила подбородок на плече Каса, обняла его за пояс и беззвучно плакала, а он в ответ успокаивающе мычал под нос.       — Прости, прости, — шмыгнула Шарлин. — У меня нет права плакать или жаловаться, — она подняла голову — их носы оказались в паре дюймов — и выдавила кривую улыбку. — Я хотела этого. Просила. Не нужно было, но я всё равно вернулась. Вот такая я жалкая, — она сглотнула и пробормотала: — От этого я и хочу оградить Сэма.       — Ты встретилась лицом с опасностью, — уточнил Кастиэль, — и да, не была обязана, но всё же ты так поступила, — его кадык дернулся; он чувствовал исходящее от слёз Шарлин тепло, его собственное лицо разгорячилось. — Ты смелая, а не жалкая.       Она моргнула, крепко зажмурив веки, глубоко вдохнула через нос, а затем закрыла глаза и по памяти процитировала:       — Ею двигал тот вид сострадания, — Кастиэль ощущал, как прохладное дуновение её слов ласкало его горящие щеки. — Жалости к бесцветному существованию, что никогда не отпускает свою жертву за пределы слепого довольства, в котором и мгновение боли не посещало её душу, в котором она никогда бы не почувствовала вкуса безумия жизни.       Шарлин медленно открыла лазурные глаза, они встретились с кастиэлевскими сине-кобальтовыми. В полутьме коридора они вдвоем были пятном света.       — Прекрасные слова, — тихо сказал Кастиэль, но Шарлин видела, что они зацепили глубже, тронули его.       Они продолжали смотреть друг на друга, момент признательности перетек в неловкость, когда они начали осознавать свою близость и обстановку вокруг. Она последний раз сжала его в объятиях, и, стесняясь, отшагнула. Заправила пряди волос за уши, прочистила горло и объявила:       — Теперь ты видел Коллекцию. Пришло время для Галереи.       Она толкнула дверь и прошла внутрь, а Кастиэль следом.       На пороге комнаты на Кастиэля обрушилась волна дурных предчувствий. В самом воздухе ощущалось нечто, отчего шел неприятный холодок по коже, будто зудело так глубоко, что невозможно почесать. Тут было даже темнее, чем в гостиной, пока Шарлин не включила лампу на прикроватном столике. Посередине комнатки располагалась старая кровать с латунным каркасом, заваленная подушками и пледами, как гнездо. На столике с лампой стоял пластиковый лоток, доверху заполненный пузырьками и коробками с лекарствами. Рядом несколько недопитых стаканов, по-видимому, с водой. Кресло-качалка в углу. Кастиэль поджал губы. Укачивала ли Перл на нём маленькую Шарлин?       Кастиэль перевел взгляд на обои, они явно находились в более печальном состоянии, чем те, что в коридоре. Эти были ободраны, наклеены в несколько слоев, но присмотревшись поближе, Кастиэль понял, что это были и вовсе не обои. Стену покрывали десятки, сотни рисунков карандашом и тушью.       Все они, казалось, были приклеены без какой-либо системы, неровно. Кастиэль, подойдя к стене напротив кровати, поднес пальцы к одному из самых больших рисунков. И нахмурился, внимательно его изучая. По центру была нарисована фигура женщины в длинном плаще с капюшоном. Искусно вытканный, он ниспадал на землю с обеих сторон. Глаза были скрыты капюшоном, но длинные черные волосы обрамляли её лицо. Одну бледную руку она выставила в предупреждающем жесте, а другую опустила на загривок огромной черной собаки, оскалившей клыки. Над головой женщины нимбом кружились вороны. Позади неё виднелось раскидистое дерево — сплошь искривленные черные линии, внизу перетекающие в корни, а наверху — в плащ. Рисунок одновременно был и прекрасен, и пугал, да так, что Кастиэль неосознанно поёжился.       Он отошел и медленно осмотрел остальные наброски. Каждый отображал тот или иной вариант первого. Иногда была нарисована только женщина, на некоторых — только вороны или собаки, или одно дерево разной степени прорисовки. Он погрузился в изучение, казалось, всего на несколько минут, и подпрыгнул от неожиданности, когда Шарлин легонько коснулась его локтя.       Кастиэль хрипло спросил низким голосом:       — Кто эта женщина? — и указал на неё на самом первом рисунке.       Шарлин тихо вздохнула и, не отрывая взгляд от рисунка, объяснила:       — Это Лисса, подруга моей матери.       — Лисса… а кто она? — спросил он натянуто от волнения.       Она продолжала смотреть на рисунок, рассказывая то взвешенно, то срываясь на быстрый темп:       — Мама… Знаешь, когда я была маленькой, она могла меня чем-то ударить, толкнуть на землю и удерживать меня. Не то чтобы я плохо себя вела, и это было не в наказание. Она говорила, что Лисса велела так сделать, Лисса хотела, чтобы я была готова, росла сильной.       Она обернулась, ища взгляд Кастиэля:       — Кас, — сказала она серьезно, глядя ему в глаза. — Лиссы нет. Она не существует.       Шарлин вздохнула и взяла Кастиэля за руку, чтобы отвести его назад в гостиную. Он с готовностью последовал, пытаясь переварить новую информацию как можно скорее.       Уже в гостиной она продолжила:       — Мой папа поставил ей ультиматум: обратиться к психиатру и принимать лекарства или он уедет и заберет меня с собой. В конце концов она пошла к врачу, таблетки, которые ей назначили, помогли стать спокойнее, но она стала чрезвычайно сосредоточенной, зацикленной. Лисса пропала, но проблема на самом деле не решилась.       — Что сказал твой отец, когда узнал, что ты возвращаешься сюда? — спросил Кастиэль.       — Ничего он не сказал, Кас. Он умер пять лет назад, — она так крепко сжала губы, что они побелели. — Инфаркт. Но если бы он был жив? — она обвела рукой полки. — Греческая мифология всегда была её страстью, но после исчезновения Лиссы эту страсть будто взвинтили выше крыши. Отец забирал её исследования, но она находила их снова и снова. Однажды… — Шарлин умолкла. Потом мотнула головой в сторону заднего двора. — Идем, покажу тебе кое-что.       Кастиэль снова пошел следом через маленькую, почти заброшенную кухню к черному входу. Шарлин открыла дверь, чуть не ослепив их обоих утренним солнцем. Задний двор оказался длиннее, чем тот клочок травы перед домом. Прямо в середине рос огромный платан. Тот самый, с рисунков Перл, в этом Кастиэль был уверен. Высотой по меньшей мере в шестьдесят футов, а крона около сорока, он отбрасывал тень на весь участок, затормаживая рост травы под ним. Громадные корни клубились под землей, а их выпирающие петли будто того и ждали, чтобы кто-то запнулся о них.       — Мама посадила это дерево в день, когда отец уехал отсюда. Она звала его моим деревом. «Дерево Шарлин», или иногда «Дерево Подношений», — Шарлин грустно пожала плечами. — Предполагалось, что оно меня защитит, наверное, очередная древнегреческая байка.       Она повернулась к ангелу и сломленным от тяжелых чувств голосом попросила:       — Кастиэль, я ни одной живой душе ничего из этого не рассказывала. Ты меня понимаешь? Я никогда не думала, что смогу рассказать хоть кому-то. Ты особенный, ты знаешь это, правда?       Кастиэль прочистил горло и ответил низко и неуверенно:       — Я уже говорил, я не особенный. Только потому, что я анг…       — Кас, неважно, что ты ангел, — перебила его Шарлин, прищурившись. — Есть что-то такое в… тебе. Качество, которое я никогда не встречала. У тебя есть… своё видение. Терпение. Ты сильно заботишься о человечестве, о таких людях, как моя мать, как я. Как Сэм и Дин, — она положила руки ему на плечи, будто чтобы удержать его. — Ты видишь не недостатки, ты видишь людей, и ты любишь их целиком, не несмотря на недостатки, а из-за них.       Неожиданно по двору пронесся порыв ветра и дерево застонало. Листья зашептались на своем языке, и на мгновение мысли и восприятие Кастиэля застлала пелена головокружения. Он избавился от неё, помотав головой. Каким-то образом он подвинулся ближе к Шарлин, она согнула руки в локтях, так, что между их телами остались какие-то сантиметры. Она притягивала, он чувствовал её притяжение, её тихое острое отчаяние опутывало, стягивало, делало его сильнее.       Шепот Шарлин сливался с шепотом деревьев.       — Однажды мой папа не выдержал. Он стал кричать, орать, толкнул маму на землю. Это моё самое яркое воспоминание из детства. Он закрыл её в ванной. Порвал её рисунки, собрал все книги и бумаги, принес сюда… — она кивком головы указала на дерево, хотя Кастиэль не отводил взгляда, — и сжёг. Я помню, как она кричала из ванной, выла, как умирающее животное.       Слезы снова набежали в её глаза, но в этот раз она даже не попыталась их остановить. Полные губы дрожали, пока она шептала, а желваки ходили под бледной кожей. Ветер снова набрал силу и бросил её черные, как вороново крыло, волосы на лицо. Темно-синие глаза сверкнули, замораживая все связные мысли Кастиэля.       — Он сжег всё, и когда остался только пепел, просто ушел. Лицо его ничего не выражало, глаза были округлены. Он оставил меня здесь с ней и не возвращался до следующего дня.       Кастиэль придвинулся ближе, упираясь лбом в её лоб даже не задумываясь. Его разум и сердце переполняли потоки противоречивых порывов, физических ограничений, нелогичных желаний и эгоистичных, жестоких мыслей. Одновременно он был удивленным и подавленным, побежденным и победителем, бездыханным и смиренным. Его благодать трепетала в такт со вселенной, но диссонировала с ним самим. Она закрыла глаза, но Кастиэль знал, что голубой цвет всё еще был тут, всё еще сверкал.       Наконец Шарлин заговорила снова, едва слышно бормоча.       — Я выпустила её из ванной. Она подвела меня к моему дереву, привязала меня к нему. Она плакала, говорила, что слишком рано, слишком скоро, что ей жаль, — Кастиэль чувствовал тепло её слёз, их влажность в её голосе. — Она оставила меня там на всю ночь с кляпом из носового платка. Отец вернулся на следующий день, нашел меня и забрал в мотель. Потом мы уехали. Двадцать лет прошло, но теперь, — она распахнула глаза, — я вернулась.       Вдруг из кармана Кастиэля послышалось очередное оповещение, которое разорвало узы между ними, и они жадно глотнули воздух, будто задерживали дыхание всё это время. Шарлин выпустила ангела и отступила. Затем, бесстрастно и тихо посоветовала:       — Лучше прочитай это сообщение, Кас.       Кастиэль прочистил горло и собрался, поведя плечами. Он вынул телефон из кармана и увидел четыре непрочитанных: одно от Сэма и три от Дина. Сообщения от Дина гласили:       Где вы? Нужно встретиться.       Пытаемся найти мать Шарлин. Сэм стервозничает. Помощь не помешала бы.       Я понял. Ты не мой попутный ветер. Ты сама молния. Я оставлю тебя в покое. Извини.       Кастиэль ощутил сильный укол совести и перевел взгляд с телефона на Шарлин, которая на несколько шагов приблизилась к огромному нависающему дереву.       — Лисса тоже вернулась, — рассеянно заметила она, — но мама не говорит о ней. Только с ней, когда думает, что я не слышу.