Макс Фрай. Несбывшиеся чудеса

Шурф никогда не курил особенно раньше, однако сейчас его почему-то неумолимо тянуло к этому яду для собственного организма. Для него сигареты были кошмарной редкостью и исключением, но сейчас он нуждался в них так, словно их едкий дым был воздухом. только что он, редактор и последний, кто дает свое слово на выпуск книги, дочитал очередную рукопись, присланную ему на e-mail одним из их ведущих авторов, его подопечным и самым любимым из всех, с кем он работал. Он всегда подозревал , что у этого молодого человека очень хорошо подвешен язык. но в этот раз он заставил расчувствоваться даже его, холодного, как лед, равнодушного и бесстрастного редактора. Давно уже Лонли-Локли не ощущал такого упоения книгой, ее словами,образами и стилем. ему казалось, что он практически видит, как этот странный автор, к которому он пару раз наведывался домой в поисках новых глав и рукописей, сидит на стуле, поджав ноги под себя, в одних трусах и майке, с забранными в куцый хвост на затылке пшеничными волосами, торчащими в разные стороны из-за того, что их хозяин постоянно пытался их взъерошить в отчаянной попытке поймать мысль. На щеках его в периоды приступов вдохновения всегда была щетина, а в зубах торчала тлеющая сигарета, и пепельница на столе была полна окурков, как ковер - пепла от табака. Глаза у молодого мужчины вполне могли быть красными, как у кролика, и он гневно смотрел на вошедшего, с раздражением, разве что ядом не плевался. Однако когда он видел на пороге высокого темноволосого мужчину в неизменном классическом костюме, то в его глазах появлялось радостное и одновременно виноватое выражение, и в ту же секунду блондин пытался накинуть потрепанный халат и разгрести свое кресло, заваленное обрывками черновиков. - Ты уж извини, у меня только кофе, - Макс шел на кухню, шаркая растоптанными тапочками, и гремел посудой, ставя чайник и отыскивая хоть одну чистую чашку. Частенько Шурф помогал своему автору по дому, когда тот вконец уходил в творческий процесс, однако автор в итоге только ругался и ворчал, а после сдержанно и тихо благодарил, отлично понимая, что без его редактора уже давно зарос бы паутиной и утонул в море искромсанных черновиков. Обычно к тому моменту, пока матерящийся и чешущий щетину на лице автор успевает приготовить кофе своему гостю, Шурф успевает пробежать глазами рукопись и сделать несколько коротких пометок на полях, которые потом Макс обязательно заметит и примет к сведению. а еще привести в порядок записи на рабочем столе автора, выкинуть ненужные ошметки и скомканные листы. Вот уж что было хорошо в этом сумасбродном парне - тот всегда черновики, которые точно не пригодятся, рвал, так что брюнет без опаски выкидывал лишнее. У Макса всегда к кофе были сигареты и пирожные с кремом - совсем такие, как любила мудрая птица из его рассказов. Он неизменно курил, рассказывал взахлеб сюжет очередной главы и возмущался, что нельзя не спать сутками, чтобы писать и писать, каждую мысль выливая на бумагу чернилами: отчего-то автор наотрез отказывался пользоваться компьютером, пока не будет закончена рукопись. - Все эти клавиатуры убивают душу рассказа. Сначала нужно, чтобы каждая строчка была выведена душой, кровью, чтобы на среднем пальце появилась мозоль, а указательный и большой буквально ныли от боли после ручки.Вот тогда можно считать, что твой рассказ написан тобой, а не набором символов, - ворчал всегда в такие минуты Макс и поглубже затягивался едким сухим дымом. Лонли-Локли часто хотел спросить, как долго тот курил и почему так и не бросил, но никогда не решался: в конце концов, это не его дело. хоть они и были близки, куда ближе, чем должны бы быть редактор и его подопечный автор, он не мог лезть напрямую в дела Макса. Точно так же не мог отказать себе в маленьком удовольствии и Макс иногда подшучивать над Шурфом, поминая ему вечеринку-маскарад, где собрались все авторы и издатели, а Макса его знакомый, тоже автор, но уже приключенческих триллеров, а не повестей, Мелифаро уговорил придти в наряде девушки. И как брюнет ходил за ним по пятам, как за избранницей, даже зная, кто скрывается за рыжими кудрями. Они были близки настолько, что Макс позволял другу видеть себя и в периоды слабости, ярости, боли и ненависти, когда он лез на стены и не мог выдавить из себя ни строчки, когда рыдал, захлебываясь, по несбывшемуся, выл волком и цеплялся за белую рубашку обнимающего его Шурфа, перемазывая ее соплями и слезами. Бывали дни, когда апатичный автор только и мог, что слоняться из угла в угол, будто сомнамбула, и даже не мог закрыть глаза, пока Лонли-Локли не переступал порог и не заставлял его дышать по вычитанной им где-то методике, которая странным образом успокаивала разбушевавшийся океан мыслей внутри блондина. А еще Макс умел удивлять. И дело было даже не в поцелуях, самих по себе неожиданных, которыми так любил его одаривать блондин, в зависимости от собственного настроения, разумеется, или же в его приветливости, сменах настроения и поведения или пугающей проницательности, граничащей порой со слепотой и наивностью, от которых хотелось только удрученно вздохнуть. Он был настолько живым, особенно в своих книгах, что это всегда цепляло и заставляло подолгу задумываться над очередной книгой. До безумия искренний, до безобразия прямой. Живой. Здесь и сейчас, в каждой строчке. И вот сейчас, разбитый, потрепанный и совершенно разбитый эмоционально, Шурф сидел на подоконнике, скуривая уже которую по счету сигарету и растревоженным взглядом глядя на засыпающий внизу город. Уже давно за полночь, а сна ни в одном глазу. В этот раз макс редко делился с ним зарисовками по главам. Но оно того стоило, чтобы редактор теперь глотал сухой дым, нервно передергивая плечами и пытаясь собрать воедино хаос чувств и мыслей внутри. - Что же вы делаете, писатели-Вершители... И как потом жить, когда всего секунду назад в твоих руках умерла целая Вселенная? Сколько же нужно не спать, чтобы увидеть твой странный мир, Макс? - с горьким смехом выдавил из себя редактор. На его коленях лежала стопка бумаги. На титульной странице значилась простая и практически непримечательная надпись, одна из многих книг Макса, которые он писал, вкладывая всю душу и все, что было ему самому дорого. Название - "Лабиринт Мёнина".