Макс Фрай. Несбывшиеся чудеса

Иногда Лойсо закрывал глаза и, казалось, растворялся в чем-то, что было куда сильнее, чем он сам. В темной стороне самого себя. Неподвластной ему, бесконечной, глубокой, как дно океана, никогда не видевшее солнечного света. Макс танцевал возле костра, и его прозрачно-серые глаза то казались практически белыми, то наполнялись непонятной чернотой, которая пугала даже темного мага. Хотя, казалось бы, кому, как не ему, давшему это прекрасное теплое мягкое тело своему демону-покровителю, купаться в этой тьме, пить ее, словно вино, гладить и ласкать пальцами, словно послушного зверька, готового всегда быть рядом, быть второй половиной, тенью за плечом, другом, учителем и любовником. В воплощении собственной темной стороны. Иногда по ночам Лойсо не мог уснуть: в голове роились черными пятнышками-мотыльками мысли о том, сколько всего можно было бы изменить, сколько поворотов было сделано не туда, сколько ошибок можно было не совершать. Но он не жалел о том, что было сделано его руками: в конце концов, он совершал все только своими руками, и все решения были только его. Пондохва смотрел, как блики огня играют на молочно-белой коже и впутываются рыжим цветом в пшеничные волосы, а на красноватых губах влажно мерцает свет. Белоснежные зубы мелькают в улыбке-оскале, а в синих, как апрельское небо, глазах появляется непонятно-жадное выражение, цепкое и внимательное, голодное. От него в груди сворачивается тугая спираль - то ли страха, то ли вожделения. Жаркие языческие костры горят до самого неба, словно из преисподней тянулись руки заключенных там грешников и еретиков, вторя каждому движению обманчиво-хрупких, тонких рук демона, поднятых к полной луне и бархатно-черным небесам, откуда наверняка с осуждением и презрением смотрели светлые боги, пока их слуги, белые маги и инквизиторы, рыскали в темноте, пытаясь отыскать место ритуала. Чиффа наверняка уже с ног сбился в попытках поймать колдуна и его демона, и это вызывало довольную улыбку у Пондохвы: дразнить главную ищейку светлых коллег было до сих пор приятно и даже весело. Макс оказывается рядом слишком быстро, садится на колени, обнимает за шею, ластится, словно ласковый домашний кот, по-змеиному облизывает губы и что-то едва слышно шепчет, задевая губами хрящ уха. Лойсо нравится чувствовать человеческую тяжесть, созданную магом прохладную нежную кожу, касания густых встрепанных волос, но он не любит видеть во вновь изменивших цвет радужки глазах все тот же равнодушный голодный холод потустороннего, чуждого этой реальности существа, беспощадного, равнодушного, жестокого к другим. Он прекрасно знает: придет день, и демон не опустится перед магом на колени, а заставит мага пасть ниц и молить о пощаде своего всесильного покровителя. Макс слишком слаб, чтобы выступить против создателя его оболочки, - но только пока что. - Ты знаешь мое истинное имя, и ты дал новое имя этому телу, - шептал демон смерти, пока его вечно прохладные длинные пальцы перебирали выгоревшие до платины от странствий волосы ведьмака, а в голосе разливались мед и яд. Он скован своей оболочкой лишь временно, и никто не обманывался кажущимся бессилием улыбчивого дьявола. Однажды Лойсо закроет глаза и в очередной раз погрузится во тьму, в темную сторону своей сущности. И он не будет бояться тьмы. Цвета станут серыми и больше никогда не вернутся ко всему своему многообразию оттенков. Однажды Лойсо не вынырнет из своего темного омута. Но в груди у Макса всегда будет биться его человеческое сердце. Небольшой и почти незначительный подарок от влюбленного в бесконечную черноту мага... Возможно, незначительный лишь на первый взгляд.