Макс Фрай. Несбывшиеся чудеса

Шурф невольно и шумно выдохнул, когда наконец увидел именно этот сон. Он даже сделал несколько шагов в сторону Макса, протянул к нему руки, практически не веря, что вот он, здесь, живой, в его самом дорогом сне, самом страстно желанном, том, ради которого стоило не спать хоть веками. Шурф уже прекрасно разбирался, какой из снов считать его собственной фантазией, а какой - реальным пространством, воплощенным в реальности или чужом сновидении. И сейчас то, что стояло перед глазами Лонли-Локли, было истиной, существующей в другой мире, куда не было хода даже ему, но была лазейка в тонкой ткани между сновидениями и материальным миром, проходящая по изнанке, как скрепляющий мироздание шов, неприметный для всего сущего, но такой же реальный, как магия, насущный, как само дыхание. Макс сильно изменился с их прошлой встречи - еще в Ехо, когда они попрощались, и Шурф даже не знал, что больше никогда не увидит в живую своего любимого друга. У него сильно отросли волосы: и без того не короткие, сейчас ни были ниже лопаток, завязанные в небрежный пшеничный хвост, перекинутый через плечо. Будучи в Ехо ладно сложенным, даже немного упитанным мужчиной, сейчас парень был худым, как щепка, с впавшими щеками, выступающими ключицами и до невозможного хрупкими запястьями, на которых выступали кости сустава. Длинные пальцы были похожи на птичьи, тонкие, ломкие, сжимали края черного пледа, в который был укутан юноша, сидя на старом диване в какой-то по-крестьянски незамысловатый глупый цветочек, и впалая грудь рвано вздымалась от каждого вздоха, словно бы обладателю было сложно дышать, как при тяжелой болезни. Казалось, он спал сам, в своем же сне - или не сне? Так просто запутаться, так сложно разобраться, даже ему, всеведущему, всезнающему воплощению библиотеки, как любил дразнить его Ночной Кошмар - из чистейшей любви к нему и восхищения, если верить словам нахального мальчишки. Впрочем как не верить, когда светло-голубые глаза смотрели так искренне, сменяясь на зеленоватые воды Хурона и густую синеву того неба, которое было в мире Макса на тех движущихся картинках из хитроумного устройства. - Макс... - из горла вырвался только тихий хрип, а тот дрогнул, лениво поводя плечом, как большой кот, и открыл глаза - бледные, серые, как дымное стекло, за которым собрался густой туман. Было не по себе от мутного, расфокусированного взгляда, но на Шурфа смотрел именно тот самый сумасшедший Вершитель, так много мимоходом открывший ему, почти мертвому, почти разуверишемуся. - Шурф? Шурф... Как хорошо, что ты пришел ко мне напоследок, - тонкие, бледные губы растянулись в мягкой, приветственной улыбке, а пальцы-лапки поправили черный плед с наспех нарисованным узором, смутно напоминавшим Мантию Смерти. - Я так скучал по всем вам, ребята, так хотел увидеть перед тем, как... - юноша закашлялся и поморщился, пальцами второй руки царапнув по горлу. Не птичьи - паучьи, с каким-то смутным ужасом подумалось Шурфу, и по спине протянуло холодком. Уже тогда ему следовало бы задуматься, но когда его дорогой друг вскинул взгляд, полный боли, тоски и какой-то неясной мольбы, голос разума и интуиции был заглушен оглушающей нежностью. Он тоже тосковал, до тянущего ощущения в груди, там, за ребрами, до беззвучного воя, до бешенства от собственного бессилия. - Тихий Город слишком сильно любит меня, слишком много хочет, чтобы я мог оставаться в нем, - хрипло шептал Макс, зарывшись в черные волосы Шурфа и греясь от его объятий, привычно горячих, как и всегда, когда грань "ледяной маски" таяла под влиянием сновидения или Темной Стороны, отпуская истинную личность. Лонли-Локли задыхался в ответных объятиях, стараясь надышаться ароматом, присущим только Максу, - речным илом, запахом булочек из пекарни на улице Медных Горшков, его любимого черного кофе, крепких сигарет, Темной Стороны и Сердца Мира Ехо. Он чувствовал, как на глаза навернулись обжигающе горячие слезы, сдавливая горло ошейником невысказанных слов и невыносимых чувств. Он уже забыл, каково это - чувствовать такую гамму эмоций. Слишком больно, слишком много, ураган, сметающий все на своем пути. - Мы думали, что ты погиб. Я думал. Я... - хрипло прошелестел Лонли-Локли. - Ты нашел меня, единственный нашел. Значит, верил, что я все еще есть, - серые глаза неуловимо блеснули желтым, но в ту же секунду сменили свой цвет на бледно-голубой, более живой, более искренний, но такой уставший, будто их владелец не спал с начала времен. - Наш Мир бы горевал, утратив тебя окончательно, - попытался улыбнуться мужчина, но губы плохо слушались. А слезы текли по щекам, будто дождь по оконному стеклу, горькие, соленые, жгущие, как удары хлыста. И холодное, колкое, худое тело, сжатое его руками и прижатое к собственному телу становилось все теплее, будто бы он обнимал куклу или пустой манекен, в который возвращалась понемногу жизнь. Макс немного отстранился, хмурый, внимательный и грустный, и положил холодные длинные ладони на щеки Шурфа, стирая мокрые дорожки. - На что мне весь Мир, если ты здесь и сейчас, - в голосе Макса было столько обреченности, что внутренности продрало морозом. Он боится, так боится - что не сможет найти потом этот сон в переплетенье других снов-ветров. Он боялся, так боялся - остаться здесь навсегда, в этой темной, мрачной вселенной-ловушке. Страх сковывал невидимыми цепями, лишал воли и разума. Это иррациональное чувство не получалось выгнать, заглушить, избавиться. Это было не нормально для взрослого, обладающего идеальной выдержкой волшебника, но даже тогда Шурф ничего не заподозрил, ведь Макс на всех так действовал - вытягивал на поверхность самое сокровенное, самое глубоко отрицаемое, чистое и светлое. И если этим чистым была любовь к Максу, теплая, живая, искренняя, греющая, как солнечный свет, то Лонли-Локли был готов безропотно принять ее. Шурф приходил каждую ночь. Смотрел, как Макс налаживает быт и живет в Тихом Городе. Кутается в безразмерные свитера толстой вязки, пьет свой горький и холодный кофе, вежливо улыбается случайным знакомым и смотрит серыми тоскливыми глазами вдаль, похожий на выцветшую старую игрушку, брошенную без присмотра старой хозяйкой. И Шурф злился, иррационально, но до белого каления, как говорил Макс, до сжатых кулаков и желания испепелить Джуффина на месте - если бы мог, разумеется. Но смотрел Чиффа своими прозрачными глазами, прямо насквозь, в самое сердце и душу, и видел бессильную злость подчиненного. - Ты считаешь, что я бы хотел Максу такой судьбы? - спросил он однажды, сбрасывая маску Пачтеннейшего Начальника и становясь собой - безмерно сильным, уставшим магом, почти что Вершителем, с тяжелым, пригибающим к земле взглядом, с давящей аурой и ледяной броней на сердце. - Быть пленником Тихого Города - незавидная судьба. Город будет любить тебя, оберегать и делать все для твоего комфорта. Но уже не отпустит, пока ты не приведешь к нему жертву на замену, и то - он должен понравиться Городу, чтобы тот отпустил прежнего пленника. - А вы не думали, что Макс не смирится со своей судьбой? - шипел Шурф, теряя самообладание, и казалось в эти секунды, что Безумный Рыбник готов сорваться со своей цепи, устраивая новые Смутные Времена. Но Чиффа лишь смотрел, так понимающе, будто его глазами смотрел весь Ехо, тоскующий по утраченному Вершителю. И если головой Лонли-Локли понимал, что у начальника не было другого выхода - или тот не знал другого, то сердце отказывалось, обвиняя Халли во всех грехах, начиная от заточения невинного в тюрьме и обреченного на вечное пребывание в лапах чуждого ему мира. Лонли-Локли всем сердцем хотел вернуть Макса - даже если это будет означать конец Мира Стержня. Они что-то придумают. Они справятся. - Джуффин не всеведущий, он ошибается, - шептал с улыбкой Макс, гладя одной рукой черные спутанные волосы Шурфа, пока тот покрывал горячечными поцелуями запястье второй. - Джуффин ошибается, - повторял эхом Шурф, задыхаясь от близости своего возлюбленного. - Я могу покинуть свою тюрьму. Разумеется, не сам, а с помощью, - сладкий, глухой голос вливался отравленным медом в уши, закупоривая тихий, умирающий голос рассудка, и Шурф с радостью нырял в этот омут, скользя ладонями по худой спине с выпирающими позвонками, по узким бедрам и тонким ногам, наводившим на мысли о паучьих лапах своей иллюзорной хрупкостью. - Мне нужна твоя помощь, Шурф, только твоя. Только ты можешь мне помочь, - лихорадочно шелестел. будто сухая бумага, Макс, переводя дыхание, и пот на лице и груди блестел жемчужинами в отсветах мертвенно-синеватого света фонарей Тихого Города. А Шурф только и мог, что гладить спутанные, мокрые волосы, чувствуя безмерное счастье и болезненную нежность, и целовать искусанные им же губы, сходя с ума от влечения, сладкого, как куманские сладости, невероятного, как путешествия между мирами, бесконечного, как пространство Коридора Между Мирами. Изливая свою любовь, демонстрируя ее, потомок кейифайев втирался под кожу, проникал, растекаясь внутри теплом, обволакивал Макса, согревал своим телом, покрывал бесчисленным количеством поцелуев, будто самое святое в своей жизни. Будто после долгой, затяжной, холодной зимы наконец вышло солнце, и Шурф проснулся в самом разгаре весны, пробудив природу от вечного кошмара. - Не отпускай меня, Город будет пытаться заставить тебя забыть меня. Не оставляй меня, я буду вечно с тобой, в твоей голове, - юноша облизывал сухие губы и ластился, словно большой кот, и Лонли-Локли перебирал ставшие еще более длинными пшеничные волосы, а глаза Макса меняли цвета с невероятной скоростью, от небесно синей лазури, до белизны и грозового неба. И Шурфу нравилось смотреть в них, нависая над распростертым парнем, деля с ним воздух на двоих. Он не мог не задыхаться, касаясь Макса и раз за разом вжимая в старый, скрипучий диван с дурацкими цветочками на ткани, но он знал, что от от его близости сам Макс будто оживал, и пугающие хрипы в его груди становились тише, а дыхание - ровнее и глубже. Если Шурфу нужно было задохнуться, чтобы Макс жил, то он с радостью отдаст весь воздух своих легких. Если нужно было сердце, он готов был вырвать его из груди и сложить к ногам Макса. - Открой Врата. Пригласи меня в Ехо, и мы будем вместе, всегда. Спаси меня, - Макс губами задевал ушную раковину, пока губы Шурфа скользили по шее и ключицам, оставляя следы на бледной коже. Последнее время ему было очень холодно, но он практически не обращал на это внимание. В Иафахе, куда его отправил Джуффин, руководствуясь якобы волей Макса, всем было холодно от сквозняков и постоянного колдовства, а потому вечное чувство промозглой прохлады и зимнее лоохи стали постоянными спутниками мужчины. - Как? - воля Шурфа была сломлена окончательно, и в серых глазах Макс было торжество, настолько неприкрытое, что от него становилось страшно. - Зови меня, тоскуй обо мне, до крика, до слез. Зови так, как никого и никогда. И я приду, найду тебя. Твое желание вернуть переборет желание Тихого Города удержать меня, - последний поцелуй обжег губы Лонли-Локли, и его выкинуло из сна, будто из холодной воды выкидывает рыбу. Стало пусто, колко, больно в груди, словно оторвали кусок. И впервые за долгое время Великий Магистр Ордена Семилистника закричал, не сдерживая собственной боли, неугасимой и всепоглощающей, как Зеленое Пламя. Шурф лишился сна. Он не мог увидеть сон о Максе, а значит, не хотел спать: все его существо не соглашалось на замены в виде воспоминаний о гибком, худом теле, многоцветных глазах, тонкой, тусклой улыбке и чуть слышном голосе. Он звал - всем телом, будто вибрирующая струна, всем существом перегорая, будто свет далекого маяка, каждой клеточкой своей души и вверенной ему магии, прокладывая путеводную нить и рыская по Хумгату, будто гончий пес. - Ты совсем дурак? - без обиняков спросил у него Джуффин, появившись прямо из воздуха в покоях Великого Магистра. Раньше Шурф думал, что в личные покои нельзя проложить Темный Путь, так что следовало перепроверить многие заклинания, наложенные на сами камни Ордена. - Ты о чем? - Лонли-Локли не прикидывался, что не знает, о чем его бывший начальник говорит, но был удивлен, что всезнающий Халли только сейчас спохватился. - Макс должен оставаться там. Ты понимаешь, что с ним случилось в том городе? Во что он мог превратиться? - А на что вы обрекли его, сэр Джуффин? Вы понимаете это, великий комбинатор? - ярость снова проснулась в мужчине, и она кипела, как чёрная смола, внутри, как лава, которая требовала выхода, и вулкан готов был взорваться. Чиффа знал, что играет с огнём, и подпитанный магией Вершителя Магистр теперь был смертельно опасен даже для Сотофы, не то что для него самого. - Ты обрекаешь Мир Стержня, - попытался в последний раз воззвать к разуму Шурфа бывший начальник, но в ответ получил лишь безумный глухой смех и яростный оскал. И внутренне содрогнулся: синими глазами Шурфа на него из Тихого Города смотрел сам Макс. Бежать. Чем дальше, тем лучше. Только бежать, бежать остановки. Лишь бы успеть предупредить старую подругу и молиться, чтобы безумный Макс не настигнет их на краю Хумгата, делая мести за свое заточение. А Шурф остался - безумный фанатик своего бога, поклоняющийся ему днями и ночами. Если бы Макс сказал ему приносить кровавые жертвы ради скорейшего возвращения, Лонли-Локли, не задумываясь, вырезал бы весь Ехо, включая свой собственный Орден. Грязный, со спутанными волосами, щетиной и горящим взглядом, он бродил по замку, пугая магистров и послушников, не бегущих от него только из страха, что безумец догонит их и уничтожит на месте. Даже ученицы леди Ханемер были напуганы - а уж у них сил и возможностей было куда больше, чем у мужчин Ордена. И в одну ночь ожидание закончилось. Он появился перед рассветом, в своём чёрном пледе, казавшемся теперь мантией, с размытым и кривым узором жёлтой краской, похожим на Мантию Смерти. Ветра Хумгата развевали распущенные пшеничные волосы, а глаза... Глаза были белыми, как у покойника. Шурф хотел кинуться, обнять своего любимого, но мог лишь смотреть, не в состоянии даже шевельнуться, прикованный холодной, жестокой силой, исходящей от юноши. Тихий Город за спиной Вершителя кричал в агонии - ведь перед своим уходом Лонли-Локли влил столько сил в Макса, что тот мог с лёгкостью испепелить свою темницу - но оставил этот мир умирать, истребив всех его жителей и оградив Город крепкой клеткой, чтобы он не заманил новых жертв. Макс отомстил Городу. Теперь черед следующих пунктов. Босыми ступнями шлепая по камням пола, он подошёл к окаменевшему Шурф и провел ладонью по щеке, по которой текли слезы. Из Тихого Города вернулся не Макс, а Вершитель, ещё более безумный, чем все Тёмные Магистры, вместе взятые, и опасный, как сам Дух Холоми. Неумолимый, безжалостный. Сам Хаос смотрел теперь разноцветными глазами, и Лонли-Локли не мог отвести взгляд. - Поэты говорят, что мир спасется любовью. Интересное у них представление о спасителе. Глупая сказка. Если бы ты не нашёл меня, я бы зачах в своей темнице и лишился сил. Но ты нашёл меня, верный белоснежный рыцарь. О, не волнуйся, твои чувства были совершенно настоящими, я лишь слегка подтолкнул их к логическому развитию, ничего больше, - голос Макса все так же шелестел, словно бумага, и был слаще мёда, но из него пропал всякий намёк на то человеческое, что обычно называют душой. Существо перед Шурфом не могло называться человеком. Не могло быть его любимым сумасшедшим Максом, любящим кофе, сигареты, сказки и растянутые свитера крупной вязки. Но это было так. - Тихий Город очень похож на преисподнюю, ты знаешь, да? - Вершитель изящно сел в кресло и поправил полы мантии, где-то прямо на голое тело. - И ты помнишь, что это такое в мире, из которого я родился, по легенде Халли. Кстати, где он? Я так надеялся, что мой пленитель придёт проведать меня и поздравить с освобождением... Так вот. В преисподней есть демоны. Дьявол. Боюсь, что любви, которая открыла врата преисподней и выпустила из этого ящика Пандоры все беды и несчастья, цена невысока. О, только не переживай, я не дам тебе умереть, - Макс ломанно рассмеялся, запрокинув голову и обнажая бледную тонкую шею, на которой так плохо сходили синяки, оставленные Шурфом в неконтролируемых приливах влечения, и размял длинные, тонкие, по-паучьи выглядящие пальцы, увенчанные длинными острыми ногтями, как будто он одел Перчатки Смерти. - В конце концов, ты должен увидеть, на что ты обрек Мир Стержня. Прав был Джуффин, как всегда, прав. Впрочем, все всегда случается именно так, как хочу я. Утро жители Ехо не встретили. Вместо солнца в небе восходило чёрное светило, окружённое пламенем, будто короной при затмении. Это было только начало разрушения, и Сотофа, бросив взгляд на любимый ею мир, не в силах покинуть его вопреки увещеваниям Джуффина, будучи воплощением Сердца Мира, содрогнулась от боли и холода под гнетом гнева вернувшегося в свою обитель Вершителя. Чёрная Луна поглотила утро.