Макс Фрай. Несбывшиеся чудеса

Давно ли была написана эта баллада, но говорили о том, что ангелы могли сходить на землю и творить чудеса, какие были подвластны только посланникам неба... И были они прекрасны, словно утреннее солнце, и было в их лике что-то такое, что не могло быть познано обычным смертным. И они перерождались в людях, и были сотканы словно из совсем другой пряжи нити их судьбы. Бесконечной мудрости и кротости были ангелы, и счастье, если прекрасные дети небес не теряли свои крылья. Не пятнали белоснежных одежд грехом. Не поддавались человеческим низменным чувствам, покорно и с достоинством исполняя волю высших сил. Но несчастен тот ангел, что, сойдя с пути Господнего, влюблялся в смертного, в обычного человека, которому никогда не будет дана привилегия взлететь однажды выше облаков рука об руку с избравшим его бессмертным. Крылья же ангела постепенно начинали отмирать под влиянием страстей, сжигавших изнутри само существо, и становиться белым пеплом. Красивым пеплом, который мы, смертные несовершенные люди, зовем снегом, холодным, уже остывшим и таким нежным, что порой хочется зарыться в него, как в пуховое одеяло, и уснуть, возможно, навсегда. А это - пух от утерянных крыльев, ведь ангелу приходится возвращаться на небо, чтобы окончательно не стать Падшим Ангелом с черными перьями вместо красивой белоснежной чистоты. И тогда они наблюдали за своими возлюбленными с неба, направляя их и храня от невзгод и бед. И любовь, которой нет выше и чище, зажигает в темном небе звезды-светлячки, к которым вольно или невольно обращается избранный ангелом, чтобы услышать песню. Песню, в которую бессмертный, утративший крылья, вкладывает свою душу, по нитке распутывая свое бессмертие и вплетая его в судьбу своего хранимого. И пушистый мохер переплетается с грубоватым хлопком, навечно сплетая две судьбы... Луукфи всегда считал, что эта легенда правдива, и в закате он тоже видел ангела, Михаила в бронзовых латах, что вел войско небес на битву с порождениями тьмы. Порой закат представлялся ему как огромный красивый лев с алой гривой, идущий из света в тень, чтобы жили красные следы от его избитых в кровь лап, чтобы жила вера, чтобы наступил день. Этот лев часто снился ему, с пушистой оранжевой шерстью, пышной гривой и кисточкой хвоста, похожей на язычок пламени. Слепой лев, у которого еще хватало сил идти дальше. Удивительный зверь из огня и света вселял надежду в парня, и он, просыпаясь, старался различить в небесном светиле черты удивительного льва. Или же узреть лик небесного полководца, снова обходящего дозором землю, чтобы ни одна нечисть не утаилась от сверкающего праведностью взора. И был человек, которого он считал ангелом, самым настоящим крылатым небожителем, по какой-то причине родившимся в совершенной телесной оболочке. Казалось, он слышал трепет прекрасных маховых крыльев, когда этот человек проходил мимо, слегка шурша одеждой. И юное сердце обмирало, и было не понять, то ли рокот ангельской крови прекрасного видения оглушал его, то ли его собственное сердце так билось, словно стараясь пробить грудную клетку. Хотелось прикрыть глаза, и тогда, может, Луукфи услышал бы, как его ангел расправит свои огромные белые крылья и с шумным хлопком взлетит к недосягаемому для смертного небу, оставив после себя только белоснежное перо, случайно выскользнувшее из великолепного крыла, и завязку для черных волос, слетевшую от борьбы воздуха и тонкой ткани. И хотел бы он последовать за этим человеком, да вот только не мог. Он, в отличие от своего избранника, не обладал крыльями, что способны были бы поднять его к небу. Он был простым смертным художником, чей альбом был изрисован ангелами и ожившими легендами. Его друзья часто представали на страницах сказочными существами, подсказанными буйной фантазией и огромным количеством мифологической литературы, в избытке бывшей у парня в детстве. Среди них был седовласый учитель-лис, названный за лукавство и остроту языка забавным зверьком "чиффой"; пушистый песчано-золотой волк с разноцветными глазами, чем-то больше смахивающий на оборотня антропоморфным строением; замерший в схваченном моменте танца юноша-эльф в цветастых одеждах и с лютней; загадочная колдунья с лукавым прищуром и мимолетной улыбкой вечности на прекрасных губах; еще не старый мудрец с полупрозрачной дымкой вместо тела, словно укутанный в переменчивый туман и состоящий из него. И, конечно же, его прекрасный ангел, смотрящий в небо с едва заметной улыбкой, подставляющий лицо ветру. В черные, словно вороново крыло, пряди нежно вплетался ветер, что-то шепча на ухо. Глаза цвета льда и воды слегка прикрыты, и в них сквозит восхищение и какая-то непонятная радость, воодушевление. На лицо и белоснежную одежду удивительного ангела падают почти невесомые капли прозрачного "слепого" дождя, оставаясь сверкающими алмазами на длинных черных ресницах и в смоляных прядях. И довершали картину огромные белые крылья, распахнутые словно перед взлетом, расправленные навстречу свету, как и длинные тонкие руки, украшенные черной вязью рун на кончиках ногтей. Это был один из любимых рисунков Луукфи. Он часто перерисовывал этого удивительного юношу, которым восхищался, и каждый раз лишь набросками рука сама зарисовывала за плечами удивительного человека прозрачные, едва заметные крылья, слегка трепещущие на невидимых ветрах. И всегда лицо парня на рисунках было отстраненным, неземным. Мелифаро часто спрашивал, почему именно ангел? Почему именно он? Юноша лишь пожимал плечами и кротко улыбался, глядя куда-то в небо, словно видел там что-то материальное и живое, а не бесконечное пространство из кислорода и смеси газов. - В его глазах я вижу отражение вечности, - едва слышно отвечал он, слегка щуря свои, небесно-синие, и тихо напевая что-то про зеленокрылых ангелов. Мел обычно отставал после такого ответа и отходил, покачивая головой, а порой унося парочку рисунков с собой, пока восторженный художник не вспомнил о них. Впрочем, Лу редко вспоминал про них, так как рисовал почти бесконечно. И все одного ангела, повинуясь своему сердцу. Словно боялся не успеть что-то понять и что-то не рассказать в своих рисунках... Закат кровавым пятном расползся по горизонту, предвещая ветер, сейчас затихший где-то в переулках едва слышным дыханием. Опустевший прозрачным весенним вечером город, казалось, замер в каком-то странном ожидании. По почти что пустой улице шел высокий рыжевато-русый парень с большой папкой. Вокруг закрывались магазинчики, редкие прохожие суетливо кутались в плащи и куртки, тогда как на юноше была только теплая рубашка с коротким рукавом да легкая футболка, и он, вместо того, чтобы прятать озябший нос и слегка обветренные губы, поднял голову повыше и с наслаждением окунулся в краски заката, отразившиеся в окнах. Ничто не предвещало беды. Короткий визг тормозов, и в воздух, словно в замедленной съемке взлетела папка. Белоснежные, рассыпавшиеся листы бумаги мягкими мерями опускались на асфальт, где, раскинув руки, лежал неизвестный художник, глядя в потухающее небо удивительно умиротворенными и даже слегка удивленными небесно-синими глазами. На его губах застыла легкая улыбка, неуловимая в своей легкости и какой-то призрачной прозрачности... Никому никогда не знать, что видел там уже невидящими глазами этот совсем еще молодой мальчишка, как и не отмыть от рисунков пятнышки крови, багровым цветком расцветшей на асфальте. Где-то в вышине почти догорел закат, оплакивая последними лучами безвременно оборвавшуюся жизнь... Плеснуло весло о воду, когда он снова открыл глаза, глядя в полупрозрачное небо вверху, усеянное звездами, бессонными и сверкающими. Тело было легким и таким неощутимым, словно он стал воздухом. Облаком в вышине. Казалось, что ему даже не надо дышать, только смотреть в это бесконечное прекрасное небо, где перемигиваются-перешептываются маленькие жемчужинки, зажженные для каждого человека в мире, отражение их чувств и света ангелов, которые хранят своих подопечных и избранных. - Давно уже не перевозил я таких детей, как ты, - мягким голосом произнес кто-то, чуть слышно рассмеявшись. - Зеленокрылые давно не рождались, особенно в мире людей. Новый связанный хранитель, почти человек. Еще не оперившийся ангел, почти человек, но уже попавший в нашу юдоль... - Зеленокрылые? - едва слышно переспросил юноша, прикрывая глаза и наслаждаясь прикосновением ветра к лицу, словно кто-то слегка касался черт кисточкой, едва заметно щекоча и оставляя невесомые мазки на чувствительной до невозможности коже. Рука, спавшая с борта его лодки, коснулась прохладной воды, слегка отрезвляя разум и заставляя снова дышать, а не вспоминать, каково это - дышать полной грудью морозным обжигающим воздухом, напоенным запахами трав. - Ничего, скоро ты и сам все узнаешь... - снова рассмеялся незнакомец, слегка наклонившись над Луукфи и улыбаясь, щекоча щеку концами длинных пшеничных волос. В мечтательных и гордых синих глазах не было насмешки или презрения. Только бесконечная доброта и свобода, именно свобода, когда ты чувствуешь себя ветром, у которого нет границ, кроме собственной фантазии. Когда у тебя нет никакого ограничения. Только воля. - Ты скоро и сам будешь защищать того, кто так тебе дорог... Быть ангелом не так плохо, особенно если твоя любовь чиста и принадлежит другому ангелу. Пусть бы вы сами про это не знаете, до определенной поры, ведь настает такой момент, когда стираются все завесы, и тайны открываются перед взором подобно большой книге, написанной на знакомом и понятном языке. Но любой, кто любит, от всего сердца, как бы робка и незаметна не была эта чистая и восторженная любовь к другому созданию, уже на полшага ближе к небесам, чем остальные, кто не смог познать радостного чувства существования любимого в этом мире, вне зависимости от того, с тобой он или нет. Ведь он существует, что может быть лучше? И от такой любви за спиной вырастают прекрасные крылья, крепнут и развиваются, даруя простым смертным возможность стать ангелами. И теперь Луукфи с небес хранил своего любимого ангела, ожидая, пока тот расправит свои белоснежные крылья и снова вернется в их новый дом, где парень сможет сказать ему о своих чувствах, не таясь и открывая в полную силу свои крылья...