Игра незнающих

Тодороки уверен, что он еще долго будет чувствовать запах гари, потому, что это как буквальная отдельная реальность — в голову бьют колокола, кровь смешивается со слюной во рту и сглатывается до больных воспалённых от едкого газа миндалин, ибо в этом самом едком дыме кружит тонкая нить из запаха горелой кожи, сломанных ребер и вырванных пальцев. Последние прямо под носом у Тодороки, последние прямо у него — сломанные фаланги подергивают закоченевшую ткань, на тонкой черной мантии тут же выступают красные отпечатки тонких линий подушечек пальцев. «Осталось совсем немного». Немного до входа в дверь своей возможной смерти, немного до выхода из этого мира и тела напрочь. Тут шансы 50\50, Тодороки скалится и плюёт на сырую землю, потому что осталось совсем чуть — чуть, потому, что пока осталось. Он едва ориентируется в пространстве, бежит буквально на тот самый запах горелых конечностей — словно заглатывает без перерыва восковые свечи, словно воспроизводит больную пародию на святое причастие в старом храме иссушенных останков. Тодороки молится в голове совсем не святым писанием, Тодороки лишь хватает воспалёнными глазами остаточные блики, встаёт на колени для отдышки и заглатывание кислорода чуть в меньшей степени загрязнённости, перед глазами ничего не видно — густой туман вызывает жжение в глазах и слезы, которые совсем не к месту, ибо соль она на то и соль, а раны — всегда «на то и раны». Тодороки снова спотыкается об камни, но быстро встаёт с земли и бежит дальше, слыша протяжный и наполненный болью крик Мидории: ему хочется верить что всё хорошо, что Мидория будет в порядке и, как обычно это бывает, улыбнется ему своей необыкновенно милой улыбкой и скажет что-нибудь чуть хриплым голосом, от которого Шото всегда выпадает из себя. Ибо все они — паршивые герои, которые даже после смерти матери родной будут кричать о справедливости, дружбе, добре и ещё о чём — то таком. Ибо они — герои, и это, увы и ах, не аллегория на действительность, а паршивая, ненужная, существующая аксиома. И у Тодороки, совсем чуть — чуть человека с банальным страхом, часть пищевода встаёт немного влево, Мидория всегда улыбается кривыми зубами, у него неправильный привкус. И, пожалуйста, ради этого стоит жить. Ибо Шото выпадает из привычного амплуа молчаливого и непонятого гения, Мидория улыбается неправильным прикусом и клыком на восьмом зубе — хрупкая конструкция выпада из своего амплуа, у них в схватке с предрешённостью выпадает Фулл — хаус, который длится не больше, не меньше — ровно в одну неловкую улыбку Мидории. Тодороки входит в комбинацию заранее известных шагов обратно, Тодороки входит в дверь, за которой — его смерть. — Прибежал новый герой? Тодороки сжимает окровавленные, все в страшных мозолях ладони в кулаки, чуть ли не рыча от злости. Чуть ломается заломленным сиплым голосом — судорожный вдох — выдох сиплых губ вызывает протяжные вспышки мурашек в сломанных пальцах, Шото играет на фортепиано для самой величество Смерти, машет обгоревшими ресницами и выполняет сложнейшие пассажи по дыханию без кровавого кашля. — Отпусти его, — зажатый неизвестным ему ранее бессилием между обрушившихся на него камней, Шото как герой с неумолимым бесстрашием прожигает злодея взглядом гетерохромных глаз, мысленно сотни раз проклиная, Тодороки как человек хочет добавить сухое, бессильное по сарказму «Пожалуйста». Тодороки добавляет, Шото молчит, злодей напротив держит причину жизни, длинною в Фул — хаус. Это полнейший безудержный фарс на завалах крупных горных пород, крепкостью явно превосходящие человеческие кости, это — потерянные молекулы важной удачи в такой странной игре, правую сторону тела, как иную сторону медали, жжёт до искр перед глазами. Это — страх полнейший до своего основания, страх потерять не любимого человека, а страх потерять… друга? Тодороки сейчас не уверен абсолютно ни в чем. Все его мысли слились в один большой и грязный комок грязи, который, к большому сожалению, уже вряд ли распутаешь. Злодей еще стоит на месте, усмехается, бережно держа на руках Изуку, который, как не странно, как не страшно и безумно, кажется, что просто крепко спит, не намереваясь просыпаться: его плечи поднимаются дрожаще вверх и опускаются вниз, ноздри еле дрожат, но сам он лежит на чужих руках довольно спокойно, совсем ничего не чувствуя. Изуку, ну буквально тот самый, с веснушками по самые ноздри, тот самый Изуку, из — за которого лёгкие вышибают газ в мучительном галопе, из — за которого глаза жжёт до белых пятен. Это тот — самый — Изуку, это тот — самый — Тодороки, это тот — самый — злодей, а это та самая ситуация без выхода и входа. Герои не сдаются, у Шото перед глазами белёсые пятна, у злодея мыльной оперы перед глазами Шото с поддернутой пеленой дрожащих век, у Изуку же — ничего. И нет — это чертова реальность, которая съедает внутри, словно кислота, все органы и чувства. И нет — это не страх, а настоящее безумие, которое не пожелаешь врагу. Поэтому Шото желает это человеку напротив. — Не смей трогать его, — шипит Тодороки, скаля гневно зубы. 8 зуб скрипит об нижнюю челюсть гнилым основанием, сердце играет в вышибалы и наконец — то попадает в самую уязвимую точку в теле. Злодей тихо усмехается, злодей смахивает с глаз невидимые слезы, злодей смеётся над недогероями, злодей выполняет роль больного сердца и держит в руках самое главное. — Вы такие беспомощные, — говорит он, глядя на Тодороки, - Один из вас уже успел коньки отодвинуть и двинуть, фигурист большого театра. Вы. Один. Из. Вас. Губы Даби в миллиметрах от губ Изуку. Тодороки чувствует, как внутри у него все разрывается от ненависти.

***

Все тело Шото бьется в неконтролируемых конвульсиях. Огонь, который он так долго ненавидел и сдерживал, вырвется наружу, поглощая серое небо и такую же серую, усыпанную камнями и трупами землю. Судьба как сторона обратной медали и противоположная персона за игральным столом сдавленно смеётся, прячет тузы в рукаве и достаёт их лёгким мановением руки. Камни медленно сдавливают легкие, Шото слышит хруст костей и из последних сил, сдерживая крик, кусая сухие губы. Аксиома смеётся натяжным железом, перепонки на руках как остатки эволюции и былой трусости человека перед смертью лопаются от затяжного огненного шторма, злодей напротив выполняет роль последнего оппонента в заведомо бенефисе. Ибо это — последняя игра, игра с нулевой суммой и выигрышем, который заведомо оказался в руках человека на противоположном углу стола. Узелки нервных окончаний в лопаются с треском стеклянных стаканов на самой лучшей вечеринке безумия, Мидория приоткрывает глаза и улыбается сломанной челюстью с неправильным прикусом. Пожалуй, ради этого стоило жить.