Быть может, всё лучшее там — впереди

      Томас попал домой только ближе к вечеру. Этот день выдался интересным и насыщенным — возможно, благодаря возвращению Билли, а может быть, потому что Томас наконец-то добрался до тренировки и выпустил весь свой пар и беспокойство на поле. В любом случае, домой Эдисон вернулся уставшим. Особенно после урока ботаники, где под удар попали все, кроме Билли, потому что старуха Лейсон сжалилась над болевшим мальчиком, который пропустил так много уроков; но она пообещала, что спросит в следующий раз с Билли в двойном размере — чтобы не расслаблялся. Томас отделался "удовлетворительно с натяжкой" — спасибо, что хоть не "неуд" поставили.       A вот Мартин, как бы ни трясся, всё равно получил "хорошо", хоть и переживал больше всех. Вообще, для ботанов и отличников это привычное состояние — трястись над каждой контрольной, ныть, что они ничего не знают и не готовы, а потом преспокойно получать свои заслуженные пятёрки. Томас отличником не был, но и троечником его назвать язык не повернётся. Хорошист — золотая середина. И он особо не прилагал усилий: не зубрил до головной боли важный материал, но и не ленился лишний раз перечитать то, что действительно могло бы пригодиться. Родители были довольны таким положением вещей, а это, пожалуй, для Томаса было самым главным.       Молодой человек прошёл на кухню, где обнаружил записку о том, что родителей весь вечер не будет — решили собраться старыми приятелями, вспомнить молодость. Томас усмехнулся. Неужели он тоже через столько лет будет оставлять записки своим детям, а сам отправится со своей женой кутить с друзьями? Честно говоря, он не представлял себя в роли отца, мужа, главы семейства. Томас считал это слишком ответственной задачей.       Он вообще не мог понять, нравятся ему девушки или нет. Некоторые барышни действительно были интересными особами: на них приятно было смотреть, даже интересно общаться, находились общие темы; но были и девушки, присутствие которых вызывало лишь желание послать их куда подальше. Они были хамками, одевались, как гопники с района, и всё, что их интересовало, — как бы побольше алкоголя выпить на очередной вписке. Такие Томасу явно было не по душе, но и от хорошеньких девушек он ни разу не испытывал головокружения или не чувствовал бабочек в животе, да и сердце бешено не билось — всё это как-то проходило мимо него. И со сколькими бы девушками брюнет ни знакомился, он смотрел на них и понимал — всё не то, все не те.       А кто тогда был тем? Какой человек ему был нужен рядом? Томас не понимал. У него не было идеала, какого-то определённого шаблона, под который он подгонял бы каждого. Юноша просто хотел увидеть и сразу понять, что вот он — его человек. Но также парень понимал, что любовь с первого взгляда — не больше чем сказка. Ну как можно влюбиться в человека, не зная о нём ничего, кроме того, как он выглядит? Внешность — это же обёртка. Вот стоит перед тобой красивая, милая девушка, а за рукой у неё нож спрятан — того и гляди, пырнёт и глазом не моргнёт. Поэтому Томас скептически относился к выражению: "Полюбил с первого взгляда".       Раз уж девушки его не привлекают, может быть, Томас играет за другую команду? Об этом брюнет тоже думал, приглядывался к симпатичным, по его меркам, парням, но тоже, в общем-то, ничего не чувствовал. Ни желания познакомиться поближе, ни желания поцеловать или как-то прикоснуться, ни простого физического влечения Томас не испытывал. И каждый раз, пытаясь отыскать в себе чувства, пытаясь думать о человеке, он просто натыкался на пустоту в душе, которая отдавала ноющим ощущением потери чего-то важного.       Однажды, когда эта грусть уж очень сильно давила на Томаса, он попытался найти ответ на вопрос у родителей. Это был обычный дождливый летний день, когда молодой человек задремал в кресле буквально на пару минут. Ему снился беспокойный сон: он шёл по пустыне, уставший и изнемождённый, один, а вокруг был только едва различимый шёпот, исходивший непонятно откуда, сливавшийся в поток фраз: «Ты виноват. Ты один, Томас. Чак, Алби, Уинстон. Никого нет, потому что ты…» — после этого Томас резко дёрнулся, просыпаясь, а в голове бегущей строкой мерцали три имени. И юноша был уверен, что знает их, но, как бы он ни старался, как бы ни перебирал в голове имена всех знакомых — такие не встречались среди его многочисленных обычных приятелей. Тоскливое чувство потери вернулось к Томасу. Стало ещё печальнее. И эта затяжная депрессия как-то поднадоела парню за столько лет.       Может быть, родители что-то знают? Может, у него в детстве были друзья, которых он потерял? Томас оглянулся вокруг: за окном по-прежнему слышался шум дождя, телевизор был отключён, а голоса родителей доносились из кухни. Встав с кресла, парень намеревался спросить у них, не знают ли они чего, пока имена тех людей из сна не стёрлись до конца из памяти. Уверенной походкой Томас зашел на кухню — тогда ещё не было дивана в углу, а стол был круглым, а не прямоугольным. Вокруг него были расставлены стулья, два из которых заняли его родители. Отец, ещё не носивший очки, уткнулся в какие-то бумажки и что-то просчитывал на калькуляторе, а мама просто спокойно пила чай.       — Выспался? — спросила Мирта, как только увидела сонного сына в проёме. Отец не отвлёкся от своего важного дела, но это не помешало Томасу пройти, сесть за стол и, игнорируя вопрос матери, задать свой, такой волнующий:       — Я кого-нибудь терял? — мама Томаса удивилась, а отец оторвался от своих бумажек, глянул сначала на сына, а потом — как он думал, незаметно — переглянулся с женой. У последней на секунду промелькнуло беспокойство в глазах, но тут же исчезло. Однако Томас успел заметить это и переглядывание родителей — только не придал особого значения; сейчас он ждал ответа на свой вопрос.       — Милый, — неуверенно протянула мама, но потом взяла себя в руки, — тебе только пятнадцать. Кого ты мог потерять в столь юном возрасте? Даже твоя прабабушка ещё жива, — но шутка Томасу не зашла. Он нахмурился. Тогда откуда все эти имена? Воображение шалит?       — Ну, не знаю, — протянул Томас и пожал плечами, будто бы намекая, что, может, он чего-то не знает, — в детстве, например. Я его не помню почти, — родители снова обеспокоенно переглянулись, а Томас во второй раз не придал этому значения.       — Ну, ещё бы ты помнил, — берёт слово отец. — Человек осознанно начинает помнить себя по большей части в период, когда идёт в школу, становится чуть старше. А то, что было до этого времени, остаётся в памяти лишь яркими отпечатками. Вот ты же помнишь, что в пять лет поджёг ковёр в комнате? — Томас молча кивнул, а отец продолжил: — Это потому, что воспоминание было ярким и врезалось в память. И это всегда будет стоять у тебя перед глазами. А вот как ты рассказывал о важности и полезности арбуза в те же пять лет, ты помнишь? — тут Томас отрицательно машет головой. — Вот видишь, потому что это было не так важно именно для тебя. Так откуда же тебе помнить про своё детство, кроме как о тех сильных, волнующих событиях, которые отпечатались прочно у тебя в голове? — Томас на это молчит, но понимает, что отец прав: если бы произошло что-то важное, ужасное, потрясающее душу до глубины — и неважно, в каком возрасте — Томас бы точно это запомнил.       — Но если тебя действительно это беспокоит, — продолжил Альберт тем временем, — то в детстве ты никого не терял. Все твои друзья живы, здоровы, просто в какой-то момент ты перестал с ними общаться по определённым причинам.       Томас точно знал, что среди его друзей не было ни Чака, ни Алби. Тогда кто эти люди? Но, поняв, что больше родителям нечего добавить, Томас молча кивнул и вышел из кухни, ощущая на спине их обеспокоенный взгляд.       Вспоминая эту сцену сейчас, молодой человек снова возвращается к тем трём именам, которые когда-то были произнесены во сне невидимым, даже каким-то зловещим собеседником. И до сих пор в его жизни не появился ни один человек, который мог бы носить одно из имён.       Томас чувствовал себя странно: то имена снятся, то сны про море и остров, то он дёргается как ненормальный от разных слов и фраз, произнесённых близкими людьми, то видения перед глазами встают. Нет, тут точно что-то не то. Еще немного — и Томасу кажется, что он сойдёт с ума, так и не разгадав причину своих беспокойств. Может к врачу сходить? К психологу, например? «Ага, а лучше сразу к психиатру, и пусть он меня в лечебницу сдаст», — невесело подумал Томас, но тут от мыслей его отвлёк характерный звук, который издал живот. Желудок просил еды, и Томас решил, что ужин — это лучший способ отвлечься от ерунды.

***

      — В Тихой Гавани спокойно, не правда ли? — Томас слышит снова этот нежный шёпот у себя за спиной и дёргается от испуга, потому что его одиночный покой нарушили. Он также стоит по щиколотку в воде — и как только ноги не отмёрзли, стоять так каждую ночь! — и пытается повернуться, но в очередной раз ничего не выходит. Он слышит тихий смешок у себя за спиной, и вся эта ситуация его напрягает. — Ты всегда был любопытным, — продолжает между тем голос, — всегда хотел знать обо всём.       Парень замолкает, а Томас задумывается о том, что тот, кто стоит за его спиной, отлично знал о характере брюнета, а значит, они наверняка были близки.       — Тихая Гавань, значит? — переводит тему Томас. Это место ему очень знакомо, но только он не понимает, почему чувствует себя здесь как дома. — Что за интересное название? — Он ощущает, как его собеседник пожимает плечами, — ещё одно странное явление: человека не видит, но любое изменение в нём чувствует, как наяву.       — Не знаю, откуда оно появилось. Но в сравнении с остальным миром — оно сюда, как ни кстати, подходит, — отвечает голос всё так же тихо, но все слова были понятны и слышны, несмотря на лёгкий ветерок и шум волн.       — С остальным миром? — удивлённо спрашивает Томас. — А что с остальным миром? — собеседник усмехается и качает головой, говоря:       — Ты слишком многого хочешь услышать от меня. Только, Томми... — тут Томас снова дёргается, пытаясь обернуться, — потому что ему важно увидеть того, кто ласково называет его этим сокращённым именем. Просто жизненно необходимо встретиться с глазами другого человека, чтобы знать, что он тут не сходит с ума в одиночку, — и чуть не падает в море, однако его хватают за плечи, заставляя снова смотреть на горизонт. — Я не могу тебе ничего рассказать. Не стоит теребить старые раны, — голос всё так же продолжал шептать, только теперь Томас чувствовал опаляющее дыхание практически возле своего уха, а на плечах ощущал сильные руки, которые удерживали его. Значит, позади него действительно стоял человек, а не бестелесный голос.       — Я знаю тебя? — вдруг вырывается у Томаса, потому что, чёрт побери, этот человек, скрывающий себя и свой голос, кажется настолько знакомым, что он просто не может не спросить. Собеседник молчит, продолжая держать Томаса за плечи, и последнему эти прикосновения приятны. Брюнет ждёт ответа на свой вопрос, а невидимый человек не торопится раскрывать все карты. Потом Томас слышит, как голос снова зашептал:       — Ох, Томми... — это прозвучало с такой горечью, что Эдисон ощутил её у себя во рту и поморщился от неприятного вкуса. — Если бы я мог сказать, но только вот ты всё равно не вспомнишь. Будешь хмуриться, уверенный в том, что уже слышал моё имя где-то, но не вспомнишь. Поэтому — не вижу смысла.       — А вдруг вспомню, — Томас тоже зашептал, ему казалось, что это слишком интимный момент. Он чувствует, как собеседник отрицательно качает головой. — Но почему? — брюнет чуть повышает голос. Его бесит, что в собственном сне он не имеет права ничего узнавать, не может управлять своим телом, не может увидеть. — Скажи хотя бы что-нибудь своим настоящим голосом! Не шепчи.       — О, нет, это исключено, — голос ещё больше понижается. — Томми, это твой сон. И всё, что ты видишь и чувствуешь здесь, — всего лишь плод твоего воображения.       — Тогда какого чёрта я не могу управлять собой?! Почему ты удерживаешь меня, вместо того чтобы показать своё лицо? — Томас негодует. Ему не нравится, что он играет по чьим-то правилам, и уж точно он не верит, что это всё — плод его фантазии. Собеседник вздыхает: упрямства этому мальчишке не занимать.       — Ты же и так узнал о Вспышке? — Томас снова дёргается, но его фиксируют в одной позе. — Прекрати дёргаться. От этого хуже только тебе, — грозно, но в то же время не так строго шепчет голос. — Зачем тебе знать больше? Это вызывает только грустные воспоминания. А ты у нас, к сожалению, и так до конца не всё забыл, хоть и не понимаешь, что с тобой происходит.       — О чём ты говоришь, чёрт возьми? — не выдерживает Томас, со всей силы стряхивает со своих плеч чужие, но такие приятные руки — и… падает в море.       — Ну вот, я же говорил: сделал только себе хуже. Ты такой упрямый, Томми.       Юноша выныривает из сна, и последнее, что он помнит, — это тёплый, заливистый смех. Его плечи до сих пор горят от прикосновений.