Быть может, всё лучшее там — впереди

      — Эй, Томас, лови! — кричит Билли и кидает мяч парню, который реагирует в последнюю секунду, чуть не выронив из рук подачу. — Да что с тобой? — восклицает он. — Соберись, давай. До матча чуть меньше двух недель, а ты как овощ! — Голос Билли стал слишком суров для его обычного, разгильдяйского образа, но чернокожий был капитаном команды, а спорить с ним — себе дороже.       Они отпросились с последних трёх уроков, чтобы подготовиться к важному матчу, который должен был состояться между школами через пару недель. День выдался солнечным, на поле не осталось и следа снега, и ничто не мешало играть в футбол на свежем воздухе. Парни бегали, разминались, кидали друг другу мячи, но к полноценной тренировке приступать пока не спешили.       Томас во всей этой командной цепочке был на стороне нападения. И частенько его вспыльчивость и жажда победы приносили команде высокие очки. Он отлично, а самое главное — быстро бегал. Его даже хотели переманить в бегуны на длинные дистанции, но брюнет от этого предложения вежливо отказался. Дело в том, что при длительном беге с ним происходила странность.       Однажды Томас попытался пробежать длинную дистанцию — просто для себя, — но внезапно оказался совершенно в другом месте. Воображение перенесло его на площадку, вокруг которой возвышались бетонные стены, покрытые плющом, а сам Томас бежал, не останавливаясь. Это видение длилось меньше минуты, но юноша успел перепугаться не на шутку — и, в очередной раз моргнув, отгоняя это наваждение, он снова оказался на обычной асфальтированной беговой дорожке. Парень тогда списал всё на слишком жаркую погоду и палящее солнце, особенно беспощадное к его чёрной макушке. Однако теперь, в свете последних странных событий в своей жизни, брюнет отнёс бы эту ситуацию к аномальным явлениям, которые атакуют его с каждым днём всё больше и больше. А рассказывать кому-то о своих "глюках" в голове было по-настоящему страшно.       — Всё в порядке, Билли, сейчас разомнусь, — отвечает ему Томас так громко, насколько это возможно, потому что капитан стоит довольно далеко. Но, несмотря на гул, Билли его услышал и кивнул — мол, принял ответ.       На самом деле Томас знал только, как размять своё тело, но никак не голову. Вот уж что точно не дает ему покоя — так это его мозг, воспалённый мозг, который издевается над своим хозяином как может. А ещё Томас не высыпается. После таких красочных снов парень не может снова заснуть. И неважно, во сколько он просыпается — посреди ночи или ближе к рассвету — больше глаза его не смыкаются, а утром он клюёт носом, потому что не выспался.       Словно дорога в один и тот же сон ему заказана, а других сновидений нынче больше не существует. Конечно, ему и раньше бредни снились, но в последнее время — только море, горизонт и этот чёртов голос, который Томас помнит. Однозначно, помнит. И это «Томми» теплом разливается по всему телу. Такое знакомое и родное…       — Блять! Эдисон! Ты меня слышишь? Земля вызывает Юпитер! Заебал впадать в трансы свои. — Тут Томас осознаёт, что его кто-то трясёт за плечо, а перед глазами появляется лицо Билли. И тут вновь происходит нечто странное: брюнет снова видит тот чужой взгляд, который уже был у Билли пару дней назад на уроке ботаники. — Прекрати бежать, Томас. Ты уже ничего не изменишь. И не возвращайся в Тихую Гавань. — От этих слов и голоса по телу пробегает табун мурашек, а глаза распахиваются так широко, что кажется — сейчас вообще выпадут из орбит.       — Что? Откуда ты знаешь про Тихую Гавань? — хрипит он, внезапно ощущая нехватку воздуха. Билли хмурится, отпуская плечо Томаса; его взгляд снова становится обычным.       — Тихая Гавань? Какая ещё Гавань? Ты что несёшь? Я спрашивал, слышал ли ты последнюю новость? А ты стоишь как вкопанный, с мячом в руке, в одну точку смотришь и не реагируешь. Знаешь, со стороны выглядело жутко.       Томас тупо хлопает глазами. Ему же не могло послышаться второй раз? Не могло же! Но Билли и так смотрит на него с подозрением, может, лучше ничего не уточнять?       — Какую новость? — спрашивает он, избегая лишних тем.       — Нет, ну ты точно что-то куришь! Хоть бы поделился, — с притворной обидой произнёс Билли. — Пятый лицей расформировывают. Половина учеников к нам переходит.       Томас смотрит на него с недоверием. Пятый лицей расформировывают? Да быть такого не может! Такое престижное заведение, что хрен туда попадёшь просто так, и вдруг закрывается? Билли замечает сомнение в его взгляде и поясняет:       — Говорят, что там на взятке кого-то поймали, завели расследование — половина оценок липа полная. Многие давали деньги за отличный семестр. А хороших детишек можно по головам пересчитать. Вот и решили прикрыть эту конторку. Тех, кто взятки давал, — под особый контроль в другие школы, а хороших — к нам. Интересно, девчонки там симпатичные есть? — мечтательно вздохнул Билли.       Томас задумался: новые лица в школе, а, возможно, и в классе. Тяжело, наверно, новичкам — за столько лет привыкнуть к одним лицам, а потом всё так резко меняется. Все чужие, незнакомые, друзей среди них нет. Хорошо, если человек разговорчивый, быстро может подружиться, а если замкнутый? Трудно таким будет. Но брюнет надеялся, что если в их класс и придёт кто-то новенький, он обязательно с ним подружится — чтобы тот не чувствовал себя одиноким.       Томас всегда отличался дружелюбием и добротой. Он никогда не бросал людей в трудную минуту — всех выручал и спасал, вытаскивал из переделок. Откуда в нём была эта самоотверженность, он не знал. Просто однажды понял, что по-другому и поступить не может. Или же это связано с далёким чувством потери, которое всегда было рядом. Иногда казалось, что Томас не успел спасти кого-то в своё время, и может, помогая другим, пусть даже и в мелочах, он сможет искупить вину... Хотя какую вину, а главное — перед кем?       — Тебе что, своих девчонок мало? — усмехается Эдисон на последнюю реплику друга. Однако Билли пожимает плечами и, задорно улыбаясь, отвечает:       — Когда их станет вдвое больше — это будет прекрасно! Может, и ты себе кого-нибудь в пассии выберешь. А то ходишь один, как затворник, — Томас на это заявление только закатил глаза, пряча улыбку, а Билли расценил его реакцию по-своему: — Ну, на крайний случай, парни там тоже есть, — и, уже смеясь в открытую, подмигнул брюнету, а потом развернулся и удалился по направлению к команде защиты; пора начинать тренировку.       — Придурок, — шепчет Томас, но из головы никак не выходит чужой взгляд и слова про Тихую Гавань.

***

      — Итак, мы снова здесь, — кажется, всё уже стало настолько привычным, что Томас больше не вздрагивает от шёпота за своей спиной, не дёргается всем телом в надежде повернуться, а послушно стоит, глядя перед собой, кидая мелкие камушки по воде и считая «блинчики», которые от них остаются. Откуда они появились? Ну, это ведь сон Томаса, в конце концов.       Брюнет вздыхает, но ни говорить, ни спрашивать не хочет. Всё равно не ответят. Хотя чувствует, как его напарник по сну хмурится и явно пытается что-то сказать.       — Обиделся? — просто гениальный вопрос, на который Томас закатывает глаза. Может, и обиделся. Сон его, а управляют им все, кроме него самого. Повернуться посмотреть — нельзя, что-то спросить и узнать — тоже. Смысл тогда продолжать диалог? Томас упорно молчит, как и его собеседник. Становится холоднее. Очевидно, погода в этом сне зависит от настроения его владельца. И чем оно суровее, тем сильнее холод. Того и гляди, ураган в море появится.       — Томми, — ласково тянет шёпот, — прекрати вести себя, как малое дитя. Есть вещи, о которых знать не положено, и…       — Надоело! — резко выкрикивает Томас, однако повернуться даже не пытается. — Мне надоело, что я о чём-то не могу знать. Хотя ты сам сказал, что всё это, — он обводит рукой расстилающееся перед ним синеватое море, — плод моего воображения. Как и ты, видимо. Только почему-то я не могу управлять своей же фантазией! — Томас не сдерживается: он кричит, потому что всё напряжение, что копилось эти несколько дней, сейчас выходит наружу. Ветер усиливается.       — Томми, успокойся! — голос собеседника становится чуть громче, но не выходит за рамки шёпота. — Ты сейчас всю Тихую Гавань разрушишь своей злостью.       — Да не собираюсь я успокаиваться! Я с ума схожу, а ты, кто бы ты ни был, говоришь мне успокоиться! Хотя мне даже сказали, чтобы я сюда не возвращался! — Томас почти выплёвывает эти слова, сразу вспоминая странного Билли. Он ощущает удивление своего собеседника.       — Кто тебе это сказал? — спрашивает он.       Томас трёт переносицу, неуверенный в том, что стоит рассказывать. Откуда бы этому человеку знать Билли?       — Мой друг. Его зовут Билли. Он... — Томас вздыхает, а невидимый собеседник терпеливо ждёт продолжения. — Он пару раз был странным. Становился не собой, что ли. Взгляд менялся. На меня смотрел не Билли, а другой человек. И говорил странные вещи, а сегодня вот... упомянул Тихую Гавань. Откуда бы ему знать об этом месте из моего сна?! — Томас замолчал, а его невидимый собеседник не торопился с ответом. Минут пять, если не больше, они провели в тишине, нарушаемой только кидаемыми камнями в море. У Томаса полные карманы были ими забиты. И все плоские, чтобы «блинчики» получались лучше.       — Мой тебе совет, — наконец подал голос шёпот, — не обращай на это внимание. Просто кое-кто решил пошутить.       — Что? — возмущению Томаса не было предела. — Кто так шутит? Да и что значит — пошутить? Откуда Билли может знать?       — Ну, есть один человек... видимо, он неосознанно это делает и… — но тут голос снова перебивают:       — Кто? Скажи мне, кто он! — Злость Томаса всё ещё набирала обороты, и где-то вдали над морем образовалась небольшая воронка. Брюнет не придал ей значения, а вот его собеседника она, похоже, настораживает.       — Извини, Томми, — опять это уменьшительно-ласкательное прозвище, которое заставляет Томаса блаженно прикрывать глаза и немного успокаиваться, — но я не могу ничего тебе сказать, — Эдисон тут же открывает свои карие глаза, наполненные злостью. Воронка становится больше, образуя ураган, который, если бы Томас захотел, двинулся бы на остров. Небо затягивается серым цветом — как отражение его внутреннего состояния. Ещё немного — и парень сможет даже дождь вызвать, шаман хренов.       Внутри всё кипит от ярости, от осознания того, что он даже сбежать отсюда не может — всё время возвращается в это безнадёжное, но такое родное место. Понять бы только, почему оно таковым является; почему этот человек сзади тоже кажется ему родным, забытым, стёртым из памяти, но при этом каждая частичка Томаса твердит ему, что он тот, кто всегда нужен рядом. Какое-то противоречие. Брюнету всегда не хватало того, кого он никогда не встречал?       Вдруг ему на плечи кладут руки, и это прикосновение так же приятно, как и в прошлый раз. Неожиданно руки начинают массировать напряжённые плечи — Томас даже не заметил, что всё это время простоял, как каменное изваяние, — и потихоньку мышцы расслабляются под уверенными, плавными движениями. Ветер утихает, воронка в море пропадает, но небо по-прежнему затянуто серыми тучами. Один массаж проблему не решит.       — Пожалуйста, — неожиданно спокойно шепчет Томас, — скажи, хотя бы, кто ты. Я ведь чувствую… — но что он чувствует? Что Томас скажет? Чувствует, что такое нужное для спокойствия лекарство стоит, почти обнимая его? Что то ощущение потери растворяется каждый раз, стоит только Томасу услышать этот шёпот? Он не уверен, что это именно те слова, которые надо произносить, однако продолжает: — Я чувствую, что знаю тебя, что знал раньше. И не говори мне, что это моё воображение. Такими реалистичными сны не бывают. — Массаж прекращается, но руки по-прежнему лежат поверх плеч, и их хозяин не спешит их убирать. Кажется, ему самому это необходимо, как воздух. Собеседник Томаса еле слышно вздыхает, будто бы борясь со своими мыслями.       — Да, ты прав, — произносит голос, и брюнету на секунду кажется, что там появилась интонация реальной речи, — всё это не совсем твоя фантазия. Это некое хранилище в твоей памяти, в которое ты возвращаешься снова и снова. Ты вроде бы узнаёшь это место, но не понимаешь, при каких обстоятельствах оно стало тебе домом. Так же и со мной... — собеседник на секунду замолкает, а Томас пытается переварить услышанное. То есть, он здесь когда-то бывал, даже, возможно, жил, но всё это было в какой-то другой жизни?       — Так же и со мной, — повторяет голос, не переступая планку выше шёпота, — тебе кажется, что ты знаешь меня, но скажи я тебе сейчас своё имя или заговори своим настоящим голосом, — ты всё равно не поймёшь, кто перед тобой, хотя, если быть точнее, позади тебя. Я просто живу в твоём хранилище, Томми, как приятное воспоминание.       — То есть, тебя не существует на самом деле? — Томасу вдруг становится страшно. А вдруг он давно слетел с катушек?       — Не знаю, — собеседник пожимает плечами. — Может, в твоём настоящем я где-то и нахожусь, но не думаю, что в том образе, в каком ты видишь меня сейчас. — Томасу до жути хотелось посмотреть на него. — А тут я просто живу и жду тебя каждый раз, чтобы просто побыть немного вместе. — Эдисон смутился от такого откровения, хотя сам же просил хоть что-нибудь рассказать. Этот парень, говорил о них с Томасом так, будто бы в прошлом они были парой, которую что-то разлучило. И брюнет был готов в это поверить — ведь ему ещё ни с кем не было так хорошо. Пусть он даже и не видит своего… чёрт, да как же его зовут?       — Скажи своё имя, — просит Томас, — пусть я и не вспомню, но хотя бы буду знать, с кем я говорю каждую ночь. Пожалуйста, — брюнет готов умолять, потому что для него это было чертовски важно.       Взвешивая все за и против, собеседник кивнул, видимо, сам себе:       — Ладно, Томми, твоя взяла. Меня зовут… — тут Томас слышит отдалённый звон спокойной мелодии, и внутри него раздаётся крик отчаяния. Открыв глаза, он понимает, что это был первый раз за долгое время, когда он проспал до самого будильника.

***

      — Ты сегодня бодрее, чем в последние дни, — произносит Мартин, как только встречает Томаса возле школы.       — Просто наконец-то выспался, — с лёгкой улыбкой отвечает брюнет, обращая внимание на небольшую группу школьников, стоящих неподалёку от входа и что-то обсуждающих. Однако ни одно лицо не кажется ему знакомым. Значит, «не местные».       — Это новенькие, — говорит Мартин, заметив, куда обращён взгляд его друга.       — Уже прибыли? — удивился Томас. Ещё вчера он узнал о расформировании лицея, а уже сегодня пожаловали новые лица.       — Ну, а чему ты удивляешься? Учиться-то надо дальше, — Мартин пожимает плечами. — Пошли побыстрее, а то опоздаем, — он хватает Томаса за плечо и тянет его в здание. Брюнет послушно следует за ним, но всем нутром чувствует, что кто-то на него смотрит.       Через пять минут они уже сидят за партами и спорят с Билли о том, какую кричалку лучше оставить на предстоящий матч, а ещё через десять минут звенит звонок. Только вот учителя всё нет, а Томас вдруг начинает нервничать. Его не покидает ощущение, что сейчас произойдёт нечто важное — что-то, что перевернёт всю его дальнейшую жизнь. Хотя... что может случиться на обычном уроке математики?       Пока весь класс гудит, Томас напряжённо всматривается в окно, вспоминая свой прерванный сон. Еще немного — и он бы узнал имя таинственного человека, с которым он проводит каждую ночь. Но нет, чёртову утру пришлось завладеть своими правами и забрать его из того места. И Томас не знал, что злит его больше: что они так медлили с этим разговором или то, что он не переставил будильник на позже, хотя накануне вечером так хотел это сделать.       Гул прекратился, а сам Томас даже не сразу заметил, что все встали, приветствуя учителя. К реальности его вернул толчок в бок от Мартина. Томас быстро сориентировался и тоже встал со стула за парту. И только сейчас он заметил, что рядом с преподавателем стоит худощавый парень в тёмно-синем костюме, подчёркивающем его фигуру, и белой рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами; лица его почти не было видно — обзор заслонял впереди стоящий Билли-шкаф.       Коричневая лямка рюкзака небрежно переброшена через одно плечо, другая свисает позади. Одна рука парня была спрятана в карман, другая же просто болталась в воздухе. По тому, как юноша сжимал и разжимал свободную руку в кулак, — было видно, что он немного нервничает. Это движение Томасу показалось смутно знакомым. И, когда Билли слегка отодвинулся в сторону, брюнету наконец открылся вид на лицо парня; дыхание тут же перехватило, и казалось, что в помещении пропал воздух. Чуть наклонив голову вбок, на него смотрел блондин с карими глазами. В его взгляде плескалось любопытство... и ещё что-то, чего Томас не может распознать. Он не в силах отвести глаз, что-то в молодом человеке притягивало его. «Почему мне кажется, что я его знаю?» — бился в голове навязчивый вопрос. Ладони вдруг вспотели, а в животе всё сжалось в тугой узел, не дававший здраво мыслить. «Неужели оно...» — промелькнуло в голове Томаса, а блондин тем временем продолжал неотрывно смотреть на Эдисона. Казалось, никто этого не замечал, пока учитель не взял слово:       — Ребята, знакомьтесь, это наш новый ученик. Ньют Сангстер. Прошу любить и жаловать.       Томасу показалось, что его ударили по голове.