Быть может, всё лучшее там — впереди

      — Пасуй сюда, Томас, я открыт, — Томас повернул голову в сторону звука и, сквозь шлем, увидел, как его одноклассник Чарльз машет ему руками, сигнализируя, что у него есть доступ. Его тут же сбивают с ног. Томас закатывает глаза: этот идиот снова нарушил правила.       — Чарльз, блять! — Билли кричит через весь спортзал и свистком останавливает игру. Все тут же прекращают движение и смотрят на злого капитана команды. — Сколько раз тебе повторять, что мы не кричим на поле во всё горло, что открыты для паса! — Ноздри Билли немного раздуваются от злости — он, честное слово, устал гавкать, как собака, одно и то же из раза в раз.       Чарльз снимает свой шлем; волосы его намокли, а чёлка прилипла ко лбу, выглядя слишком прилизанной — как у мужика, который в сорок лет до сих пор живёт с мамой.       — Мы же не на настоящей игре, — возмущается Чарльз, считая, что на него орут несправедливо.       — Здесь всё по-настоящему! — повышает голос Билли. — Нет разницы между тренировками и матчем. Все должны выкладываться на полную и играть по тем правилам, которые установлены, чтобы оттачивать навыки. И, если надо кричать слово "шнурок", вместо "я открыт", — то будьте, блять, добры это делать! — под конец интонация Билли становится относительно спокойной, а сам он выдыхает: — Продолжаем, — свисток разносится по всему спортзалу, и парни снова приходят в движение.       На улице сегодня не на шутку разыгралась метель, хотя утром ничего не предвещало такой резкой смены погоды. Всё поле засыпало снежным комом. А ведь Томас только недавно задумывался о приближающейся весне. Ага, как же — помечтать, да и только. Поэтому тренировку пришлось перенести в спортзал — благо, его размер позволял огромной команде бегать, практически не сталкиваясь друг с другом из-за тесноты. Билли снова отпросил их с последних уроков, чему Томас был несказанно рад. В первую очередь из-за Ньюта, который не давал брюнету ни на чём сосредоточиться.       Нет, блондин не мешал ему физически, даже не разговаривал с ним после их встречи и непонятного диалога в уборной, но одно его присутствие заставляло Томаса нервничать. А ещё эти странные взгляды, которые Эдисон продолжал ловить на двух переменах, пока не сбежал на тренировку. Такое чувство, что глаза Ньюта просто приклеились к Томасу, и от этого становилось неловко. Сангстер в школе только первый день, а Томас уже не знал, как вести себя с ним. Делать вид, что не замечает этого пристального разглядывания? Спросить напрямую, что происходит? А может, и вовсе не поднимать эту тему? Может, Томас просто кого-то ему напоминает, и поэтому новичок не может перестать смотреть в его сторону? Но самое забавное то, что Томас делал то же самое. Тоже смотрел. Пусть и украдкой, пусть и на сидящий впереди затылок, но смотрел же. И вот с чего бы вдруг? Однозначно — было приятно. Внешность Ньюта казалась очень тёплой и живой, что хотелось разглядывать её под разными углами. Наверно, он и правда сходил с ума от одного только вида парня, и это уже должно было стать первым тревожным звоночком относительно жизненной позиции Томаса в любовной сфере. Ведь он так и не понял, за какую "команду" играет. Одно брюнет знал точно — внешне Ньют ему очень понравился. Только вот... как человек? Или всё-таки не только?       В этот момент подросток получает мячом по голове, да так ощутимо, что даже шлем не спасает его от удара.       — Господи, Томас, прости! — к Эдисону уже бежит защитник команды — Алекс. — Хотел кинуть Заку, а тут ты из ниоткуда появился.       Томас снял шлем, потирая ушибленное место. "Наверно, шишка небольшая появится", — думает он. Сегодня точно не его день: сначала бок повредил, теперь вот в голову прилетело. Вернётся домой как побитый. И что только в этой школе с детьми делают.       — Всё в порядке, — слегка улыбается Томас, понимая, что, скорее всего, придётся досматривать тренировку со скамейки: голова начинала болеть. К ребятам тут же подходит Билли и взволновано интересуется, что тут произошло, видя, как его друг потирает голову и слегка морщится. Алекс снимает шлем, чтобы его слова было лучше слышно:        — Подбил Томаса случайно, — начал оправдываться он и снова кинул извиняющийся взгляд в сторону брюнета. Томас ему ободряюще улыбнулся, совсем не держа злость. Ну, с кем не бывает? На тренировках и похуже ситуации происходили.       — Сильно болит? — заботливо спрашивает Билли, и Томас усмехается. Ему приятно, что гроза команды — его друг — так трепетно интересуется его самочувствием.       — Не сильно, но ощутимо. Боюсь, что сегодня я закончу тренировку на скамейке, — виновато пожимает плечами Томас. Не то чтобы его не устраивал такой исход. Он, честно говоря, уже изрядно вымотался. Ребята торчали здесь добрых три часа, что намного дольше, чем длились те самые уроки, с которых они отпросились.       — Мы всё равно уже скоро заканчиваем, — говорит Билли, — так что можешь идти переодеваться и домой. Хватит с тебя впечатлений на сегодня. Алекс, а ты продолжай играть, чего встал? — защитник команды похлопал Томаса по плечу, надел шлем обратно и побежал в сторону своей линии.       — Хватит впечатлений? — интересуется брюнет, как только Алекс пропадает из зоны слышимости. — Это ты о чём сейчас?       Билли хмыкает и с лёгкой насмешкой в голосе отвечает:       — О тебе и новичке нашем. Думаешь, я не заметил, как вы пялитесь друг на друга? Колись, ты был знаком с ним раньше?       — Что? — Томас искренне удивлён. С чего Билли вдруг решил, что они знакомы? Он же сам был свидетелем их первого разговора. — Ты же видел, как мы познакомились на математике, — озвучил Томас свою же мысль вслух.       — Знаю. Просто вы… — Билли почесал затылок, как будто ему неловко было продолжать, но, тем не менее, фразу он закончил: — Просто вы смотрели друг на друга так, будто сто лет знакомы. Не было какой-то неловкости что ли. По крайней мере, со стороны Ньюта так точно. Он вообще от тебя взгляд практически не отводил.       Значит, Томас не один это заметил. Значит, ему не показалось. Это должно было облегчить душу, но почему-то легче не стало.       — Не знаю, Билли... Мне кажется, что я его когда-то видел, но не могу вспомнить где и при каких обстоятельствах, — Томас снова потирает голову, отводя взгляд в сторону. Когда он снова смотрит на друга — вздрагивает до такой степени, что сердце пускается вскачь. Перед ним снова стоит не Билли. Глаза ясные, смотрят строго, озорного блеска там и не наблюдается.       — Кт… — Томас заикается, но берёт себя в руки, потому что обязан узнать, — Кто ты? — голос дрожит, и брюнет со страхом внутри вглядывается в чужие глаза.       — Ты обязательно вспомнишь. — Даже голос изменился. Томас открывает рот, пытаясь спросить ещё что-нибудь, но тут же всё прекращается. Билли моргает, взгляд его становится привычным. И Томасу остаётся только гадать: понимает ли его друг, что с ним происходит или нет?       — Ладно, чего встал, — Билли снова ухмыляется, как будто и не был другим человеком пару минут назад, — иди домой, лечи свою голову. До завтра, Томас, — он хлопает брюнета по плечу, разворачивается и свистит в свисток, подзывая кого-то к себе. Эдисону остаётся лишь смотреть вслед удаляющейся спине друга.       «Ты обязательно вспомнишь», — в голове Томаса звучит эта фраза всё то время, что он собирается домой. Вот только что он должен вспомнить?

***

      — Мам, пап, я дома! — кричит Томас, открывая дверь и впуская в дом холодный ветер и немного снега. Метель не прекращалась ни на секунду и за несколько часов намела немаленькие сугробы. Хоть бы транспорт завтра ходил.       — Ты сегодня поздно, — сказала мама Томаса, встречая сына в прихожей. — Ох, кошмар... Снег так и не перестал идти? — подросток посмотрел на маму, которая была одета в тёплый махровый халат ниже колен, и позавидовал ей, потому что сам брюнет выглядел как снеговик. Рюкзак забился снегом между молниями и выемками, образовавшимися при ходьбе; шапка была вся белая — в снежинках, которые уже начали таять в тепле и впитываться в ткань, от чего та быстро намокала; в капюшоне тоже был снег, и Томас ощущал, как он медленно пробирается под одежду. Не допуская, чтобы из капюшона потом лилась вода, брюнет скидывает куртку и протягивает её маме со словами:       — Повесь её, пожалуйста, на сушилку, пусть стекает. — Сушилкой он называл несколько вешалок, висящих на верёвке, протянутой на тёплом, отапливаемом балконе.       — Ты голоден? — кричит мама с балкона.       — Есть немного, — отвечает ей Томас и заходит на кухню, где видит отца, который слушает новости по телевизору.       — Привет, пап, — бросает подросток, а сам подходит к кастрюлям, стоящим на плите, пытаясь определить, в какой из них его сегодняшний ужин. Но на помощь быстро приходит мама, выпроваживая сына для начала вымыть руки и переодеться — и лишь затем садиться за стол.       Спустя десять минут Томас возвращается в домашней одежде в компанию родителей на кухню, где за столом его уже ждёт горячий ароматный грибной суп. В животе урчит — только сейчас он понимает, насколько сегодняшний день его вымотал.       — Как в школе дела? — спрашивает миссис Эдисон, как только её сын садится в уголок дивана.       — Ну... — Томас отламывает небольшой кусок от свежего чёрного хлеба и кидает его к себе в рот, — у нас новенькие. Из того лицея, что расформировали. Даже к нам в класс один пришёл, — Томас взял ложку и зачерпнул в неё супа. Поднеся столовый прибор ко рту, он даже на секунду зажмурился от вкусного запаха, который исходил от его ужина — да, мама, определённо умеет готовить.       — Да? И как зовут? — интересуется Мирта. Томас прожёвывает грибы и отвечает:       — Ньют.       Тут отец резко роняет пульт из рук, а Мирта вдруг с беспокойством переводит взгляд с мужа на сына.       — Ньют? — как-то даже взволнованно переспрашивает она. Томас хмурится. Что за странная реакция у его родителей?       — Да, Ньют, — отвечает брюнет, — а что такое? — он прищуривается, пытаясь уловить любое изменение в выражении лица его матери, но та слишком быстро берёт себя в руки. Покачав головой, она отвечает:       — Да, ничего. Имя интересное такое, не встречала ещё ни разу.       Томас ей не поверил, но вида не подал. Может, у неё был когда-то близкий знакомый с именем Ньют? Все мы знаем, как может реагировать человек, услышав до боли знакомое имя, — и неважно, кто его носит, ведь само по себе оно врезается в память на всю жизнь.       Они перекинулись ещё парой незначительных фраз, и всё остальное время Томас доедал ужин под звуки телевизора, где в очередной раз показывали научную фантастику, которую так сильно любил его отец. Ни дня не пропускал, лишь бы посмотреть, о какой новой находке сообщат учёные и как она повлияет на будущее человечества.       Томас расправился с супом, почувствовал удовлетворение от сытости и понял, что теперь его клонит в сон. Но спать ещё рано, да и домашнее задание на завтра само себя не сделает. Подавив зевоту, он благодарит за ужин и уходит в свою комнату — не замечая, как отец выключает телевизор и с тяжёлым взглядом смотрит на свою жену, которая явно не находит себе места от волнения.       — Ты же не думаешь, что… — начала она, но Альберт её перебил:       — Нет, Мирта, не думаю. Мир не ограничивается одним Ньютом. И Томас всё равно ничего не помнит. Если бы вспомнил — посыпались бы вопросы. И в первую очередь на нас с тобой.       Мирта вздыхает, а Альберт берёт её за руку.       — Врач сказал, что это когда-нибудь вернётся. Лекарство не вечно. Оно блокирует воспоминания только на время. И когда они настигнут его снова — никто не знает. Может, ему будет уже за сорок, а может это случится завтра.        — Не говори так, — всплеснула руками Мирта, волнуясь ещё больше. — Я не хочу смотреть, как он снова будет страдать. Я и так натерпелась за то время… — она вздрагивает, вспоминая те ночи без сна, когда Томасу было совсем худо. — А теперь в его жизни появляется Ньют. Думаешь, совпадение?       — Я не думаю, что это Ньют из его снов. Таких совпадений не бывает, Мирта. Того мальчика, которого Томас пытался спасти каждую ночь, — нет в живых, как я понимаю. Этот кошмар просто преследует его.       — И в той жизни, и в этой. Я не хочу, чтобы он это вспоминал. О том, как много лет назад кричал имя мальчика, возможно, своего друга, плакал, не просыпаясь, просил спасти его и не забирать. Это жуткое зрелище. А самое страшное, Альберт, что ни один врач не смог сказать точно, что с ним. Все ссылались на сильное потрясение, принесённое из прошлой жизни. Прошлой жизни, Альберт! Я никогда не верила в эту чушь! — Слишком эмоциональная речь получилась у Мирты. Её муж только тяжело вздохнул, в корне не соглашаясь с женщиной, сидящей рядом. У него имелось на этот счет своё, непоколебимое мнение.       — Жизнь — самая большая загадка для человека. И мы не знаем, какие таинства она в себе несёт. Обратных доказательств того, что других жизней не существует, — нет. И чтобы ты ни говорила, я верю словам того доктора. Наш Томас живёт на две жизни. И придёт время, когда он вспомнит всё. Хочешь ты этого или нет.       Мирта прячет лицо в ладонях, кажется, даже всхлипывает. Ей страшно, что её единственный ребенок может оказаться на грани безумия.

***

      В Тихой Гавани на удивление спокойно и свежо. Нет серого, тёмного неба, не поднимается сильный ветер. Солнце ещё не село за горизонт, и волны поблёскивают в лучах, переливаясь на поверхности воды.       В этот раз Томас стоит почти у самого берега, но по-прежнему его ноги омывает морская вода. Одет он так же, как и в предыдущие разы: грязноватая голубая футболка и потрёпанные, обрезанные до колен штаны из ткани, которую Томас был не в силах определить. Руки его были засунуты в пустые карманы, а сам он неотрывно смотрел в сторону. Он ждал. Ждал таинственный шёпот, который будет стоять позади него и рассказывать очередную сказку про запреты. На самом деле Томас хочет напомнить ему о последнем разговоре, когда обещанное имя повисло в воздухе, не будучи услышанным.       Но проходит довольно много времени, а за спиной брюнета никто не спешит появляться. Вокруг подозрительно тихо: нет привычного потрескивания костра, чужого смеха, разговоров и игры на гитаре. Обычно это первое, что он слышит, попадая в своё хранилище. А сегодня всё изменилось, и Томас начинает переживать. Тишина пугает.       Он ждёт ещё немного, но ничего не меняется. Голос не приходит, а вокруг по-прежнему ни шума. Томас помнит о том, что в этом сне нельзя поворачиваться, ему позволено только смотреть на море, не понимая, что происходит там, за его спиной. Но сейчас брюнет ощущает, что его тело начало слушаться — вертя корпусом вправо и влево, он не встречает никакого сопротивления. Понимая, что шанс может быть единственным, Томас делает крутой разворот. В глазах искры сыпятся от такого резкого движения, но они тут же меркнут, когда юноша поднимает голову. Глаза и рот раскрываются в немом удивлении.       Перед ним расстилается настоящий городок, который берёт своё начало на пляже и уходит далеко вверх. Среди густых пальм видно небольшое высотное здание, похожее на жилой дом; вдоль берега поставлены палатки, образуя своеобразный лагерь для любителей жить возле моря. Чуть дальше Томас может увидеть протоптанные тропинки, уходящие с пляжа в разных направлениях, — а рядом с ними прибиты столбы с указателями. Эдисон не верит своим глазам и даже трёт их, но нет, — всё, что перед ним, — это не мираж, а самый настоящий городок. Только вот жителей нет, один только Томас на этом странном острове. А остров ли это вообще?       Брюнет, как заворожённый, делает шаг вперёд и, не встречая никакого сопротивления в своём теле, уже увереннее начинает идти в сторону импровизированного палаточного лагеря. Он осматривает всё вокруг: длинные столы, на которых стоят большие плетёные тарелки с фруктами; на таких же длинных скамейках, расставленных вдоль стола, лежат чужие вещи. Среди них — и предметы одежды, и книги, и просто какие-то безделушки. Такое чувство, что все, кто тут был, обедали, а потом разом куда-то кинулись, побросав все свои вещи на месте. Томас подходит ближе и проводит кончиками пальцев по деревянному столу, чувствуя, что тоже был причастен к этому месту. Его глаза смотрят по сторонам, пытаясь уловить хоть какое-нибудь движение, но всё тщетно: вокруг действительно ни единой живой души. Куда же делся его знакомый, да и все остальные?       Томас смотрит вперёд и видит несколько гамаков, натянутых от одного ствола пальмы к другому. Видимо, тут было своеобразное место отдыха. Однако дальше по тропинкам он идти не решается — мало ли что может поджидать его в глубине острова.       Пройдя чуть дальше лагеря, Томас натыкается на одноэтажное деревянное здание. Ноги сами несут его туда. Как только брюнет открывает дверь, которая немного скрипит, он видит небольшой коридорчик, а по обе стороны — несколько дверей. Что это? Своеобразная гостиница или больница? Открывая первую попавшуюся дверь, Томас заходит внутрь. Внутри — небольшой письменный стол и одноместная деревянная кровать.       Оглянувшись вокруг, он замечает на стенах рисунки. Самые разные — не привязанные к какой-либо теме, а просто нарисованные от души. Томаса бросает в жар. Он точно уже был когда-то здесь. Он уверен, что уже видел эти рисунки. "Где? Где? Вспоминай, ну!" — лихорадочно думает он, но главная мысль от него всё равно ускользает. Юноша ещё с минуту стоит в этом помещении, но не находит ничего такого, что могло бы помочь ему вспомнить. "Попробуем в другом месте", — решает Томас и спешит выйти обратно к берегу.       На берегу ничего не изменилось, никто не появился, но теперь Томас замечает чуть дальше от лагеря, вдоль береговой линии, каменную глыбу и спешит к ней. Он чуть ли не бежит, чувствуя, как между пальцев зарывается тёплый песок. Чем ближе брюнет подходит, тем сильнее нарастает его волнение. Кажется, что он сейчас разгадает одну из тайн человечества, но на самом деле ему хочется разгадать хотя бы одну из своих тайн.       Камень достаточно большой. Как он тут оказался? Вокруг него стоит своеобразная ограда, и Томасу кажется, что это памятник. И он не ошибается в своих предположениях, когда подходит совсем близко и видит высеченные имена на твёрдой поверхности. Брюнет хмурится: имён слишком много. Кто все эти люди, которые погибли?       Он начинает вчитываться: Альфред, Черри, Лейла, Милана, Гарри, Тимас, Тереза, — на последнем имени Томас ещё сильнее хмурится, между бровей пролегает глубокая складка — это имя тоже вызывает в нём отголосок чего-то знакомого, но он уверен: среди его окружения не было ни одной Терезы. А потом юноша выхватывает уже более знакомые имена: Алби, Чак, Уинстон. "Так вот откуда источник. Они все отсюда — из моего хранилища. Значит, я когда-то знал их", — соображает Томас. Ему вдруг становится невыносимо грустно: раз эти имена высечены тут — значит, их больше нет в живых? Как они умерли? Что с ними случилось? И чем больше вопросов всплывало в голове, тем меньше Томас понимал всю суть происходящего. Голова уже пошла кругом, но Томас не останавливался. Он обошёл камень вокруг, ведя при этом пальцами по его поверхности, стараясь хотя бы на секунду почувствовать энергию от написанных имен. Но в душе — лишь лёгкая грусть от потери всех этих людей, которых он даже не помнил.       Дойдя до места, с которого он начал своё чтение, Томас уже было хотел развернуться и пойти прочь от этой глыбы с её тяжёлой аурой, но его взгляд зацепился за ещё одно имя, которое он пропустил.       Глаза тут же отражают испуг и неверие. Сердце начинает стучать в бешеном ритме, и Томасу кажется, что оно сейчас не выдержит и просто разорвётся ко всем херам. Дыхание перехватывает, и он, словно астматик, пытается глотнуть побольше воздуха, не в силах поверить в увиденное. Ноги не выдерживают такого напряжения в теле и подкашиваются, а сам Томас падает на колени рядом с камнем и чувствует, как горячий песок начинать обжигать кожу. Но брюнету всё равно, он не замечает этого. Не замечает даже того, как изменилась погода в Тихой Гавани — солнце спряталось за тучи, и начал накрапывать мелкий дождь. Он ничего не замечает вокруг, потому что его взгляд прикован к одному-единственному имени, которое вызвало такую болезненную реакцию. И, может, Томас не придал бы ему значения, если бы оно не было таким знакомым. На каменной глыбе было нацарапано имя Ньюта.