Быть может, всё лучшее там — впереди

      Остановился он только тогда, когда обнаружил себя возле собственного дома. В одной, чёрт побери, кофте, потому что в спешке и панике забыл захватить куртку. И даже не заметил этого, пока бежал, а теперь стоял перед крыльцом и дрожал, как последний осенний листок, готовый вот-вот упасть под порывами пронизывающего ветра.       Томас передёргивает плечами, и что-то подсказывает ему, что эта пробежка в несколько километров без остановки обернётся для него большой неудачей. И как теперь заходить в дом? Если мама решит его встретить на пороге в таком виде, крика не избежать. Но стоять здесь и мёрзнуть было ещё глупее, поэтому лучше уж разъярённая мать, чем простуда, которая точно не обойдёт Томаса стороной.       Он поднялся по ступенькам — и тут его осенило: ключи могли быть в оставленной куртке, висящей теперь на крючке в чужом доме. Судорожно хлопая себя по карманам, Томас облегчённо выдыхает, потому что додумался сунуть их в глубокий карман своих болотных брюк в стиле чинос. Он выуживает связку, и звон металла разносится по тихой улице. Вставив один из ключей в нижний замок, он старается повернуть его как можно тише, а затем проделывает те же манипуляции с верхним.       Отворив дверь, Томас проходит в темноту: время позднее, и родители уже наверняка спят, так и не дождавшись сына. Он отправлял им пару часов назад сообщение, что, скорее всего, останется ночевать у Билли. Но всё переигралось — и, в конце концов, брюнет оказался у себя. В безопасном месте.       Он прикрывает дверь и поворачивает замок, полностью закрывая дом. Затем вслепую пытается нащупать на стене выключатель, чтобы хоть как-то развеять темноту. После парочки неудачных попыток Томас его находит и нажимает. Свет сразу вспыхивает, показывая прибранную прихожую. Видимо, мама сегодня занималась уборкой: пыль на полке для обуви была полностью стёрта, а пол вымыт — на нём не ощущалось ни единой крошки или песка, притащенного с улицы.       Томас скинул свою грязную обувь, пообещав себе завтра обязательно протереть следы. Выключил свет в прихожей и на ощупь пошёл в сторону зала, чтобы просто посидеть и подумать. Несмотря на общую усталость, сна не было ни в одном глазу, а голова гудела от всей той информации, которую Томас получил чуть меньше часа назад.       Он добрался до одного из кресел, нащупал выключатель от лампы, стоящей на столике. Свет озарил гостиную, в которой стоял искусственный белый камин с висящим над ним плазменным телевизором. Напротив него находился светлый диван, который вполне мог уместить двухметрового человека в лежачем виде, а чуть в стороне — два кресла, между которыми расположился небольшой журнальный столик, с исходящим от него мягким светом.       Томас с ногами забрался в широкое кресло, обхватил колени руками, и посмотрел на настенные часы: они показывали начало второго ночи. А ведь он сейчас мог и дальше наслаждаться вечеринкой, наполняя свой желудок гадостями в виде фастфуда и алкоголя, а потом отправиться к Билли ночевать. Они бы вместе вспоминали моменты из игры, радовались победе, прихватили бы с собой Мартина, а может и Ньюта, если бы он всё не испортил. Мысли о блондине заставляют парня вздрогнуть. Пришло время хорошенько подумать.       Томас закрывает глаза и даёт воспоминаниям поглотить его полностью.

***

      Он как будто наблюдает за всем происходящим со стороны, давая изображениям в его голове сменять друг друга с огромной скоростью.       Сначала Томас вспоминает ящик и то, как он был напуган, когда толпа незнакомых парней окружила его, не давая здраво мыслить.       Затем перед ним возникает картинка первого знакомства с Ньютом, и теперь он с уверенностью может сказать, что в Билли "живет" Алби. Это шокирует Эдисона не меньше, чем всё произошедшее, потому что он и помыслить не мог, что кто-то из тех времен уже долгое время находится рядом в качестве лучшего друга. С этим тоже стоит разобраться, но немного позже.       Следующее воспоминание переносит Томаса в одно из видений, когда они с Ньютом сидели возле бревна, попивая напиток от Галли. Теперь он может полностью ощутить ту атмосферу, то уединение, и с уверенностью сказать самому себе, что тогда он в первый раз посмотрел на Ньюта не как на одного из глэйдеров, а как на привлекательного парня, несмотря на то, что знакомы они были буквально несколько часов.       Он вспоминает, как боролся с Галли в шуточной борьбе, потому что таковы были традиции. Видит приставучего маленького Чака, и сердце сжимается от боли, ведь Томас теперь помнит, как он погиб.       Перед глазами появляются стены Лабиринта, которые до сих пор наводят на него ужас одним своим видом. Он помнит, кто обитает в этих стенах по ночам, помнит, как безрассудно кинулся к закрывающимся дверям на помощь Минхо и раненому Алби. Как они с Минхо бегали всю ночь от гривера, который так и норовился пустить свои клешни в человеческое тело. Помнит, как им удалось его убить, а на утро вернуться к открывающимся стенам, чтобы увидеть, как толпа парней бежит к ним. Помнит глаза Ньюта, который смотрел поражённо, но вместе с тем с облегчением от того, что им удалось остаться в живых.       Он вспоминает Терезу, которая появилась в Глэйде якобы последней. Как был привязан к ней до отправления в Лабиринт и потери памяти. Он помнит, как эта привязанность вытесняла только зарождавшуюся симпатию к Ньюту.       Томас мотает кадры воспоминаний всё дальше и дальше: смерть Алби, побег из Лабиринта, борьба с гриверами, затем смерть ещё одного друга — Чака — от пули, выпущенной Галли; потом их кто-то забирает, они летят на вертолете, видя Лабиринт, вокруг которого распростёрта выжженная пустыня. В этот момент Томас понимает — выхода никогда не было.       Воспоминания о ПОРОКе отдают болью где-то в груди — эта организация принесла столько мучений и страданий, что навеки хватит. Их попытка сбежать оттуда, затем долгая дорога по пустыне, потеря Уинстона — теперь Томас понимает, почему эти имена снились ему, — знакомство с милой и колючей Брендой и постоянно оберегающим её Хорхе. Брюнет улыбается. Пожалуй, эти двое были очень дороги ему, как и Правая рука с вечно сопротивляющимся Винсом.       Предательство Терезы, похищение Минхо — всё это Томас старается пропустить через себя как можно быстрее, потому что ему очень тяжело уже сейчас. Потом скитание, Ньют, всегда находящийся рядом. И, наверно, в то время, когда к Терезе, кроме горькой боли, ничего не осталось, — Томас начал приглядываться к другу, симпатия к которому зародилась еще в Глэйде, но потом на неё не было времени. Слишком долго они бежали.       Он помнил, как при каждом удобном случае стремился проводить больше времени с Ньютом, как они двое стали ещё ближе. Друзья часто отпускали шуточки в их сторону, но оба парня не обращали на них никакого внимания, наслаждаясь обществом друг друга.       После провального спасения Минхо Томас хотел уйти в одиночку, чтобы не подвергать кого-то опасности. Но Ньют, всегда понимающий и не бросающий друзей, не дал ему это сделать. Вместе с Фрайпаном он перегородил ему дорогу. Либо вместе, либо никак. Если бы Томас знал, чем всё это закончится, — никогда бы не позволил Ньюту без иммунитета бродить по заражённым местам.       Это переносит Эдисона в момент, когда он узнал о болезни друга. Когда они сидели на крыше, а его сердце разрывалось на мелкие кусочки. Невыносимо было видеть, как человек, который дорог сердцу, которого ты, кажется, полюбил, медленно сгорает. Томас тогда поклялся себе, что сделает всё, чтобы Ньют выжил, а потом признается ему. И плевать на последствия. Брюнет и так слишком долго к этому шёл. Привязанность вылилась в нечто большее, что было заложено с самого начала. Любовь не планируют, её просто получают.       Ему приходится вспомнить то видение, когда они собрались за столом, и теперь он понимает: речь Ньюта была о Терезе. На секунду Томас подумал, что блондин мог его ревновать к девушке, но потом вспомнил, что та ярость была последствием Вспышки. Страшное слово отдаёт неприятным холодком по всему телу, заставляя вспомнить шизов, от которых они отбивались, и вновь переживая смерть лучшего друга, любимого человека. Томас зажмуривается сильнее, потому что чувствует, как его душа в тот момент разлетелась на миллионы осколков, которые он не смог собрать воедино до конца своей жизни. Тихая Гавань стала домом для его тела, но так и не принесла уют для его душевного спокойствия. Потому что рядом не было того, с кем хотелось создать свой райский уголок. Потому что Томас так и не смог выполнить данного себе обещания: спасти и признаться. Эдисон вспоминает, как читал письмо Ньюта и плакал, понимая, что никогда не сможет его отпустить. Сколько бы лет ни прошло.       Завершающими кадрами стали воспоминания, как он умирал от болезни в больнице. Томас помнит свой последний разговор с Галли, помнит, как опустились веки и он покинул Тихую Гавань.       Эдисон продолжает сидеть с закрытыми глазами и теперь прокручивает в голове последнее событие — поцелуй Ньюта. Брюнет невольно тянет руку к своим губам, трогая их, словно до сих пор ощущает на них чужие, суховатые, но такие приятные губы. Видимо, это стало отправной точкой, чтобы сознание Томаса настолько потрясло происходящее, что он вспомнил всё.       Парень думает о том, как Ньют ласково назвал его "Томми", и по телу разливается тепло, — брюнет всегда любил, когда друг называл его этим именем. А еще Томас припоминает просьбу блондина: "Вспомни меня, Томми". Могло ли это значить, что сам Ньют знает об их прошлой жизни? Он начинает прокручивать все сцены с блондином, начиная с их первого столкновения в школьном туалете: "Теперь я новичок, да, Томас?". Эдисон понимает значение этой фразы, как и фразы про няньку. Знал ли Ньют, что Билли — это Алби? И, наверное, самый главный вопрос, который беспокоил Томаса — почему Ньют его поцеловал? Что стояло за этим действием? Неужели кто-то оказался смелее?       — Томас, что случилось? — он слышит голос отца и вздрагивает, чувствуя у себя на плече его руку. Брюнет открывает глаза и видит перед собой обеспокоенное лицо мужчины, внимательно вглядывающегося в мальчика напротив. — Ты почему тут сидишь в одежде, а не спишь?       — Я… — неуверенно начинает юноша, а потом понимает, что есть ещё кое-что, что ему точно нужно обсудить с родителями. — Я всё вспомнил, папа.

***

      Ньют брёл по ночной холодной улице в сторону своего дома. Вызывать такси не хотелось, нужно было срочно проветрить мозги. Он выбежал из комнаты практически сразу же после побега Томаса, в надежде догнать его и всё объяснить. Но след брюнета пропал так быстро, что казалось, будто бы парня и не было на вечеринке. Только куртка, висящая на крючке среди многочисленных вещей других ребят, напоминала о том, что Томас действительно был здесь, и всё случившееся — не сон, а реальность.       Сангстер даже не пытался искать Билли и Мартина — ему необходимо было сбежать вслед за Томасом. Потому что находиться здесь не имело больше смысла. Алкоголь быстро выветрился под действием адреналина, поэтому Ньют соображал чётко и ясно. Он спокойно подошёл к своей верхней одежде, быстро накинул её, даже не застегиваясь, и прихватил куртку Томаса — о ней вряд ли кто-то ещё позаботится.       Блондин вышел на улицу и взглянул в чистое, безоблачное ночное небо. Звёзды мерцали ярко, и только холодный ветер напоминал, что до лета ещё далеко. Ньют слегка поёжился, но утепляться не спешил. Казалось, ему хотелось, чтобы не только голова, но и всё тело тоже проветрилось. Сердце уже стучало размеренно, а волна возбуждения, накрывшая его ранее, сошла на нет.       Ньют на секунду прикрывает глаза и вспоминает, как осмелел от алкоголя и сделал то, на что никогда бы не решился в прошлом. Он наплевал на все условности, понимая, что здесь и сейчас им дан второй шанс — пусть Томас и не не помнил его, — и не воспользоваться им было бы просто глупо. И какое было облегчение для Ньюта, когда он позволил себе назвать Томаса "Томми", а не этим официальным полным именем, которое резало слух каждый раз, стоило ему обратиться к брюнету. Не так он его должен называть!       Парень открывает глаза и смотрит на пустую, тихую улицу. Возможно, идти в столь позднее время одному рискованно, но Ньют, помнивший ужасы в виде гриверов и шизов, ничего уже не боялся. На фоне всего, что он видел раньше, эта улица казалась почти уютной. К тому же, Сангстер уже много лет всегда носит с собой нож, боясь однажды проснуться и понять, что он до сих пор находится в окружении обезумевших, потерявших рассудок людей. Он помнит, каково это — болеть Вспышкой. Когда ты перестаёшь здраво мыслить, когда все люди вокруг кажутся пищей, когда ты забываешь себя. Юноша передёргивает плечами — эти воспоминания всегда вызывают табун неприятных ощущений во всём теле. Но он с ними свыкся, запер их под замок и продолжил жить, неся этот тяжкий груз в себе. Пока однажды не встретил на улице Томаса. Вот тогда-то Ньют и понял, что ничего забыть уже не получится.       И сейчас, шагая по тротуару и уже различая впереди свою улицу, он не жалел ни об одном решении, принятом после той встречи. Та случайность запустила цепочку событий, которые помогли обоим парням разобраться со своей головой. И если у Ньюта всё получалось, то у Томаса были проблемы. Блондин замечал все эти взгляды, чувствовал, как их тянет друг к другу, прекрасно понимал, что Эдисон тоже что-то видит, стоит им только прикоснуться оголёнными участками кожи. Но добиться от него откровенности было невозможно. А теперь, после такого целомудренного, почти детского поцелуя, Ньют не уверен, что его подпустят даже на расстояние вытянутой руки. Но он не собирается давать слабину, как сделал в прошлой жизни. Когда сдался и чуть не покончил с собой. Когда отдался в руки болезни, прося Томаса пристрелить его, в то время как брюнет продолжал отчаянно бороться за его жизнь — даже больше, чем за свою. Он помнит, как друг умолял подождать ещё немного, потому что обещал ему спасение и мирную жизнь.       Но Томас не успел, и Ньют никогда не винил его в этом. Жалел только, что опоздал со всеми клятвами и признаниями в его адрес. Блондин до последнего был уверен, что сердце его приятеля принадлежит девчонке, и не смел даже заикаться о своих чувствах. Ему хватало того, что они проводили вместе достаточное количество времени. Что Томас заботился о нём, боясь потерять ещё одного лучшего друга.       Сейчас Ньют, прокручивая в голове взгляды того Эдисона и нынешнего, приходит к выводу, что у него был шанс на взаимность. Ведь глаза — зеркало души, они отражают всё, что человек хочет скрыть от внешнего мира, прикрываясь лживыми фразами. Взгляд Томаса в сторону Ньюта не изменился даже в этой Вселенной. Это согревает душу, но в то же время и окутывает её тоской от такого количества потерянного времени в прошлом. Если бы блондин тогда разбирался во всей этой любовной психологии лучше, то, возможно, всё бы пошло иначе. Может быть, он не позволил бы Томасу проводить больше времени с Терезой, может, они вдвоём раньше заметили бы, что она скрывает что-то. Может быть, им не пришлось бы спасать Минхо и Ньют остался бы в живых. Но все эти "может быть" уже не имеют никакого значения. Теперь существует другая жизнь, где Томас и Ньют — обычные подростки. Хотя назвать их обычными сложно — они пережили такое, что большинству и не снилось даже в самых кошмарных снах. И в этой иной реальности Ньют не намерен допускать прошлых ошибок.

***

       — Я всё вспомнил, папа. — Альберт слышит фразу сына, которая должна была привести его в ужас, но мужчина даже не дрогнул — он знал, что это неизбежно. И даже был рад, что это произошло сейчас, в молодом возрасте.       Эдисон-старший вздыхает и идёт к другому креслу. Разговор предстоит не из лёгких. Он садится и только тогда замечает пристальный взгляд сына, который, видимо, ждал каких-то объяснений.       — Что ты помнишь? — устало спрашивает отец, не зная, как начать их беседу.       — Всё, — напряжённо отвечает Томас. Его голос не дрожит, он уверен в себе. — До своего рождения и после. Не хочешь мне ничего объяснить, пап?       В его голосе звучит вызов. Он сам не понимает, почему злится, ведь родители хотели помочь сыну. Альберт трёт переносицу, раздумывая, как лучше начать, а Томас терпеливо его ждёт. В зале стоит напряжённая тишина, что можно услышать, как секундная стрелка на часах движется в своём круговом обороте раз за разом.       — Хорошо. — Тишину разрывает уставший голос отца. — Начнём с самого начала, чтобы было понятнее. Ты рано начал осознавать всё происходящее вокруг, рано начал понимать многие вещи, рано начал говорить и усваивать материал, который не предназначался для твоего возраста. Мы с твоей мамой удивлялись — ты рос умным и всё схватывал на лету. Все учителя и воспитатели тоже были поражены, потому что обычно дети в возрасте трёх-четырёх лет редко могут чётко сформировать свою мысль. А ты мог. Даже слова выговаривал отлично, словно давно начал говорить. А потом, когда тебе стукнуло пять, начался один сплошной кошмар, — Альберт перевёл дыхание, погружаясь в воспоминания.

***

      — Нет, пожалуйста, стойте, не забирайте его! — Мирта проснулась посреди ночи от крика, который доносился из соседней спальни, и поспешила разбудить своего мужа. Они вдвоём быстро вскочили и кинулись в комнату своего пятилетнего сына. Открыв дверь и включив ночник, стоящий на столе, Мирта быстрым шагом подошла к кровати своего мальчика, Альберт встал позади неё. Они смотрели на маленького Томаса, который метался из стороны в сторону, сильно вцепившись в одеяло, и не мог вырваться из лап сна.       — Стреляй, — вдруг кричит Томас, а родители вздрагивают, потому что голос у их сына ещё детский, но интонация настолько сильная и уверенная, что вызывает противоречие. Ребёнок всё так же мечется, как будто куда-то бежит, а лицо его принимает хмурый вид. Оно напряжено до такой степени, что на молодой коже лба проступают морщины, и Мирта, увидев всё это, пугается до такой степени, что тормошит своего сына, пытаясь разбудить его. У неё уходит на это минут пять, если не больше, потому что Томас начинает брыкаться, продолжая сбивчиво шептать непонятные фразы, — но потом резко открывает глаза и садится на кровати, придерживаемый мамой, с испугом смотря на своих родителей.       — Что случилось? Что тебе снилось? — обеспокоенно спрашивает мама, а Томас, как заворожённый, глядит на них, сам не осознавая, что произносит:       — Они забрали Минхо, а Тереза оказалась предательницей. — После этого глаза ребёнка закрываются, и он заваливается обратно на кровать, кажется, засыпая теперь уже в умиротворённом сне.       Родители Томаса переглядываются, не совсем понимая, о ком говорил их сын, — они слышали эти имена впервые. Списав всё это на впечатления от просмотренного вечером фильма, Альберт уходит в кладовку за удобной раскладушкой, потому что Мирта категорически не хочет оставлять ребёнка одного и ложится спать с ним, но до утра больше ничего не происходит.       Однако в следующую ночь всё повторилось. Томас снова кричал, только на этот раз с ещё большей силой и такой горечью в голосе, что у родителей заходилось сердце.       — Нет, — он кричит во весь голос, — Ньют, нет, я должен тебя спасти. Слышишь меня? Очнись! — новое имя и истошный вопль их сына заставляют вздрагивать мужчину и женщину, и они спешат разбудить ребёнка, который плачет так надрывно, едва проснувшись.       Это происходило и в третью, и в четвёртую ночь. Он каждый раз кричал имя какого-то загадочного Ньюта и просил его не умирать. И каждый раз просыпался со слезами на глазах. Мирта больше не могла смотреть, как рушится психика её единственного ребёнка, и начала поиски хорошего врача.       Первый, второй, третий и последующие разводили руками, не совсем понимая причины, по которой обращались родители мальчика. Кошмары бывают у всех, а подсознание — это такая вещь, которая может придумать настолько красочные сны, что сам удивляешься, откуда у тебя в голове такая фантазия. Все доктора, как один, советовали ограничить Томаса от впечатлительных для его возраста фильмов и книг, побольше давать ему гулять на свежем воздухе, попить витамины и успокоительного. Но только вот это ни черта не помогало, а состояние мальчика в каждую ночь не менялось — кошмары не отпускали, а он кричал какие-то несуразные вещи и звал какого-то Ньюта в своих снах.       Так продолжалось в течение месяца. Всё это время Мирта не отходила от сына, спала с ним в одной комнате, изредка давая себе отдых. Она похудела от нервов, и муж больше не мог наблюдать за страданиями близких ему людей. Поэтому искал опытных врачей, откладывал деньги на приёмы у более профильных специалистов — и все его старания не прошли даром. Ему удалось отыскать отличного доктора, для которого понадобились все скопленные материальные средства, но Альберт не пожалел ни копейки для спасения сына от странного недуга.       Врач, выслушав общую проблему, взялся за лечение Томаса, которое продолжалось довольно длительное время. Он изучал психику мальчика, давая ему тесты, разговаривал с ним на различные темы, отмечал про себя, что ребёнок действительно развит не по годам. А потом он начал вводить его в своего рода трансы, похожие на гипноз. Томас им поддавался, и из их разговоров доктор вынес неутешительные выводы. Когда он встретился с Эдисонами, то попросил их внимательно отнестись ко всем его словам, пусть они и будут выглядеть, как бред сумасшедшего.       «Ваш мальчик необычный ребёнок. И как бы странно это ни звучало, но он помнит свою прошлую жизнь. Проведя особые психологические тесты, я смею предположить, что кошмары Томаса — это моменты из его другой жизни, которые он принёс с собой в эту. К сожалению, эта сфера человеческой психики ещё не изучена основательно, и я не могу дать вам точного ответа, почему это происходит и в чём основа такого стечения обстоятельств. И никто вам не даст точных пояснений. Все мои коллеги только подтвердят мои слова. Единственное, чем я мог бы помочь Томасу, — это прописать сильнодействующие препараты, которые будут заглушать память, связанную именно с этими воспоминаниями. Но надолго их не хватит. И когда-нибудь они снова найдут его». — Альберт, как сейчас, помнил все эти слова, сказанные тогда. И в отличие от своей жены, был готов к такому повороту событий, который теперь привёл их к этому разговору.       — И мы с мамой, — подводя черту в своем повествовании, — решили, что ничего лучшего нам уже не предложат, а смотреть, как ты каждую ночь сгораешь от переживаний, мы не могли. Поэтому было решено давать тебе те самые таблетки. — Альберт замолкает и теперь смотрит на полностью отрешённого сына. Тот сидит полубоком к отцу и глядит сквозь него, полностью погружаясь в свои мысли. Он не имеет права злиться на родителей. Потому что они по-своему спасали его жизнь, как могли. Как бы он поступил на их месте, случись такая беда с его ребёнком? Да, точно так же.       — Спасибо, — неожиданно говорит Томас с хрипотой в голосе от долгого молчания и прочищает горло. — Я был слишком мал, чтобы понять, что со мной происходит. Я помню походы по врачам, помню, как со мной проводили разные манипуляции, помню, как перед сном мама давала мне лекарства, и помню, как после этого я стал спать спокойно. Но, как правильно заметил врач — это в конце концов меня настигло снова.       И тут Альберту стало очень любопытно, при каких обстоятельствах это произошло:       — Что вызвало твои воспоминания?       — Ньют, — машинально отвечает Томас, смотря в одну точку и не вдаваясь в подробности, а отец открывает рот в удивлении.       — Ваш новичок? — аккуратно спрашивает Альберт.       — Да. Мы были друзьями когда-то. Как ты понял, там, в прошлой жизни, он умер. — Томас говорил быстро и твёрдо, потому что сейчас ему нужно родное плечо, которое его точно поймёт. — И я не смог смириться с его потерей до конца своих дней. — Со стороны этот диалог мог показаться слишком странным, но оба его участника прекрасно всё понимали.       — Это тот самый Ньют из твоих воспоминаний? — отец задаёт слишком волнующий его вопрос, потому что не может поверить в такие совпадения.       — Да, — кивает Томас и прикрывает глаза, которые слегка начинают слезиться, потому что юноша только сейчас осознает, что человек, которого он когда-то потерял, снова оказался рядом, живой и невредимый. — Да, тот самый Ньют, которого я в своё время не успел спасти.       Волна вины накатывает на Томаса, но вместе с тем приносит облегчение от того, что теперь он может всё исправить. И слёзы уже не сдерживаются, скатываются вниз по лицу, оставляя за собой мокрые дорожки. Альберту становится невыносимо жаль своего сына, и он встаёт со своего кресла, направляясь к подростку и садясь перед ним на корточки. Голова брюнета опущена, а глаза закрыты, и только мокрые ресницы говорят о состоянии парня.       — Ты любил его? — вдруг неожиданно задаёт такой откровенный вопрос отец, что парень удивлённо распахивает свои красные, заплаканные глаза. — Я не говорю о дружеских чувствах, Томас. — Альберт, повидавший многое за свою жизнь, уж точно мог отличить переживания от потери друга от переживаний, когда теряешь человека, которому отдано сердце. Он не осуждал сына, потому что у каждого был свой путь в этой жизни, и потому что Томас принёс это с собой из своего другого прошлого, не забыв ничего. А брюнет не представлял, что ответить своему отцу на такой щепетильный вопрос. Точнее, ему было что сказать, но он не знал, как глава семейства воспримет эту новость. Но Эдисон ведь пообещал себе перестать бежать от своих страхов?       — Любил, — с уверенностью отвечает Томас, но всё равно стыдливо прячет свои глаза, потому что не каждый день признаёшься родителям, что предметом твоего воздыхания является точно такой же парень, как и ты сам. Единственное, в чём брюнет был уверен, — это то, что всегда нёс это чувство в себе и всегда знал, что его сердце точно кем-то занято, потому что испытывать к другим что-то, кроме симпатии и уважения, не получалось.       — Тогда не теряй свой шанс, сынок. — Альберт хлопает сына по колену и встаёт на ноги. Томас шокирован ещё больше, потому что не ожидал такого ободрения со стороны отца. Всё-таки, может, родители ждали, что он когда-нибудь приведёт девушку в дом, как и положено, что создаст с ней крепкую семью, а тут выяснилось, что их ребёнок всю жизнь питал чувства к своему другу из прошлого. И прежде чем уйти к себе, Альберт не удерживается и задаёт последний вопрос:       — Расскажешь, что за жизнь у тебя была?       Томас обязательно расскажет, когда разберётся со всем по порядку. Они сядут за чашкой чая, а может чего покрепче, и брюнет поведает о своих приключениях.       — Когда-нибудь ты всё узнаешь, — Альберт слегка улыбается сыну, удовлетворённый ответом, и, пожелав подростку доброй ночи, спешит удалиться к себе. Да, только вот ни о каком сне до сих пор речи не ведётся.

***

      Выходные — это всегда хорошо. Но только не тогда, когда заходишься в сильном кашле, а сопли текут так, будто бы хотят затопить всё вокруг. Температура тоже была на подходе: Томас ощущал, как ломит всё тело, как ему холодно под тяжёлым тёплым одеялом, и как даже чай, заботливо принесённый мамой, не приносит облегчения.       "Пробежался без куртки", — отстранённо подумал он. Но был готов к этому, зная, что эта спешка приведёт к таким последствиям. Все его поступки были какими-то необдуманными, построенными в основном на эмоциях. Побег из Лабиринта — потому что Томас хотел вытащить ребят, побег из ПОРОКа — из-за желания свалить из пугающего места. Всё остальное тоже рождалось из стремления — к мести, спасению, свободе. Он готов был жертвовать собой, но при этом упорно не замечал очевидного. Стоило бы прислушиваться иногда к советам окружающих его людей, а не идти слепо за своей яростью, не бежать всё время, а просто остановиться и задуматься хотя бы на секунду.       — Сынок, — мама открывает дверь и проходит к лежащему, укутанному с ног до головы в одеяло Томасу, — как ты себя чувствуешь?       — Если не считать кашля, соплей, лёгкой температуры — то всё прекрасно, — брюнет пытается шутить, но выходит плохо, потому что он заходится в кашле, а мама поджимает губы.       — Где же ты так умудрился простыть... — она произносит эту фразу просто для формы, потому что так говорят все родители, когда их чада заболевают. Знала бы она, в каком виде Томас пришёл домой, таких вопросов бы точно не задавала. Но тогда подросток выслушивал бы очередную лекцию о заботе о своём здоровье. И не знаешь, что из двух зол лучше выбрать. Он пожимает плечами, как может, потому что полностью окутавшее его одеяло не даёт простора для движений. Мирта вздыхает и кладёт свою руку на лоб сына — он ещё не горячий, но через пару часов температура точно поднимется.       — Мы с отцом поедем в центр — нужно купить антибиотики для тебя. Заодно запишемся на приём к врачу на следующую неделю, потому что не думаю, что за выходные ты поправишься в полной мере. Я там сварила тебе куриный бульон. Могу принести сюда или сам попозже спустишься? Силы есть?       Томас понимал, что он уже давно не маленький мальчик и вполне может дойти до кухни сам. Он тут же отказывается от помощи мамы, заверив её, что поест самостоятельно. Мирта удовлетворённо кивнула, поцеловала его в лоб и вышла из комнаты, пообещав, что они не задержатся дольше, чем на два часа. Томасу действительно нужно было побыть одному — он хотел избежать встречи с отцом, ночной разговор с которым оставил ещё свежие переживания.       Кажется, ему даже удалось уснуть на какое-то время, потому что разбудил его настойчивый дверной звонок, который разносился по всему дому. Раз никто не открывал, значит родителей ещё не было дома. Томас не хотел вставать и идти встречать непрошенных гостей, но потом подумал, что это мог бы быть кто-то из родителей. И только эта мысль дала силы подняться с кровати, не снимая с себя одеяла, и аккуратно спуститься вниз — трель звонка не смолкала и начинала действовать брюнету на нервы.       Он, полный уверенности, что пришёл кто-то из родных, не смотря в глазок, открывает дверь и удивлённо замирает. Перед ним стоит Ньют с поднятой рукой вверх, видимо, намереваясь трезвонить ещё раз. Посмотрев на закутанного в одеяло Томаса, нос которого был красным, а глаза блестели, блондин открыл рот в удивлении, быстро сопоставив в голове все факты и сделав вывод — ночная прогулка до дома без куртки не прошла для Эдисона бесследно. Простуда тут же взялась за него, как шиз за живого человека. Это сравнение заставляет Ньюта слегка поморщиться, потому что не об этом надо думать, когда видишь перед собой человека, от одного вида которого сердце начинает трепетать, как сумасшедшее.       Кажется, молчание между ними затянулось, и, пока Томас не поспешил закрыть дверь перед самым носом Ньюта, последний поднимает вторую руку, в которой держал чужую куртку, и говорит:       — Я принёс твою вещь, которую ты в спешке забыл на вечеринке. — Его голос слегка волнуется, и британский акцент выделяется сильнее. И Томасу так нравится этот оттенок, что он готов слушать Ньюта часами, как когда-то давно в Глэйде. Брюнет молча отступает в сторону, насколько позволяет одеяло, показывая Ньюту, что тот может пройти в дом. Блондин осторожно ступает за порог, как будто думает, что Томас прямо сейчас накинется на него с кулаками за вчерашнее происшествие. Однако ничего не происходит. Эдисон просто закрывает за ним дверь и обходит стороной Ньюта, становясь напротив него. Он молчит, а Сангстер смотрит в пол, всё ещё держа куртку в своей руке.       — Может, уже прекратишь её сжимать и просто отдашь мне? — говорит Томас охрипшим от кашля голосом. Ньют вздрагивает, поднимает виноватый взгляд на своего одноклассника, лицо которого выглядит очень серьёзным, и молча протягивает предмет гардероба. Томас намеренно обхватывает пальцы блондина, проверяя, что с ним будет, но видения больше не приходят, а значит, он достиг точки невозврата. Ньют удивлённо смотрит сначала на пальцы Томаса, которые обхватили его собственные, а потом на спокойную реакцию брюнета: он больше не отшатывается, не глядит на Сангстера со страхом, и только расширенные зрачки выдают его волнение.       Куртка падает на пол, потому что Ньют резко разжимает пальцы, а Томас не успевает её подхватить. Эдисон всё так же молчит, едва наклонив голову, а блондина всё это начинает раздражать — то Томас бегает от него, как умалишённый, то стоит и ничего не говорит.       — Послушай, — резко начинает Ньют. Он ведь пришёл сюда не только, чтобы отдать забытую парнем вещь, — вчерашняя ситуация…       — Хочешь извиниться? — вдруг спрашивает брюнет, не совсем понимая, почему Ньют выглядит виноватым. Ведь если бы не его действия, то Томас не стал бы самим собой.       — Нет, — мотает головой Ньют. Вот уж извинения за свои желания он приносить не собирается. — Я не жалею о том, что сделал, и... — он шагает вперёд, а Томас чисто инстинктивно отступает на шаг назад, как и вчера. Но теперь ему не страшно, а любопытно, что сделает Ньют, потому что в конце концов Эдисон не сможет держать всё в тайне. Ему уже сейчас хочется наброситься на блондина и задушить его в объятьях. Сангстер, видя, что Томас всё равно не дает нарушить его личное пространство, прекращает попытки наступления, оставаясь на приличном расстоянии.       — Я помню всё до мелочей, — начинает Ньют, потому что больше не собирается ходить вокруг да около. — И знаю, что каждое наше прикосновение что-то вызывает в твоей памяти, Томми, — он специально делает акцент на имени Томаса, от чего последний покрывается мурашками — но на этот раз приятными. Как же здорово слышать это вновь. Но Ньют не замечает его реакции, продолжая: — Может, это очень эгоистично с моей стороны, но смотреть на тебя и ничего не предпринимать — для меня пытка. Томми, пожалуйста, позволь всё рассказать тебе. — Блондин ненавидел себя за эту слабость, ненавидел то, что оказался так зависим от общества Томаса — и тогда, и сейчас. Ненавидел себя за то, что не смог справиться с этой тягостью в одиночку.       — Нет, — отрезает брюнет, потому что ему не нужно слушать Ньюта — он уже сам всё знает. Но Сангстер воспринимает этот отказ по-своему, и все надежды рушатся. Его Томми не вернётся, и пора смириться с этим — идти дальше, помня всё в одиночестве.       Он ещё несколько секунд смотрит на слишком решительного Томаса, а потом больше не может находиться тут ни секунды. Ему всё это кажется унизительным — так же неуютно он себя чувствовал, когда проявлял свою ревность к Терезе. И сейчас лучшее решение — это поспешить уйти и забыть всё, что связано с брюнетом: все чувства к нему, всё, что они когда-то вместе прошли плечом к плечу. Потому что для настоящего Томаса этой жизни не существует.       Он разворачивается и быстрым шагом оказывается возле двери, уже готовясь открыть её и сбежать. Эдисон не понимает его реакции, потому что ожидал немного иное завершение этого разговора. И чтобы не терять друга во второй раз, он открывает свои карты:       — Ньют, — взволнованно шепчет Томас. Ладонь блондина замирает на дверной ручке. Он стоит, ожидая продолжения, хотя сам намеревался сбежать меньше минуты назад. — Я помню тебя. — Пульс вскакивает на несколько ударов выше у обоих, и сам гость поворачивается и удивлённо смотрит на Томаса, не веря своим ушам. — И я помню, как ты умер.