Быть может, всё лучшее там — впереди

      — Нет, это никуда не годится, Томас, — говорит Мирта и, нахмурившись, смотрит на градусник. Температура за ночь поднялась до тридцати восьми. Однако Томас не чувствовал себя совсем уж паршиво — кашель не так мучил, а сопли можно было и каплями в нос вылечить. И это он ещё не сказал своей маме, что завтра в школу собирается. — Я позвоню Британи и скажу, что не смогу приехать и…       — Мам, — перебивает её Томас. Он сидит на кровати, скрестив ноги по-турецки. — Мне уже не пять лет. Я вполне сам могу о себе позаботиться. Езжай к подруге, как и обещала. Папа тоже должен скоро вернуться. Ну и, если тебя это успокоит — ко мне сегодня должен прийти Ньют. Так что один я точно не буду.       Мирта сначала очень сильно удивилась, а потом подозрительно прищурилась:       — Ньют? Вы с ним подружились?       Томас прекрасно понимает её реакцию, но помнит, что они с отцом договорились не рассказывать маме о его воспоминаниях. Поэтому парень просто небрежно пожимает плечами и отвечает:       — Ну, а почему бы и нет? Он славный парень.       Даже если Мирту и беспокоил этот Ньют, она старалась не подавать виду.       — Ладно, хорошо. Но если станет хуже, пообещай, что позвонишь мне, — Томас на эту реплику только закатывает глаза, но кивает, дабы успокоить женщину.       После того как миссис Эдисон вышла из комнаты, он потянулся к телефону и написал Ньюту, когда лучше всего заглянуть в гости.       Спустя сорок минут Томас начинает расхаживать по залу, напрочь игнорируя наставления мамы о постельном режиме. Ему некогда валяться больным, когда с минуты на минуту должен появиться тот, от кого ноги подкашиваются, губы расползаются в глупой улыбке, а живот ощущает трепещущихся бабочек. И брюнет может с уверенностью сказать — с ним это действительно впервые.       Он ходит из стороны в сторону и вздрагивает от внезапного звонка, который разносится по всему дому. Томас тут же бросается к двери и ощущает себя девочкой, ей-богу, которая несётся сломя голову к любви всей своей жизни. Но если посмотреть на это всё под другим углом, то Ньют и правда был для него как смысл жизни. Когда он ушёл, Томас просто перестал существовать.       Юноша быстро открывает дверь и видит перед собой Ньюта. Ну вот, глупая улыбка уже расцветает на лицах обоих, а Эдисон понимает, как сильно он уже успел соскучиться по этому тёплому человеку. Поэтому, не медля ни секунды, он хватает блондина за воротник куртки и аккуратно тянет его на себя. Как только друг оказывается в помещении, за ним захлопывают дверь и тут же прижимают к ней. Ньют даже не успевает ничего сообразить и спросить, как его губы оказываются в плену чужих. Сегодня никто уже не осторожничает — сегодня можно быть чуть понаглее.       Сангстер удивляется такому порыву со стороны обычно скромного Томаса и приоткрывает рот, собираясь хотя бы поздороваться, но не успевает — брюнет пользуется ситуацией, и через мгновенье Ньют чувствует чужой язык, хозяйничающий у него во рту. Он понимает, что не время теряться, поэтому закрывает глаза, следуя примеру Томаса и просто отдаваясь ощущениям.       Поцелуй выходит чересчур страстным — словно они сдерживались долгое время, а сейчас брали своё по полной. Но, по сути, так оно и было. Не воспользовавшись шансами из прошлой жизни, хотя такие предоставлялись не раз, сейчас они восполняют всё, что когда-то упустили.       Посасывая чужой язык своими губами, Томас уже на ощупь лезет на поиски молнии так мешающей прикасаться куртки. Ньют краем сознания понимает, что они не могут стоять в прихожей вечно, да и уже становилось жарковато от такой необузданной страсти. Он прерывает их долгий поцелуй, на что Томас протестующее мычит, когда перестаёт ощущать чужие губы.       — Томми, — Ньют смеётся над его реакцией, а брюнет открывает глаза и вопросительно смотрит на друга. — Я безумно рад, что мы теперь можем целоваться и обжиматься без всяких преград, но, пожалуйста, дай мне хотя бы снять верхнюю одежду. Мне очень душно, — Эдисон кивает и отходит от Ньюта на добрых два шага, отворачивая голову в сторону и разглядывая такой интересный орнамент на обоях, которые не менялись уже лет восемь, но сохраняли свой приличный вид и по сей день.       — Ну, кухню я уже видел, покажи теперь свою комнату. — Томас обращает свой взгляд на Ньюта и оценивающе смотрит на него: тот сегодня выглядел, как и всегда, хорошо — на нём любимый брюнетом серый свитер, а тощие ноги были обтянуты узкими джинсами, которые из-за худобы ему безусловно шли.       Томас отрывается от созерцания своего друга, кивает головой в сторону лестницы и, повернувшись, направляется на второй этаж. Ньют следует за ним, не сводя глаз с открывающегося вида на спину брюнета. Теперь он может бесстыдно рассматривать его с ног до головы, потому что ему позволено. Потому что Томми наконец-то стал его.       Они поднимаются наверх, и Эдисон толкает одну из первых дверей. Та поддаётся с лёгким скрипом, но не настолько громким, чтобы раздражать слух. Томас проходит первым, за ним Ньют, который сразу же начинает оглядываться, подмечая мелкие детали. Его взгляд падает на кровать, и он отмечает, что она достаточная широкая и, наверняка, очень удобная… Он слегка мотает головой, отгоняя слишком соблазнительные мысли.       Слева стоит средних размеров чёрный лакированный шкаф с раздвижными дверцами, в которые вставлено большое прямоугольное зеркало в полный рост. По другую сторону — стенка из полок разных размеров, на которых были разложены как нужные вещи, так и полный хлам, который Томасу то ли жалко было выкидывать, то ли просто лень разбирать. В помещении было очень светло из-за наличия двух больших окон. У одного из них стоял письменный стол, на котором лежали тетрадки, учебники, закрытый ноутбук и ещё какие-то книги, в названия которых Ньют не стал вчитываться. В целом комната была просторной, прибранной и уютной, что, пожалуй, Ньюту тут очень даже понравилось. Томас замечает этот оценивающий взгляд и обещает себе, что, когда окажется у блондина в гостях, рассмотрит всё до мелочей.       — Ну и сколько по пятибалльной шкале моя комната получает? — слышит он насмешливый вопрос от Томаса и сразу же делает вид, что задумался, потирая подбородок.       — Пожалуй, все десять, — Ньют улыбается, а Эдисон снова тает от этой нежности. Он делает шаг вперёд, кладя обе руки на талию блондина.       — На чём мы там остановились? — шепчет он, и Сангстеру не нужно повторять дважды. В этот раз он сам тянется к Томасу, привычно зарываясь в мягкие чёрные волосы и кладя вторую руку ему на спину в лёгком поглаживании.       Он смело проводит языком по губам напротив, а брюнет тут же их приоткрывает, углубляя поцелуй. Как только их языки соприкасаются, начинается борьба за первенство, а руки оживают, касаясь всего, до чего могут дотянуться. Ньют в первую очередь делает то, о чём желал столь долгое время — опускает свою руку со спины Томаса чуть ниже и сжимает упругую задницу своего парня; может же он так его называть?       Эдисон же в ответ не сдерживает тихого стона, ласкающего слух Ньюта. В прошлой жизни — и самое главное, что Ньют это помнит, — он часто представлял их с Томасом в интимной близости: как будет делать с ним всё, что захочет, как брюнет будет сгорать от наслаждения... И порой эти образы в голове приносили такую душевную боль, потому что казались недостижимыми. Но теперь, когда у них есть огромное количество времени, когда им больше не нужно никуда бежать и прятаться, Ньют не желает больше ждать: он будет делать всё, о чём когда-либо представлял.       Сангстер отрывается от губ Томаса, наклоняет его голову чуть вбок, открывая доступ к манящей шее. Удобно, что они одного роста, — не нужно тянуться, чтобы поцеловать. Он слегка прихватывает нежную кожу зубами, но не засасывает до такой степени, чтобы через несколько минут проявился засос. Обводит языком кадык, чем вызывает мурашки по телу Томаса. Значит, нашёл первую эрогенную зону. Потом переключается на мочку уха — сначала целует её, а затем обхватывает губами, надеясь, что она такая же чувствительная, как и шея, — и не ошибается, слыша очередной тихий полустон.       Руки Томаса слепо скользят по спине Ньюта, нащупывая край свитера, чтобы стянуть мешающую одежду. Сначала он думает, что всё происходит слишком быстро, но тут же посылает к чёрту свои мысли: они столько лет ждали, что ни черта это не быстро, всё протекает в порядке вещей. Тем более они оба парни-подростки, у которых как раз период такой, что надо брать и не заморачиваться. Это не девушки, которым нужно сначала в ноги поклониться, поухаживать и только потом что-нибудь получить в ответ.       Ньют слегка отстраняется от брюнета, но только для того, чтобы помочь ему стянуть свой мешающийся свитер, а заодно и снять футболку самого Томаса, откинув её в сторону. Теперь они оба полуголые — и это уже второй раз, когда они видят друг друга в таком положении. Эдисон сразу же вспоминает тот день на тренировке, и в голову закрадывается догадка:       — Твой шрам, — говорит он и тянет руку к рубцу, с которым Ньют родился. — Сюда вошло лезвие ножа... — произносит парень тихо, нежно прикасаясь к огрубевшей коже, и снова невольно вспоминает те несколько страшных минут, когда мир рухнул на части. Блондин прикрывает глаза от этих тёплых пальцев, которые аккуратно касаются его груди, обводя такое грубое и некрасивое место.       — Теперь я понимаю, почему ты тогда упал в обморок, — говорит Томас, всё так же прикасаясь к шраму Ньюта, но внимательно глядя на друга. Парень смотрел в ответ. — Ты не хотел нападать на меня, потому что такое уже когда-то было.       Сангстер молча кивает, вспоминая, как тогда мозг затопила лёгкая паника от всплывших воспоминаний. Он не хотел бороться с Томасом, потому что в последний раз, когда они сошлись в противостоянии, он его чуть не убил. Ньют прекрасно понимал, что сейчас он ничем не болен, что его рассудок чист, но страх, который окутал его в тот момент, просто не позволял здраво и логично мыслить.       Видимо, он так сильно задумался, что вздрогнул, когда почувствовал вместо пальцев губы Томаса на своём шраме, и от этого действия дыхание перехватило. Не то чтобы он стеснялся этого некрасивого участка кожи — он попросту не демонстрировал его никому, разве что летом на озере кто-то мог увидеть. Но то, с каким трепетом брюнет сейчас прикасался к этому напоминанию из прошлого, заставляло сердце Ньюта сжиматься от нахлынувших эмоций.       — Для меня главное, что я слышу, как бьётся твоё сердце, — вдруг откровенно говорит Томас, отрываясь от кожи блондина и заглядывая ему в глаза. Господи, сколько признаний за эти пару дней. Всё, что Ньют когда-то хотел слышать в свой адрес, теперь звучит наяву.       Решив, что им достаточно стоять, парень начинает подталкивать Томаса к той самой, удобной на вид, кровати. Последний же понимает, что от него хотят, быстро опускается на мягкий матрас, слегка раздвигая ноги, и Ньют видит, как сквозь домашние спортивные штаны проступает его возбуждение. Это зрелище заставляет Сангстера облизать вмиг пересохшие губы и сесть на колени Томаса сверху, разводя при этом свои ноги по обе стороны. Слишком возбуждающая поза, от которой голова кругом идёт, когда представляется то, как они выглядят со стороны.       Ньют больше не может терпеть своего возбуждения, ему срочно нужен хоть какой-то контакт, и он слегка двигает бёдрами, чтобы потереться своим вставшим членом о чужой. Это трение вызывает стоны с обеих сторон, и комнату тут же наполняют звуки поцелуев. Теперь они целуются не так, как вчера, — невинно и скромно. Их языки сплетаются в бешеном танце, и порой они сталкиваются зубами от своей необузданной страсти, но от этого только смеются, как дети, продолжая растворяться друг в друге.       Томасу становится очень жарко, слегка начинает болеть голова — он думает о поднимающейся температуре, но ему откровенно плевать, когда на нём сидит желанный парень.       — Я тебя безумно хочу. Господи, каким же дураком я был долгое время, — шепчет брюнет в перерыве между поцелуями, теперь сам уже припадая губами к тонкой шее своего друга, стремясь оставить там пару засосов. Его руки подбираются к ремню на джинсах Ньюта и ловко его расстёгивают, нащупывают пуговицу, а затем тянут собачку молнии вниз. Он старается вести себя как можно терпеливее, хотя получается с трудом: ему хочется касаться везде и сразу. И он это делает — просовывает руку под резинку трусов, сразу же натыкаясь на головку члена, которая была уже влажной от естественной смазки. Он обводит её большим пальцем, слегка поглаживая чувствительное место — за что вознаграждается звонким стоном, эхом разлетевшимся по комнате. Сладкая музыка для ушей — слышать, как человек, которого ты хочешь, стонет от всех твоих действий.       — Я… — хрипло начинает Ньют, тут же пытаясь прочистить горло. — Я никогда не… — звучит лучше, но британский акцент слышится отчётливее, чем прежде, и Томас млеет от этого баритона, одновременно продвигаясь чуть дальше по длине члена, слегка поглаживая кожу. Ньют даже на секунду забывает, что пытался сказать, но это настолько важно, что он пробует ещё раз:       — Я никогда не занимался сексом, — в этом признании нет ничего постыдного, учитывая, что ему только семнадцать лет. Не каждый в этом возрасте может похвастаться, что он уже не девственник, но Ньют почему-то смущается своего откровения. Он не уверен, что Томас мог бы хранить обет верности.       — Не переживай, — успокаивает его брюнет, заметив смущение парня. — У меня тоже никого не было. — И если Ньют мог в этом усомниться, то Томас сказал чистую правду.       — Не верю, — насмешливо говорит Сангстер, почувствовав облегчение. — Хватаешь так, будто уже много раз это делал. И не говори, что ждал меня, — он всё так же улыбается, а Томас в отместку сжимает и легко двигает рукой вверх-вниз. Ньют давится воздухом — ощущение чужой руки на самой эрогенной части тела действует моментально.       — Вообще-то, ждал, — чуть обиженно произносит Томас. Ну, пусть он сначала и не помнил, что Ньют — тот самый, но он действительно ждал. — А хватаю я тебя так, потому что инстинкты подсказывают мне, что делать, — он произносит это низким голосом, продолжая двигать рукой, усиливая хватку. Однако джинсы Ньюта начинают раздражать, и Томас останавливается:       — Сними это, — кивает он на штаны, и парень приподнимается с его колен, чтобы стянуть мешающийся предмет гардероба, но Томасу нужно всё и сразу — он рывком сдёргивает их до колен вместе с нижним бельем. Ньюту встаёт, чтобы переступить через одежду, попутно стягивая носки.       Он чувствует себя крайне неловко под пристальным взглядом Томаса, который жадно изучает открывшееся перед ним полностью обнажённое тело. Ньюту хочется прикрыться хоть чем-нибудь, но он стоит, как и его налившийся кровью член. Он не был огромным, чересчур толстым и длинным. В нём было всё в меру. И Томас, видя это совершенство перед собой, просто не может оторвать взгляда.       — Ты прекрасен, — шепчет он и тянется к своему каменному члену, который, кажется, затвердел ещё больше, стоило Ньюту обнажиться перед ним. Блондин же слегка расслабляется от этих слов и, увидев, куда тянется рука Томаса, тут же перестаёт смущаться. Он возвращается на свое законное место — на колени брюнета, — нагло отодвигает его руку и по-хозяйски ныряет под резинку штанов, проделывая те же манипуляции, что и Томас несколькими минутами ранее. А потом он и вовсе валит его на спину, снова находя своими губами его губы, покусывая их, пока руки пытаются стянуть ненужную одежду. Спустя мгновение серые штаны Томаса приземляются на пол рядом с джинсами Ньюта, а последний даже не удивляется тому, что нижнего белья на его друге не было с самого начала.

***

      Ньют уходит ближе к вечеру, потому что Томас никак не мог отпустить его от себя. После того, как они занялись сексом — если взаимную дрочку можно так назвать — и достигли оргазма, они долгое время потом валялись в обнимку, лениво переговариваясь. Томас ощущал такое спокойствие рядом с блондином, что даже удивлялся тому, как жил всё это время. А Ньют? Его жизнь вообще можно было по праву назвать кошмаром. Но теперь они вместе — и скитаниям в одиночестве можно положить конец.       Парни пролежали так до прихода отца, а потом и мамы Томаса. Когда стрелка перевалила за четыре часа дня, брюнет решил, что неплохо было бы что-нибудь перекусить, да и Ньюта накормить не мешало бы. Они спустились на кухню, где пересеклись с родителями Томаса.       Сначала Сангстер чувствовал себя неловко от того, что его обхаживают: наливают суп, делают бутерброды. Но постепенно он влился в эту домашнюю атмосферу, общаясь с родителями своего парня. Мирта под конец беседы перестала считать Ньюта подозрительным, а Альберт всё больше и больше проникался симпатией к блондину, понимая, что у его сына всегда были отличные друзья.       Чуть позже миссис Эдисон заставила Томаса принять лекарства и измерить температуру. Градусник сообщал неутешительные новости: тридцать семь и шесть. А это означало, что никакой школы завтра брюнету не видать, как и Ньюта. Сам же парень настоял на том, чтобы Томас сидел дома и не высовывался, а он его обязательно навестит после учёбы. Конечно, Эдисону хотелось пойти в школу, видеть родное лицо с самого утра, но желания не всегда совпадают с возможностями.       После приятного ужина и беседы Ньют решает уйти, хотя будь воля Томаса — он бы его никуда не пустил. Но он понимал, что у блондина есть свой дом и родители, которые переживают за своего сына.       — В следующий раз, — говорит Сангстер, пока стоит внаклонку и шнурует свои ботинки, — ты будешь знакомиться с моей семьёй.       — А я не против, — отвечает Томас, прислонившись к дверному косяку и наблюдая за другом.       — Ну, вот и договорились, — Ньют выпрямляется, поправляет свою упавшую на глаза чёлку и улыбается. Брюнет подходит к нему и на прощание оставляет поцелуй на губах, в тайне надеясь, что никто из родителей не решит пройти мимо. Рискованно целоваться у себя дома с парнем, особенно если ты сам — парень. Но когда Томас не рисковал?       Ньют приобнимает его за плечи и отвечает на поцелуй. Но он длится недолго — всё-таки пора расходиться. Томас провожает Сангстера до двери и потом ещё пару минут смотрит, как он удаляется вверх по улице всё дальше и дальше. На душе одновременно хорошо и грустно. Молодой человек с нетерпением ждёт завтрашний день, который снова принесёт им очередную встречу.       Самочувствие слегка улучшилось после выпитого лекарства, но не настолько, чтобы Томас ощущал себя абсолютно здоровым. Болезнь давала о себе знать и, дождавшись, пока Ньют отпишется ему, что дошёл до дома, брюнет сразу же ложится спать — глаза закрываются на ходу.       Он возвращается в Тихую Гавань. Томас не может поверить, что спустя столько времени он снова здесь — чувствует, как волны омывают его ноги, а вечернее солнце приятно ласкает кожу. Но теперь он не оглядывается в поисках, не бежит по линии берега, сломя голову, не ждёт никого, разве что Чака, потому что ответы на все его вопросы наконец-то нашлись. Он спокойно бредёт по пляжу, вслушиваясь в крики чаек, которых тут до этого не наблюдалось. Идёт ровно до того момента, пока не видит перед собой камень памяти. Ему особо не хочется к нему приближаться, но его всё равно туда тянет.       Юноша подходит к валуну и сразу глазами ищет имя Ньюта, которое, конечно же, никуда не делось. Но сейчас оно не приносит той боли, которая была с Томасом, когда он жил на острове. Брюнет поднимает глаза выше и натыкается на имя Терезы. Теперь и про неё Эдисон помнит всё до мелочей. Помнит, как совершил ошибку, доверившись ей, что повлекло за собой слишком много бед. Ему жаль, что она погибла, но сердце не разрывалось от этой потери, как от другой. А значит, всё к этой девушке перегорело давным-давно.       — Привет, Томас, — он слышит позади себя звонкий мелодичный женский голос, который узнал бы из тысячи. Эта женщина погубила многих, чтобы достичь своей цели. Однако Томас всё равно поворачивается и натыкается на такой знакомый, слегка стервозный взгляд тёмно-синих глаз.       — Здравствуй, Тереза.