Чёрные страницы

В студёный март, ещё больше как зима, чем как весна, никому неохото гулять по тёмному вечернему проспекту, хрустя по пупырчатому уродливому грязному снегу и морозя пальцы ног в рано одетых ботинках. Случайный прохожий, оказавшись в такой ситуации, поспешит укрыться в ближайшее помещение, где можно и погреться, и ощутить тяготящий аромат еды. Таким местом и оказывается кафе нашей молодой официаночки, работающей там днями и ночами почти за бесценок. Робкая девица с наспех заплетёнными в пучок волосами снуёт от стола к столу, как мышка, с трепетными пожеланиями, выученными наизусть, и натянутой улыбкой. О такой леди у видных джентльменов или просто незапаривающихся парней может возникнуть одно мнение – безвольная плебейка. Но им не приходится вдаваться в суть девушки, чтобы узнать природу её характера, так что это звание остаётся недораскрытым. *** Девочка, передав еду одним клиентам, бежит к паре друзей, держа поднос сбоку и старательно улыбаясь. Парни оценивающим взглядом оглядывают подошедшую, уже ковыряя в зубах зубочистками. - С вас пятьсот рублей. - Ладно, держи, подружка. Парень кладёт перед ней купюру, и официантка, коротко кивнув, подружает объедки на поднос, унося их из зала. По пути её взгляд мечется к небольшому углу со столом, где стоят мусорки, и она устремляется туда, ставя поднос. Девушка быстро-быстро оглядывается вокруг и, поняв, что никто на неё не смотрит, как можно незаметнее, прикрывая своим телом, переливает остатки супа в контейнер в своей сумке, в другой кладёт котлету, и уходит с подносом оттуда, будто ничего не было. Через ткань рабочей одежды она ощущает приятное тепло от еды. *** И вот, в час ночи смена официантки заканчивается. Всё также незаметно, по-воровски она накидывает на себя пальтишко, шапку, и выходит из кафе с заднего выхода по своему обыкновению. В её лицо мгновенно влетает острый неприятный ветер, и та невольно поёживается, но не сбавляет шагу. Жидкость в сумке звучно бьётся о стенки контейнера жидкость. Её шаги разносятся по всему кварталу, будто эта тишина лишь преумножила их. Мимо официантки по дороге проносится машина с горящими фарами, выдавая из-под колёс осколки грязного льда, но она даже не оборачивается, всё спеша и спеша куда-то. Минув развилку на железнодорожной дороге, девочка устремляется в другой район, гораздо глуше и безлюднее первого, особенно в такое время. Однако скромница чувствует себя вполне уверенно, что свидетельствует о её неоднократном похождении по этому месту. Лес всё быстрее затягивается, оставляя освещённые улицы позади, и уводя идущую всё глубже в ночь. И вот, впереди появляется небольшой ряд из домиков, старых и маленьких, которые в темноте можно спутать с большими валунами. В один из этих домиков официантка и заходит. *** Ключ жалобно скрипит в скважине, и поношенная дверь отворяется, впуская девушку внутрь. Неприветливая серая комната встречает её ужасным беспорядком и страшной вонью. Барабаня ступнями по частично прогнувшемуся вниз полу, она проходит на кухню и с усталым вздохом опирается руками об стол, ставя туда свою сумку. Её бледное личико наполняется старческой усталостью, хотя ей всего-то девятнадцать. Из соседней комнаты слышится сдавленное рычание. Нельзя сравнить это рычание с чем-либо ещё: это похоже на шипение дикой кошки и клокотание жидкости в горле, при этом всё это сочетает в себе отдалённый детский стон. Хрустя опавшей штукатуркой, официантка скидывает на пол верхнюю одежду, не забыв взять с собой сумку, и заходит в это место. «Я вернулась, Максим». По сравнению с запахом во всей квартире эта разящая вонь кажется худшим, с чем вообще может столкнуться нос. Воздух здесь имеет повышенную плотность и болезненную духоту, исходящую только от сорокаградусного тела. Ко всему этому примешивается запах неоднодневных фекалий, мочи и рвоты, валяющейся по полу бурыми шлепками и уже начинающей затвердевать. Стены здесь особенно серы, их украшают тёмные кровавые пятна и глубокие трещины, в которых туда-сюда снуют тараканы, дабы подъесть новую порцию отходов человеческого организма. В этой комнате нет мебели, она либо раскрошена, либо выброшена из заколоченной досками дыры, раньше бывшей окном. Посередине этой камеры пыток располагается привинченная к полу кровать с одним матрацем, на которой лежит ребёнок. Хотя, трудно сказать, что он лежит. В его запястья и основания ступней до жутких ран врезаются массивные железные цепи, привязанные другими концами к углам кровати, которые тем самым сковывают его по рукам и ногам. В ключице торчит погнутый гвоздь, бедро рассечено надвое так, что можно увидеть багровую мускулатуру и жёлтую пузырчатую прослойку жира. Потресканная сахарного цвета кожа плотно облегает рёбра, конечности, таз и напоминает неаккуратно надетый костюм, и сквозь неё можно увидеть просвечивающие вены, капилляры, словно через вуаль. Ранее светлые волосы чернеют, превращаются в сухую солому, торчащую в разные стороны и блестящую от пота. И только одной официантке известно, что это ребёнок, что его зовут Максим, так как в нём уже трудно узнать ребёнка. Мальчик старательно выгибается всем телом, как змея, рычит несколькими голосами, плюётся чёрной жижей из обкусанных кровоточащих губ. Его грудь широко вздымается и резко опадает, выдавая свистящий звук, пальцы скребут ногтями железную цепь, оставляя на ней следы, и кажется, что вся кровать ходила бы ходуном, если бы не была привинчена. Завидев пришедшую, Максим с большей агонией в янтарных глазах без век принимается рваться вперёд, клацая зубами. Однако на лице девушки не проносится ни страха, ни подавления, и она в пустом смятении присаживается на стул перед кроватью. В её тёмных глазах поселяется нежность, с которой вообще можно смотреть на это существо. «Хорошо выглядишь, братик. Лучше, чем в прошлую ночь!» Конечно, она врёт. «Я думаю, таблетки помогают. Не волнуйся, скоро ты совсем поправишься!» Сквозь слёзы официантка выдавливает улыбку, на этот раз совершенно никудышную, и мягко кладёт руку на лоб мечущегося парня. Тот, всё ещё рыча, старательно тянет к ней разинутый рот, но в таком положении у него ничего не получается, и он лишь сильнее надсаживает раны на руках. Его сестра снова отвечает ему добротой в выражении и, оторвавшись от него, тянется к своей сумке, откуда достаёт украденные пожитки. Глаза с полопавшимися сосудами следят за каждым её движением, происходит ещё одна неудачная попытка вырваться. Официантка открывает суп, достаёт из кармана ложку и, плотно придерживая мальчика за голову, подносит её к его рту. «Смотри, что я принесла, Максимочка. Покушай, это вкусно!» Одержимый проявляет лишь признаки былой агрессии и, улучив момент, резко подаётся вперёд и царапает когтями руку сестры. Она вскрикивает и, выронив ложку с жидкостью на пол, отскакивает от кровати. Свежая рана обрамляет её ладонь красной лентой, и Максим, завидев это, не по-детски хихикает, демонстрируя изуродованные ряды зубов. Официантка унимает эффект испуга, поднимает ложку и, обтерев её об ладонь, с ласковым воркованием снова запускает её в раскрытый контейнер. «Максим, милый. Тебе нужно поесть, ты уже давно голодаешь. Если не съешь хоть немного - ослабеешь! Прошу». Здоровая рука настойчиво тянется к ребёнку, на что тот реагирует новым шипением, однако без сопротивления начинает жадно поглощать еду, размазывая её по подбородку, щекам, роняя на рваную пижаму. Официантка расплывается в милой улыбке и продолжает кормить брата. «Молодец, Максимочка! Молодец. Хороший мальчик!» *** Когда весь ужин оказывается съеден, Максим опять скалится и вырывается из своих пут, но уже менее активно. Официантка подбирает с пола свою куртку, осторожно накрывает ей брата и садится на стул неподалёку от него. Одержимый ещё час мечется и издаёт множественные голоса, но потмо постепенно затихает и замирает до утра. Девочка, не смея произнести ни звука, может случать лишь свои мысли. Неудержимые слёзы вытекают из её глаз, заставляя её дрожать каждый раз, когда они полностью очерчивают её лицо, начиная от глаз и заканчивая подбородком, и срываются вниз. Всё её тело дрожит от душераздирающей боли, но она оказывается слишком слаба из-за всего пережитого сегодня, вчера, позавчера, чтобы хотя бы пошевелиться. Лишь слёзы указывают на её эмоции. Она так и остаётся сидеть на стуле, в замирании ожидая окончания этой ночи. «Я люблю тебя!»