Лето в гетто

Окраина гетто. Перед Исааком невысокие ворота, отгораживающие место «передержки». Территория небольшая, пыльная и желтая, напоминающая одновременно и загон для скота, и шкатулку, доверху заполненную людьми, как бисером. Раздирающая душу ностальгия. Три пути отсюда, и все в никуда. Первый — в вагон, наглухо закрытый, везущий на медленную смерть. Второй — на Холмы. И третий — в работряд. Очень редкая и сомнительная удача. Как убийцу тянет на место преступления, так и его тянуло к очередной КПП, но с другой целью. Нигде в Кенцаве нельзя было продать воду так дорого, как на «передержке». И никто так не нуждался в ней, как в этом скорбном месте. Правда, раз пустив, оно могло и не выпустить, но Исаак решил рискнуть. От белокурой польки зависеть с сегодняшнего дня было унизительно. Поляк-охранник, весь в веснушках, выше Розенфельда на полторы головы, устало взглянул на него сверху и поворошил волосы под кепкой. Они были некрасивого каштаново-рыжего цвета, точно поржавевшие. Рука в одночасье стала мокрой: — Кто такой? — Марк Энгельгардт. — Как, как? — Не заставляй меня повторять, — вздохнул Исаак и поставил огромное ведро рядом с собой. — У меня вот вода. Пятнадцать злотых кружка. Зайти-то можно? Они вроде не запрещали, — в ответ промолчали, но без окончательного отказа. — Хочешь? — хлюпнув, кружка нырнула в воду, и он протянул ее поляку. Тот брезгливо посмотрел, но принял и жадно отпил половину. — А куда их повезут? Великан булькнул: — За Холмы, говорили, отправят. Сутки уже сидят. — А что тогда сидят? — А черт их знает, — поляк крякнул и отдал кружку Исааку. — Значит, так. С каждой такой кружки отдаешь мне половину денег. На все про все даю пятнадцать минут. Как я махну — сразу на выход, иначе там и останешься. И без тебя тут много кто шарился. — Треть, — ответил Исаак. — Плюс твоя выпитая кружка. Тебе же только на покурить надо, да? Тут до меня ходили и ничего тебе не давали, потому что немчура сама разрешила водой торговать. Понимаешь, даже немчура. — Половина или вон пошел. Условия он тут… Исаак поджал губы, поднял ведро и сощурился: — Хорошо, половина, но полчаса времени. Обоюдная выгода. — Еды нет? — охранник подошел к нему, похлопал по карманам, по штанам. — Еду нельзя. — Да ничего у меня нет. Здесь были не одни лишь евреи. Сидели цыгане, семья румын, изнывали от духоты несколько русских иммигрантов. Он ходил, перекосившись от тяжести ведра, и продавал половину кружки за пятнадцать злотых. Его ругали за бездушие, проклинали за запредельную цену, потому что не могли напоить всех своих детей, но Исаак упрямо шел между сидящими и лежащими телами, тихо бултыхая убывающей водой. У него покупали кружку, и он предлагал ирис за двадцать злотых. Пришив каждый кусочек под воротник, как бусы, Исаак ловким движением срывал их поодиночке и подавал в кулаке, как маленький слиток золота. Этот драгоценный дар пилился на несколько частей и с наслаждением и отчаянием съедался. Не смотря на это, Исаак брал деньги и шел дальше, думая, как ему, в сущности, повезло. Каждый из тех, кто пил его воду, был обречен, но ему было жутко не от этого. Жутко становилось оттого, что он один выйдет из «передержки», неся в руках деньги заведомо мертвых людей. «Моя первая плата за труд». В чужих лицах ему виделись лица сестер. Он подходил ближе с дрожащим сердцем, разочаровывался, предлагал воды. Спрашивал, знает ли кто про Сару и Нору, но все мотали головами. И хотя он знал, что так будет, но душа все равно чернела, сжималась и корчилась, точно горящий клочок бумаги. Кружка царапала дно, время уже истекало, однако рыжий поляк-великан не двигался с места. Пара солдат подошли к нему, он им что-то сообщил, и они ушли. Исаак смотрел на них, замерев. — Иса́чек! Исаак Розенфельд! Он вздрогнул, повернулся и увидел белое платье. Фигуру освещало солнце, и лицо сначала трудно было различить. Две толстые черные косы, улыбка. Это, должно быть, она. «Это должна быть она!» — Лана! — с придыханием воскликнул Исаак, бросил ведро и сорвался с места, кинувшись навстречу белому платью. Ненавидимые розы он дарил каждой знакомой без разбору, но по-настоящему Лане, надеясь и не надеясь на симпатию. Она одна не смеется на его картавостью, в ее имени нет «р». Да и на полоски его штанов ей плевать. Идеальная девушка. Исааку, пожалуй, опять повезло, потому что за свою первую любовь ему никогда не было стыдно. Он обнял ее за талию так сильно, что в другой момент она бы переломилась. Лана тихо смеялась за его плечом, не зная, как не расплакаться от счастья. С начала оккупации она увидела Исаака впервые и, даже обнимая его, не могла до конца поверить, что его никто не убил: — Какой ты высокий стал! — и ее приподняли над землей. — Откуда ты здесь? Как ты? Исаак отстранился, не скрываемо трепетно разглядывая лицо Ланы, и зачем-то взял ее за руку: «Хорошая и добрая, и красивая, и самая…» Коротко, без подробностей он рассказал про маму, про работряд и Вацлава, про нынешнее положение со странной полькой. Лана слушала внимательно, молча, смотря ему в глаза и не отпуская руки. Она также не знала, где теперь Нора и Сара, но, долго решаясь, прошептала, что теперь в квартире Розенфельдов живет пан Вишневский. Глаза Исаака ненавистно заблестели, и Лана пожалела о сказанном. В ее распоряжении находилось целое ведро, но она взяла из него всего четыре кружки: родителям, восьмилетнему брату и себе. Исаак пошел к ним, боясь благодарности, и быстро поздоровавшись, ушел к забору, где не было столько солнца. Он видел одобрительный взгляд матери Ланы в свою сторону и мгновенно загорался желанием стать настолько плохим, насколько вообще возможно: «Еще и кивает… Да это всего лишь вода. Посмотрите лучше на вашу дочь, она и половины не выпила, а брату отдала. Гордитесь лучше ею… как я», — и он с удовольствием вдался в воспоминания о старом добром Кенцаве. Лана скоро вернулась с полупустым ведром: — Ты знаешь, куда нас отправят? — спросила она. Исаак побледнел и рухнул из грез на «передержку». — Не знаю, — из-за растерянности он сказал это слишком громко, — не спрашивай меня, пожалуйста. Ты лучше пей… у меня еще ириски есть, — он схватился за воротник, сорвал три последних кусочка и отдал ей. — Я забыл предложить… Лана, — он страшно разволновался до холода по спине, и посмотрел на девушку, не зная, с чего начать. За его спиной вдруг возникла молодая женщина с трехлетним ребенком на руках и попросила воды, сбив Исаака с мысли окончательно: «Вы не могли бы дать немного воды моему сыну? У меня нет денег. Пожалейте моего мальчика». Исаак удивился, как она могла не заметить, что он уже умер, но мальчик, простонав, пошевелился. Как оказалось, он спал, едва дыша, чего нельзя было заметить, хорошо не приглядевшись: «И снова зря похоронил». Взгляд светло-карих глаз Ланы выражал жалость и решительность. Не вынеся его, Исаак взял кружку и зачерпнул воды. Мальчик мало выпил, расплескав больше по лицу. Женщина долго благодарила их обоих, но скоро ушла в тень и села на землю, гладя сына по голове. — Ей ты бы мог не говорить правду, — сказала Лана. «Снова эти глаза». — А мне скажи. Куда нас повезут? Ты всегда все знаешь, Исаак. Ты не можешь не знать. Он мучительно думал и молчал. Скоро поляк должен был махнуть, и Исаак смотрел на него, жалея, что вообще пришел на «передержку». Солнце пекло нещадно. «Вечером Лану увезут на Холмы». — У меня есть где-то четыреста злотых, — быстро-быстро заговорил Исаак, чтобы не выдать дрожания голоса. — Я могу уговорить того поляка на входе пропустить вас вместе со мной. Я, когда его увидел, сразу понял, что он тупой. Мне нужно немного подумать еще, — он посмотрел вокруг, но выхода не нашел. Поляк настойчиво замахал. — Я придумаю. Подожди… — Это Холмы, — тихо произнесла Лана и опустила глаза. — А я знала, Иса́чек. Почему же так долго… Но они же обещали разбить нас на работряды. Разве они убьют восьмилетнего мальчика? Разве такое может быть? Исаак схватил ее за руки и заговорил почти сердито: — Лана, никаких Холмов! Никаких Холмов не будет. Я выведу тебя отсюда. Я поговорю, я договорюсь… Я скажу ему, что… Она посмотрела на огромную машущую фигуру, подняла глаза на Исаака и ступила к нему, отпустив руки. В голове прозвучали четыре выстрела, представились злополучные Холмы, бездыханные тела и Исаак Розенфельд, стоящий над ними. Едва уловимым движением она коснулась его подбородка, зачарованно, с отвратительным чувством надвигающихся слез посмотрела на него, в глаза и поцеловала Исаака поверх пальцев: — Я не могу оставить их, — отстранилась. Тот молча закрыл на секунду глаза. Каким бы он был счастливым, случись с ним то же самое, но раньше хотя бы на несколько месяцев! На «передержке» все как-то разом обесценилось. Не оставалось того послевкусия, которого он бы хотел, не было волнения. То ли Лана стала для него такой родной, то ли Исаак совсем утратил сердце. Опасаясь, он предположил второе и, как бы реабилитируясь за холодность, потянулся к ней, но успел лишь коснуться уголка губ. «Невыносимо прощаться так». Но он не смел требовать большего. Никогда в жизни Исаак не говорил столько милых слов. Он сказал то, что должен был сказать еще тогда, до войны, когда дарил ей розы. Лана говорила, что всегда об этом знала и очень этому рада, но все теперь потеряло смысл: «Я не могу оставить их». Тысячу раз она была права, и нигде нельзя было найти слабое место. Ей не было так же плевать на свою семью, как Исааку, и Лана шла из-за нее на смерть. Он отчаялся и ушел, не прощаясь. Не в силах больше сдерживаться, девушка заплакала, и он почувствовал это, ни разу не обернувшись. Исаак шел налегке, считал деньги, которые должен потребовать у него охранник, и забывал, забывал Лану. Методика ясная: «Человек не переживает о том, чего не помнит». Так Розенфельд пытался забыть родителей, Вацлава, сестер и прежнего себя. Но как бы ни хотел Исаак довести всех их до степени той мертвой девочки в «районе коммунистов», выходило неважно — заменить их чем-то хорошим не получалось. — Семьдесят пять злотых, распишись, — сунув деньги великану, Исаак огромными шагами пошел прочь. — А где ведро?.. Тут что-то… неправильно. Он развернулся на пятках, запустив руки в карманы, и злобно буркнул: — Хочешь пересчитать?! — и добавил спокойнее. — А закурить есть? На возвышении, где «передержка» была видна лучше всего, Исаак просидел до ночи. Луну не заволокло тучами, но она глядела хмуро и зловеще. Пришла прохлада, похожая на могильный сквозняк. Над «передержкой» пытались зажечь тусклый желтый фонарь. Он думал, думал и думал. Каждый из десятков планов мог маловероятно спасти одну Лану, которая не хотела спасаться одна: «Как Мицкевич, только не труслива». Каждый план заканчивался его смертью. Исаак уверенно отмечал для себя, что отдал бы жизнь, как издержку, но неуверенность в том, что жертва его будет не бесполезна, останавливала от дальнейших действий: «Безнадежно». Размышления погасли. Фонарь светил на середину. Силуэт Ланы с семьей растворился, напоминая, что это и есть конец. Подгоняемый неизвестным чувством, Исаак поднялся и направился к Холмам. Он шел наугад, видя черные деревья, которых боялся с детства, и царапая ноги об кустарники. Брезгливость, страх и нечто похожее на неловкость пытались возвратить его назад. Одна мысль: «Я должен посмотреть, сколько их там» вызывала в душе тревогу безумия, но Исаак заворожено шел к Холмам, как кролик к удаву. Тот самый непередаваемый запах густел с каждым шагом. Исаак свернул в неверную сторону и вышел к оврагу. Внизу, как грешники в адском котле, лежали сотни человек с темными пятнами по телу. Сюда можно было свалить еще две «передержки», да и весь Кенцав. «Бравый корнет взошел на корвет. Корнет с корвета шлет всем привет». На голову Розенфельда светила луна, освещала груду трупов, их руки. Тонкая женская ладонь судорожно тянулась кверху. Он похолодел внутри до боли, с ужасом подумав, что рука без безымянного пальца, и кинулся к лесу, чуть не плача. В Малом гетто комендантский час уже давно вступил в силу. Исаак крался к черному дому, боясь собственного дыхания. Он еще долго лежал в ящике рядом со стеной, думая уж больше никогда не переступать порог комнаты Урсулы Камински, но вскоре к нему подкрался страх темноты и холода. Вдалеке слышался лай и плач. Кто-то к чему-то призывал. Что-то приколачивали. Стенки ящика показались гробовыми досками. Воздуха не хватало. Выбравшись, он схватился за голову, не боясь расстрела за нарушение комендантского часа. Ночь поглощала истинные очертания предметов, делала стены мокрыми, каждый звук — громким. Двор был темен и тесен, как урезанная вполовину «передержка». На уровне предчувствия Исаак слышал негромкий стук каблуков. Тень должна вот-вот выйти со стороны «района коммунистов», удлинится, подобно черной змее, и проползти к стене, где сидит он. «У меня так, видимо, душевное заболевание будет, раз я ни к чему не могу привыкнуть. Я слабый и маленький, вот и боюсь», — Исаак выдохнул в прижатые к лицу руки и исчез под стеной. — О, Ворона! — Урсула отложила «Робинзона Крузо» и посветила ручным фонариком на порог балкона. — Что нового? «А ведь она тоже боится», — Исаак подошел к ней, взял фонарик и выключил. Он медленно опустился на колени, посмотрел сквозь мрак на девушку. — Ты чего? — По ночам люди спят и правильно делают, — донеслось под кроватью, как ни странно, без желчи. — Перестань читать. Свет такой противный. «Как сигаретами пахнет, — подумала она, кашлянув, и закрыла книгой нос. — Он что, курит? Вся комната провоняет, а мне как быть? Какой несобранный, невнимательный. Слово не держит!» Урсула хмыкнула, включила фонарик и начала листать страницы с шелестом, слюнявя пальцы. Исаак хотел уснуть, но не мог — вспоминал «передержку» и пугающие окрестности Холмов. Он закрывал глаза и воображал ночь, овраг, себя среди трупов и огромного, как сгоревший дом, черного орла с кроваво-красными глазами. Луна обложилась дымкой, свет голубовато-серый. Холодно. Орел рвет кого-то под своими ногами, то и дело крича. Исаак вспоминает о повязке, судорожно протягивает руку, чтобы сорвать, но орел замечает попытку обмана. Он изначально видел его — одного живого, но не хотел обращать внимания. Теперь орел смотрит на Исаака, и тот понимает — за ним следят. Страх сковывает, не дает бежать: «Я не еврей!» — он срывает повязку вместе с рукавом и возвышается над мертвыми. Орел расправляет крылья, сжимает когтями землю и страшный вопль раздается над Холмами. «Я не еврей! Не еврей!» — со слезами на глазах кричит Исаак, срывая голос, прямо в глаза орлу. Мертвые под его ногами проседают. Он видит впереди себя клин, выложенный телами жертв «передержки», справа, слева… Он в самом центре Звезды Давида. Со скрипом сжалась кроватная сетка. Через матрац Урсула почувствовала движение его руки: «Что опять случилось? Что опять не нравится тебе?» — раздраженно подумала она. — Ты можешь хоть раз подумать о том, — девушка повернулась набок и тихо положила «Крузо» на пол, — что твое курение… — Панна Каминска, — прошептал Исаак и замолчал. Девушка вся превратилась в слух, оставаясь в той же позе — со свешенной рукой. В детстве она боялась так долго оставлять руку, чтобы ее не схватило чудовище из темноты. И вот, когда детство кончилось, под кроватью поселился Исаак Розенфельд — монстр, которого она не боялась. — Мне нужно научиться дружить с тобой. Смеяться над происходящим легче вдвоем, правда? Никаких денег, мне нужно лишь одно это место под кроватью, разговоры и открытка в кармане возле сердца. Мы можем стать друзьями, правда, — он поднял руку и взял ее пальцы. Они тонкие и холодные, пожатие легкое. Совсем как у Ланы. — Осталось переступить грань. Я предлагаю тебе мир, Медведица, отныне и до моей смерти. Ночью слова звучат иначе. Или воспринимаются иначе. В любом случае, Урсулу предложение Исаака тронуло, изначально потому, что он в последнее время мало врал. К тому же, руку ее он держал действительно как друг. Как Тадеуш. — Будем дружить, Ворона, — прошептала она, привыкая к запаху дыма. — Отныне и до смерти.