Лето в гетто

Дни пошли медленно, рутинно с привычным ощущением прибитого страха в боку. Для встреч с Мицкевичем он выбрал склад, куда устроился, долго уговаривая начальника. На весах мог стоять единственно поляк, не напоминающий еврея и в темноте, поэтому Исаака незаконно утвердили на самую неблагодарную должность помощника грузчика. В его обязанности входило все, что положено обычному грузчику, но нагоняй он получал от большего числа людей, а денег меньше. Работать «на таскание» Исаак не хотел и физически был плохим работником. Главный был им недоволен, но вскоре Розенфельд правдами и неправдами устроился на «фасовку» — раскладывать картофель и прочее по мешкам. Пять злотых за смену. Он приходил, прятал в углу посылку Урсулы и, если Мицкевич приходил, завязывал особым узлом мешок с продовольствием и подавал ему. Как самый слабый самому слабому. На складе, возле горы картофеля они иногда разговаривали, и Исаак со временем начал привыкать к Мицкевичу, как и тот к нему. — Вот что бы мне ни говорили немцы, — сказал однажды Тадеуш, стараясь не дышать дымом, который пускал изо рта Исаак, — евреи не такие плохие, как о них думают. У меня никогда не было друзей еврейской национальности, но ты, думаю, хороший парень. — «Ха! Друг», — усмехнулся тот, но без большой доли яда. — Странный, правда, да и время сейчас необычное. Исаак глянул на поэтически-одухотворенное лицо Мицкевича, затянулся и передал ему мешок. Он все так же считал его не тем, кто способен на сопротивление, как и все поляки, но больше склонялся к тому, что Тадеуш — обычный, болезненный, чрезвычайно вежливый человечек из рабочей семьи. Как бы Исаак наоборот. — Всегда-то мы изменяем мнение из-за одного человека. Денег ужасно не хватало, но Исаак порешил уверено: никаких денег с «передержки». Получать злотые с живых и только с них. На рынке огромным спросом обладала, как и раньше, еда, которую Исаак не мог в большом количестве требовать от Урсулы. За все время, которое он пробыл на рынке, были проданы: банка огурцов, правда не за изначальную цену, потому что она быстро вздулась, шесть подсохших пряников, крупа и плитка невкусного шоколада, которая ушла с торгом за пятьдесят два злотых. Исаак считал деньги, вычитал то, что тратил на ушат воды и кусок мыла в бане и курение, без которого в последнее время не мог, и приходил к выводу, что к концу августа все его сбережения едва ли перевалят за полторы тысячи. В комнату Урсулы он приходил еще позже, чем обычно, но всегда заставал ее неспящей. Слыша шарканье шагов, она садилась на кровати и нехорошо улыбалась ему. Часа три затем они обсуждали новости, недавно появившиеся в Большом гетто, или играли в карты, подсвечивая их фонариком, или читали про себя одну книгу на двоих. Иногда Урсула спрашивала его о прошлой жизни, но потом, не дослушивая, забрасывала Исаака другими вопросами, никак с ним да и с собою не связанными. В отличие от Розенфельда, девушка знала точно, что будет петь в Кенцавском оперном театре после войны, как бы подражая Аделаиде, но не заменяя ее. Тот же молчаливо одобрял такой порыв, особенно настолько уступчивый. — А кем бы хотел быть ты? — спрашивала тогда Урсула. — Я хотел бы быть старым. Ну, или хотя бы сорокалетним. Смеясь в ладонь, она легко ударяла его в плечо: — Да почему? — Война закончится, — отвечал он, поджимая губы. К образованию Исаак стремился, но больше стремился к образованию мирному. До сих пор не зная, кем быть, он не хотел садиться на учебную скамью великовозрастным детиной с еще сильнее поседевшей головой: «Несчастен тот, кто свою лучшую жизнь прожил в детстве и в гетто. Вечный студент… Нет уж», — думал он. Война шла, не прекращаясь. И образование могло подождать. На первое место у Розенфельда выступал денежный вопрос, который он пытался решить уже несколько дней, но тщетно. Малое гетто отказалось давать ему деньги на спасение. — У тебя есть знакомые, у которых родственники в Малом гетто? — спросил он как-то Урсулу, по обыкновению уложившись под кроватью, куда девушка пристроила всеми позабытую диванную подушку, которую прежде еще и надушила, чтобы та не пахла пылью. — Мало денег, Медведица. Надо что-то предпринимать… — Вайсманы, — ответила она. — Огромная семья. Несколько поколений в одной квартире жили. Их четырнадцать человек, восемь там. Не успели стать Вайсбергами… У них дети: две девочки с сердечной болезнью и два мальчика… — У них есть деньги? Девушка промолчала, прислушиваясь с замеревшим сердцем. На комнатную дверь навалились, видимо, из-за неаккуратности, и она негромко скрипнула. Тихо: «Черт…» Ночь показалась огромной и беззвучной, в которой осторожно раздавались шаги легких, но больших ног Войтека, исчезнувшие в его комнате. «Боже мой, догадался», — тревожно подумала Урсула и поднялась. Исаак замер. Через несколько секунд он получил такую записку в блокноте, карандаш и фонарик: — «Войтек знает, что ты здесь. Он будет следить за мной. Больше не говори — пиши сюда». Ответ: — «У Вайсманов есть деньги? Я хочу перевести их через стену». — «Я узнаю у Эрика. Завтра поднимусь к нему. Он что-то говорил про семь тысяч». — «Поручись за него». Эрик сначала недоверчиво отнесся к предложению Урсулы, потому что ко всему относился с настороженностью, но потом все-таки дал ей письмо, в котором убедительно сообщал, что Исааку, как проводнику, можно верить. Ночью следующего дня письмо оказалось у Розенфельда, а через три дня — в руках семьи Вайсманов, живущих в тесной комнате в центре Малого гетто. В нее Исаака не пустили, и сделка проходила на лестничной клетке, на которой он не мог долго стоять, чувствуя себя не в своей тарелке. Благо пани Вайсман курила очень приличные сигареты. Через стену Исааку предстояло провести ее и четверых детей. За каждого ребенка он рассчитывал получить по двести пятьдесят злотых, за взрослого — пятьсот. Женщина согласилась и сказала, что достанет из тайника в качестве аванса сто злотых, но только потому, что Исаак вызывает чувство «серьезности, не свойственной юноше с таким невинным лицом». Встреча была назначена у черного дома. За стеной, нервно прохаживаясь, ждал Милош Вайсман — дядя тех самых «двух девочек с сердечной болезнью и двух мальчиков». Когда они появились, Исаак чуть не раскрыл рот от удивления. В проулок зашли пятеро: та женщина с чемоданом, две высокие девушки-близняшки лет девятнадцати и два паренька двенадцати и пятнадцати лет с узелками вещей. — Вы хотите поспорить, что это не девочки, молодой человек? — спросила возмущенным шепотом пани Вайсман на претензию Исаака. — Дражайшая пани, по мне так пусть они будут хоть Папами Римскими. Мне нужны пятьсот злотых за каждую. Подумайте вашей головой, я и без того уступил вам пятьсот злотых за них, — он кивнул на мальчиков. — Сделка есть сделка. А ваш племянник обещал мне, что вы все условия примите мирно, без всяческих инцидентов. И что же я вижу, пани Вайсман? — Вы разговаривайте, как на птичьем рынке. Вы разбойник, юноша. Как еще не достали из ваших милых ботиночек ножик. Я хотела оставить деньги на лекарства для своих девочек, но если вы так настаиваете, я могу… Подержи-ка, Хенрик. Нас обворовывает пацифист… — Мама, сейчас не время, — заметил пятнадцатилетний Хенрик. — Отдай ему все. Комендантский час… — Да, мама, пожалуйста! — проговорили девушки в один голос. — А где я возьму вам лекарства? На какие деньги? Этот юноша лазает у нас по карманам… — Что вы из себя строите, пани? — буркнул недовольно Исаак, смотря, как женщина полезла в чемодан. — Вы не думаете, что сюда могут зайти, пока вы тут… — Вы получили… посчитайте, посчитайте. Вы же любите считать, — говорила пани Вайсман, доставая сверток из-под белья. — Вот, — она протянула его Исааку, — здесь полторы тысячи злотых, как мы и договаривались, но раз и этого мало, то… — Замолчите, — раздался низкий голос дяди. — Закройте ваши рты, ради Бога. Кажется, идут, — все замерли, но тревога оказалась ложной. — Давайте быстрее. С огнем играете. — Милый юноша, — снова заговорила пани Вайсман, подойдя к Исааку, — посмотрите на моих девочек, — девушки растерянно взглянули на него, на мать и одинаково смутились. — Представьте, что это ваши сестры. У них больные сердца, и если они пережили переселение, нападки этих проклятых сволочей, то пусть они переживут и эту войну. Я вижу, что вы славный юноша, добрый. Проведите нас. У нас ведь остаются еще трое… Перестаньте считать деньги хотя бы сейчас, прошу вас. Сейчас, после войны и всегда наши двери будут открыты для вас, все мои дети будут считать вас братом… — Ерунду какую-то посулили, честное слово. Полезайте скорее, у меня уже голова от вас пухнет. К Урсуле Исаак пришел в озадаченно-возбужденном настроении, желая сыпать подробностями знакомства его с Вайсманами, и к еще большему своему удивлению увидел ее, сидящую на кровати и пытающуюся вскрыть банку с фонариком в зубах. — Помилуй меня, Господи! — всплеснул он руками. — Она сидит в обнимку с банкой грибов. Одно из лучших лирических сопрано Кенцава уплетает грибы, как деревенщина! — девушка взглянула на него холодно и достала фонарик. На цыпочках Исаак подошел к ней и сел напротив, не без усилия откупорив крышку. — О, это же волнушечки! — Какие волнушечки, — обиделась Урсула, посветив вглубь, — грузди лохматые. И тише ты, — добавила едва слышно, — Войтек, кажется, за дверью стоит. Но дверь закрыта, ничего. Ловко насадив гриб на единственную вилку, девушка съела его. Исаак посмотрел на банку, на вилку, утопающую в рассоле, поразмыслил и тоже проткнул небольшой кусочек груздя. Грибы были пересолены на его вкус, и второй кусок он съел без удовольствия. Урсула хмыкнула, подхватила вилку и, ничего на лице не выказывая, продолжила есть, мусоля губами. Исаак смотрел внимательно то на ее руки, покрытых тонким платком, то на лицо. Он не хотел, чтобы его взгляд был назойлив, но он и вправду не мог оторвать глаз от девушки и не из-за ее красоты, хотя красивей она для него стала. — Ох, Ворона, так ты еще и улыбаться умеешь, — усмехнулась Урсула. — Что-то случилось? Как там Вайсманы? — Да ничего. Все в порядке, — и потом он заговорил на тон громче, все еще улыбаясь странной полуулыбкой. — Послезавтра я приду к тебе раньше, часов в десять, — девушка отпрянула, но у Исаака сделалось такое лицо, что она все поняла: «Ворона снова врет, но удивительно, что не только в свою пользу». — Ты, главное, сделай так, чтобы он ничего не понял. У него нет доказательств, он маленький и ничего не узнает. Кто ему поверит? Запомни, десять часов, послезавтра. Войтеку не спалось. Целую ночь он думал о картавом еврее в комнате сестры, об его аресте и, дрожа от нетерпения, казни: «Возможно, офицеры наградят папу, и мы уедем отсюда. Чем меньше евреев, тем спокойнее. Сдать его гестапо, они проверят весь район по нашей указке, накажут заговорщиков. Какие все-таки пронырливые эти жиды! Она с ним уже сто лет дружит в нашей квартире, а я узнаю только сейчас. Ух, Урши! На каждый прокол отговорка есть. То ворона, то домик, то не спится ей, то читает… То целую плитку ириса съела, то спит до обеда… А сегодня прокол существенный, сестрица. Не перехитришь». Еще он подумал, что нужно вымыть всю комнату Урсулы, чтобы ни одного напоминания о пагубном соседстве не осталось. Того самого знаменательного дня Войтек ждал, как никогда. Отец задерживался, и ужинать решили без него. За стенкой ругались соседи, и кто-то нехорошо играл на флейте. Пани Каминская не ела и стояла у окна, тревожно вглядываясь в темноту опустевшей улицы. Войтек копался в тарелке, поглядывая то на сестру, грустно размешивающую ложечкой чай, то на часы, стрелки которых крались к десяти. Рассказывать что-то бессмысленно, удивляться нечему. Часы тикали, отец все не приходил. — Слышали, — начал Войтек громче, чем хотел, и мать с сестрой, вздрогнув, посмотрели на него, — что кто-то поймал еврея в нашем районе, и ему два килограмма мармелада дали… — Чушь, — хмыкнула Урсула и постучала ложечкой по стенке чашки. Войтек, блеснув глазами, уставился на нее: — Хочешь сказать, я вру? Можешь сама сходить в парк — там жид с табличкой на шее висит. Или тебе его жалко? — лукаво сощурившись, он наклонился к ней. — Мне страшно, — отвечала она. — И мармелад я не люблю. — А мне кажется, что это ты врешь, Урши. Ты бы и без мармелада их через стену водила. Вот Томаш правильно говорит, надо стены минировать. Наши в Малое гетто не полезут, а их сразу как — бабах! — вместе со стеной и разнесет. У него даже гранаты есть — брат принес. Урсула устало посмотрела на Войтека, в его горящие карие глаза: — Я надеюсь, ты так говоришь, потому что хочешь, чтобы у папы все еще была работа. — Ну, не совсем… — Я надеюсь, Войтек, что ты имеешь ввиду именно это, — и она отпила немного чая. Тот отодвинулся, вздохнул и посмотрел на часы. Было без двадцати десять. Тишина настала гнетущая, лампа мерцала, неприятно действуя на глаза. На улице Тимошевского зашуршали колеса. К длинному дому подъехала машина. Пани Каминская отпрянула от окна и выключила свет. Урсула привстала, схватив Войтека за руку, но тот сразу же вырвался. Внизу говорили по-немецки. Подъездная дверь хлопнула, шесть человек поднимались через ступеньку. Второй этаж, третий, четвертый… Флейта замолкла. — К Ободзинским? — горько прошептала Урсула. Пани Каминская кивнула, закрыв рот рукой. — А их за что? — Мне кажется, это из-за Вайсманов, — заметил Войтек. — Только почему к ним самим не идут? Входная дверь наверху открылась настежь. Шлепая по перилам, кто-то пытался ухватиться за них, чтобы не сорваться вниз. Шаги частые, стремительные. Из немецкого одно слово: «Пошли! Пошли!» Как было видно из окна, под арест взяли мать, отца и старшего сына Ободзинских. — Почему не арестовали Вайсманов? — прошептал Войтек, осторожно выглядывая на улицу. Дверцы машины захлопнулись, и Ободзинских увезли. — Почему гестапо работает не в ту сторону? Ну как так, мам? Пани Каминская стояла ни живая, ни мертвая и качала головой: — Теперь я понимаю, солнышко, почему ты закрываешь комнату, — она взглянула на дочь, которая не решалась подойти к окну. — Правда, страшно, когда вот так, среди ночи… и Ободзинских… — Ей страшно за своего жида, — проговорил Войтек, — которого она прячет целое лето под своей кроватью, мама! В следующий раз придут за нами, — пани Каминская, не понимая, молча повернулась к сыну. Войтек продолжил размеренно. — Мама, наша Урши прячет жида в своей комнате. Он должен прийти в десять часов сегодня… Урсула ничего не говорила, исподлобья глядя на брата тем самым раздражая его до немыслимой степени. Мать помолчала, но потом тихо спросила: — Откуда ты знаешь? — Я слышал их голоса ночью. Он картавый и курит, а она называет его Ворона. У него ботинки на толстой подошве, шаркают, но он старается тихо ходить. Но я-то слышу! Мама, я точно знаю, а Урсула никогда и не скажет. — Папа в дверь звонит, я открою, — ответила она, выпорхнув в коридор. За ней выскочил Войтек. Пан Каминский вернулся в скверном настроении. Ободзинских увезли в гестапо, предъявив самое распространенное обвинение в организации подполья, и он предполагал наверняка, что их не привезут назад. Вайсманы как никогда были на грани. Но и их соседи тоже. Поднимаясь по лестнице, пан Каминский подумал, что, может быть, стоит подкупить полицая, чтобы тот шепнул о непричастности его семьи ко всему «бунтующему дому», но потом решил, что это ничего не даст, кроме лишней мороки и подозрений. Заявление сына о таинственном еврее под кроватью он воспринял устало, но настороженно. Войтек неистовствовал, тянул отца за рукав, как в детстве, и тому, не разуваясь, пришлось зайти в комнату Урсулы. Непроизвольно ее щеки раскраснелись, подавая Войтеку верный знак. Сестра волнуется, а если волнуется, то он прав. Да и в проеме стоит, не шелохнется… «Расколол, как орех. И какое же оправдание?» Родители стояли с недоверчивым и тревожным видом, просчитывая в голове пути решения проблемы, если еврей все-таки окажется здесь. Пани Каминская бледнела и хотела плакать от одной мысли о допросах детей и того мальчика-вороны, который, наверное, должен был вот-вот показаться. — Вот увидите, сейчас заползет, — Войтек выскочил на балкон и посмотрел вниз. — Нет, рано еще, рано, — он вернулся и стал шарить по полкам, возле трюмо. — Он залезает сперва на козырек, видите, все для него сделано, потом по карнизику, по карнизику и прямиком на балкон. Они еще блокнот должны были какой-то вести или что-то такое… То есть, я хочу сказать, что они тоже не лыком шиты — не шепчутся, а пишут. Урсула скрестила руки, заговорив впервые не рассеяно, а смело: — А вы меня спрашивали, почему я закрываю двери в комнату… Вот, глядите, — она показала на копошащегося под кроватью брата, — и так уже несколько дней! Роется в моих вещах похуже немцев. — Потому что вся квартира смердит от жидовства, вот и роюсь, — бурчал в ответ Войтек. — Тебе, может быть, и весело с ним, а нам нет. Это же подсудное дело, но с каждым днем становится все больше и больше евреев! Вайсманов, слышал, целую толпу через стену провели, не знаешь кто? Уж не ты ли? — Боже мой, Войтек, — вздохнула пани Каминская. — Не знаю, — твердо ответила Урсула. — Я такими вопросами не занимаюсь. Это ты с Томашем возле стен ошиваешься, а я про них ничего и знать не хочу. И тебе, болван, уже тысячу раз говорили не называть их Вайсманами. Они Вайсберги. — Да, но Ободзинских расстреляют из-за Вайсманов. Их надо выдать быстрее, чем они сами… Пан Каминский прошел вглубь комнаты с нервным видом и сказал так: — Ты можешь точно сказать, что сестра прячет у себя еврея, и подрывает нашу безопасность, которую мы, слава Богу, получили в чертовом гестапо? Ты можешь доказать его присутствие? Войтек встал перед отцом ровно, вытянувшись по струнке, как на каком-нибудь военном смотре: — Я могу доказать его присутствие его же присутствием, — сказал он, внушительно глядя на Урсулу, но та оставалась полупрезрительной, хоть и взволнованно-раскрасневшейся. — Дайте мне время, он скоро придет, я обещаю вам. Она же все сделала неспроста. Домик ее стоял в том углу с незапамятных времен, а теперь он на балконе… — Пора бы перестать играть в игрушки, — процедила девушка, ступив к нему навстречу. — Я ставлю на его место пюпитр. — А ноты, а подставка, кстати! Мама, она ведь опрокинула ее для того, чтобы скрыть своего еврея от тебя, — пани Каминская держалась за плечи, желая, чтобы все, наконец, прекратилось. Она была согласна уже и на еврея под кроватью, и на ворону, которой не было, и на то, что сын выдумывает все, чтобы свети ее с ума окончательно. Ей хотелось завершить сегодняшний день без жертв, но одного желания, как всегда, не хватало. Войтек продолжал. — Никакой вороны не было, к нам залез еврей, я не знаю, как в самом начале, но теперь-то он залезает к ней через балкон. Думает, что самый смелый и умный? Да как бы не так! Мне кажется, он здесь лишь ночует вот с ней, а потом уходит в свое грязное Малое гетто, где носится от юденрата. Но соль-то в том, что он, если такой умный, тем не менее не нашел себе в место в своем гетто и боится комендантского часа. Пережидает у нас, у нас-то он позже начинается. Получается, он беспризорник. Мамочка, наша Урши спуталась с босотой! — тут пани Каминская не выдержала и вышла из комнаты, пряча слезы. Отец стоял недвижно и слушал. «Что ты знаешь? — с черной злостью думала Урсула, пожирая брата глазами. — Да что ты знаешь! Молчи лучше, молчи!». Глаза больно покрывались слезами, которых она не хотела, но ей так стало обидно за Исаака и себя, что другого выхода это чувство не нашло. Она плохо подготовилась к сегодняшнему спектаклю. — Он трус, он прячется от своего собственного гетто! Вы понимаете, о чем я говорю, да? — Войтек приостановился перед решающим аккордом, поправил жилетик. — И остатки Вайсманов по ее указке перебрались сюда… Она его покрывает, потому что втюрилась по уши, а он нас потом убьет! Урсула, стуча пятками по полу, кинулась к брату, подумавшему, что получит от нее оплеуху: — Да как ты можешь так говорить! — крикнула она и разрыдалась, отвернувшись к книжной полке. — За что ты меня обвиняешь? Она умела плакать намеренно, но сейчас, видимо, расстроилась по-настоящему. Войтек не нашел, что сказать, но отец произнес строго и однозначно: — Чтобы ни одного слова про евреев в этом доме. До завтра подумай, что наговорил, а утром извинишься перед матерью и сестрой. — А можно я буду ночевать у Урсулы? — Ты вообще не будешь заходить к ней в комнату без ее разрешения. Прости его, Урши, — мягко сказал пан Каминский и поцеловал дочь в висок, в котором сумасшедше бился пульс. — Поспи сейчас, успокойся, — потом он пошел на выход и первоначальным тоном обратился к сыну. — Подумай хорошенько и извинись, ты понял меня? Ни слова, ни полуслова про евреев. Хотя бы где-то должно быть спокойно. Из комнаты марш! Целую ночь Урсула не спала, ожидая Исаака и зная, что он не придет. Недавно она была очень счастливой: ее любили те, кого любила она. Время поменялось. Ее любил Тадеуш, хоть ни разу и не говорил, но она не любила его так, как следует любить в ответ. Скорее, ей бы было приятно снова свидеться с ним, поговорить, как раньше, когда он приходил к ней в гости, а она к нему. Она бы долго плакала, узнав, что он погиб. Но злоба бы в ней не рождалась оттого, что кто-то незаслуженно оскорблял Тадеуша. Если представился момент, она бы вступилась за него, повинуясь велению вежливости и долга, но не сердца. За Исаака у нее болела душа, но протрактовать себе это, твердо сказать, что это значит, Урсула не могла. Не могла и боялась. Розенфельд имел больше недостатков, чем достоинств, и недостатков существенных, однако в последнее время ей казалось, что он больше преувеличивает их. Единственное, что могла констатировать себе девушка, так это то, что ей хочется верить, что Исаак на самом деле не является тем ехидным, вечно недовольным и, возможно, жестоким человеком, каким выставляет себя: «Это ничего не значит», — думала она, выводя на листе банку с золотой рыбкой внутри. Вода в банке — гетто. Мутное, серое, грязное. Бортики банки — стена. Рыбка может перебраться через нее, там нет ограждений. Чистый воздух. Но он ядовит, она чувствует себя свободной, но умирающей. Свобода тогда не имеет цены. Рыбка возвращается в свою грязную воду, в ней хотя бы она может жить. Недолго, конечно. Карандаш вывел еще одну невысокую баночку с чистой водой. Там вальяжно плавает белая рыбка. «Он похож на меня, а я, наверное, слишком люблю себя, — подумала Урсула, неуверенно обводя плавники. — Плюс подкупила пани Розенфельд, конечно. Тщеславие мое… Меркантильность к прошлому. Грезы, мечты о славе… Застряла в прошлом, тяну к себе доброе, а его в гетто нет. В Малом, тем более. Оба ощетинившиеся, расчетливые, тянемся друг к другу, чтобы не было страшно, чтобы не показывать слабости. Рассудок течет, кровь и война… А ведь так и останется. Не мы настоящие. Привычка. Привычка — вторая натура», — и она перечеркнула рисунок крест накрест.