Лето в гетто

Узнав, что выгорела квартира Аделаиды Розенфельд, Урсула сразу связала такое совпадение с Исааком, который за все время новых «акций» не появился ни разу. На допросах соседи говорили, что какой-то человек долго кричал и стучал в окно на первом этаже, тем самым, видимо, выманивая Вишневского. Никаких примет поджигателя не было. Он не был картавым и в полосатых штанах. Девушка выдыхала. Дважды к Каминским заходили с проверкой, но ничего не находили. Войтек странно молчал. С сестрой в последнее время ему не хотелось разговаривать и, извинившись только перед матерью, он часто пропадал у Томаша. С ним они начали искать ход, пропускающий евреев на их территорию. Пана Вишневского мог убить только картавый жид, и его нужно было изловить как можно скорее. Сеть давно приготовил Томаш, но место для ловли оставалось неизвестным. Урсула редко выходила из дома, а если и шла куда-то по просьбе матери, то в основном за тем, чтобы купить продукты или проведать пани Грушницкую. Слежка ничего не давала. Тогда Войтек сменял на банку сгущенки карту гетто с обозначением всех стен: — Он не должен быть далеко, — говорил он Томашу, сидя на крыше длинного дома и смотря в бинокль. — Этому жиду тоже не хочется сильно рисковать. Надо начать с Сенкевича и идти по проулкам. — А как мы найдем-то его? Мы не знаем, как он выглядит. — Кто? Жид? А какая разница? — Да какой жид! — воскликнул Томаш, забрав бинокль. — Ход. — А тебе сложно перерыть каждый угол? — Мне не сложно, но если нас кто-то увидит, то подумает, что мы и есть те самые… которые их пропускают. Ночью надо, а как? Войтек посмотрел вниз, потерев глаза: — Тоже нехитрое дело. Ты скажешь, что ночуешь у меня, я — что у тебя. Тысячу раз делали, забыл что ли? Главное, чтобы папа не узнал… Пан Каминский старел на глазах. После визита офицеров одним ненастным вечером ему сделалось плохо, да так, что перепугалась вся семья. Гестапо стало сомневаться в компетентности главного инженера, потому что подозревало его если не в пособничестве переходу евреев через стену, так в грубом упущении в достаточно простом проекте. Подозревала небезосновательно. Именно с легкой руки пана Каминского под стеной рядом со сгоревшим домом во время ее возведения был проделан туннель, о котором знал один Вацлав Седой — надзиратель за рабочими. Этот полугрех камнем лежал на душе пана Каминского, уже жалевшего, что когда-то согласился на такой опасный, но благородный ход. Зная семейное заступничество, сообщать домочадцам о тайне он не решался и молился, чтобы еврейской Вороны и вправду никогда не было. Но гнездо Вороны скоро было найдено Томашем. И с момента обнаружения, ум мальчиков был занят мыслями об его уничтожении. Следствие прошло быстро, и в убийстве обвинили членов сопротивления. С момента смерти пана Вишневского было казнено двадцать четыре человека. Восемнадцать евреев и шесть поляков. Прятавшихся и укрывающих. Когда жизнь Большого гетто испортилась, Исаак неожиданно почувствовал прилив сил, хотя подробностей следствия и жертв его не знал. Последующие дни он проживал на той же мансарде, ходил на склад, где прислушивался к каждому разговору про Большое гетто и убийства в частности и даже таскал мешки, из которых стаскивал картофелины на продажу. Малое гетто перестало пугать его так, как раньше. Все реже ему являлись лица, выстрелы раздавались по-настоящему, и кровь была реальна. Он не вспоминал Лану. Слушал мамины арии, доносящиеся из «района коммунистов». На Перешейке осознавал ценность советов отца и думал, что он бы его очень расстроил новым своим воззрением. С чистой совестью он дожил лишь до шестнадцати. Но о совести Исаак думал все меньше и меньше, как и о Вишневском. В сравнении с прошлыми месяцами Розенфельд смеялся чаще, но далеко не искренне. В смехе его проскакивали нервные нотки, которые могли заметить разве что сестры. Так он смеялся, когда хотел начать ссору. И так как свидетелей не было, каждый думал, что жизнь Исаака наладилась. А жизнь его стремительно катилась в пропасть, холод которой тот чувствовал спиной. Четырнадцатого августа был теплый день. Дожди прошли, и Малое гетто получило глоток свежего воздуха. Мицкевича все также выпускали в город, который приветствовал его светом и унылым пейзажем. От приступов астмы он иногда отвыкал, приноровившись взваливать на себя мешок, особо не пыля. А сегодня выдался совсем легкий день — замначальнику склада хорошо доставалось от конвоира, поэтому можно было сидеть на мешках и разговаривать. — А вся эта краниологическая теория чепуха несусветная, — говорил Розенфельд. — Видел я этих «истинных арийцев». Один вот имел такую голову, что я всегда диву давался. Скошенная, как будто пришибленная, его можно было на эту голову вместо торшера ставить, честное слово, — Тадеуш хихикнул, сдержавшись от содрогания, когда в проем сунулось смеющееся лицо Янека Рыжки. — А ты там не зубоскаль, — прикрикнул Исаак. — Еврейские шуточки не для тебя делаются. — А что мне теперь, и посмеяться нельзя, — обиделся тот, подойдя поближе, — когда день хорошим выдается? Плакать мне что ли, Г’озенфельд? А ты еще каг’тошку по каг’манам тыг’ишь. Ха-ха! — Я тебе сейчас как хахакну по башке! — блеснул глазами Исаак. — Катись-ка лучше отсюда, рассказ не порть, — он повернулся к Тадеушу и продолжил. — Итак, немец этот злой был, как Люцифер. Сумасшедший. Любил лбы рукояткой плети расшибать. Видимо, череп на мозг давил или еще что там с ним было. Словом, недалекий ариец, зато истинный. А теперь внимание на меня, — Исаак выпрямился на мешке и сделал позу, как у Кутузова на картине Волкова — Какая анатомически правильная голова у меня, согласись. На редкость симметричное лицо. И ладно, что глаза неправильные. Я на еврея похож только ими, ну, носом немного. А так… Вот ты считаешь, у тебя правильная голова? — Не знаю, — пожал плечами Тадеуш и улыбнулся. — Может быть, и правильная. Главное, чтобы в голове мысли были правильными, — голос нерешительно задрожал. — Я так считаю. У Гитлера череп как раз очень правильный… А теории его созданы для того, чтобы нас извести, а вывести неизвестно кого. Я слышал, у них специальные измерительные щипцы есть головы мерить. Если голова не подходит, то в трудовые лагеря не берут. Хотя мне кажется, что там именно лагерь. Как тюрьма, каторга, — он задышал беспокойнее. — Убойный труд, похуже нашего. Они, наверное, выбирают тех, кого будут убивать… Мицкевич не договорил и вскочил, услышав выстрел. Исаак встрепенулся, увидев тело, опрокинутое на спину. Во лбу краснела дыра, под затылок уже натекла приличная лужа. — В следующий раз будет твоя жена, — в назидание конвоир застрелил Янека Рыжку. — Развязать мешки! Ты и ты! — он показал дулом пистолета на Исаака и Тадеуша, которые кинулись к картофелю, высыпая его на пол. — Как удачно, что ты сегодня ничего не передал, — обнадежено шептал Мицкевич. — Нашим, забыл сказать, тоже из города передают оружие. Назревает восстание. Как говорится, хочешь завоевать толпу — пообещай ей мир. Я тебе ответственно говорю. Поддержишь нас? — Если выживу, да. Конвоир подошел к ним, поворошил ногой клубни, ничего не нашел и приказал собирать все заново, но вместо четырех мешков собрать семь меньшего объема. Подходить к телу работники склада боялись и долго решали, куда его можно будет девать. На разговоры немец обратил внимание и ткнул пистолетом в Исаака: « Ты. Пойдешь вместо него. Сними с него повязку». Едва не вымазавшись в крови, Розенфельд сел перед трупом Янека с трудом стянул красно-белую повязку и дрожащими руками нацепил ее на предплечье. В голове роились мысли о польском работряде и непонятно как устроенном: «Это мне за того дежурного и Вишневского», — судорожно думал он, шагая в середине отряда коммунистов прямиком за Тадеушем. Хотя было приказано собрать семь мешков, отряд нес только четыре. Продовольственная норма резко снизилась. Мицкевич молча шел до самых ворот, но потом сказал: — Тут главное не думать о плохом и удачно встать в строю. — И как же я стою? — нервно усмехнувшись, спросил Исаак. — Не в этом строю. Вечером. У нас даже считалка в отряде завелась. Мы встаем кто куда, и вожатый начинает считать. На кого какое число выпадет, тот под этим номером в строю и встает. — Остальных стреляют? Мицкевич промолчал: — Мне, как видишь, везло… Да и сегодня должно. День такой удачный, — он улыбнулся солнцу и пошел в амбар. За ним поспешил Исаак. — Давно такого не припомню. Видимо, гроза прошла, тучи разошлись… Помню, такое же солнце стояло в Опаличе, мы с Каминскими тогда… — Ну и порядки у вас, — буркнул тот, бросив мешок. — И считалки… Что за считалка такая? Тадеуш высыпал картофель на пол, продолжая отвлеченно думать о незабываемых скачках в тридцать седьмом году: — 

Раз, два, три. С дрожью на гетто смотри. Четыре, пять, шесть. В гетто нечего есть. Семь, восемь, девять. В это нетрудно поверить. Закончим считалку. Десять. Ведь нас здесь могут повесить. Страшно? Считай до нуля. Выживу только я.

— Выживу только я, — задумчиво повторил Исаак. — Но вас здесь не вешают… Тадеуш снова промолчал, бегая глазами: — Эту считалку сестра моего приятеля придумала. Поэтическая девочка, поет. Урсула бы с ней подружилась. Как она? Розенфельд пожал плечами: — Я же ее не вижу. Дома поди сидит. Опять поет. Смотрит на себя в зеркало и цены не сложит. — Зря ты так, она хорошая девушка. С характером, правда. Знал бы ты, какие она ставки делала, — Мицкевич защелкал языком. — У-у-у! По сто, триста злотых на одни скачки! И не поверишь, два раза всего проиграла. Такая счастливая. Помню, угадала лошадей в том порядке, как они придут к финишу. — Тю… — Истинный Бог! — воскликнул Тадеуш. — Я с ней сидел. Вот все бы отдал, чтобы она мне сказала, куда встать. — И сколько она получила? Тадеуш поджал губы и дернул головой. Воспоминания денежным вопросом перечеркнулись, как и хорошее настроение. Он посмотрел на ничего не выражающее лицо Исаака, который молчаливо ждал ответа: «Как хорошо, что она его не любит», — подумал Мицкевич, и надежда озарила его голову. — Я не помню. На ней в тот день было фиолетовое платье с белым воротничком. Вот это я помню. — Дурацкая память, — хмыкнул Исаак. — Вот так происходит, потому что ты никого не любишь, — сказал Тадеуш. — Когда полюбишь, будешь помнить разные мелочи, и они твою память забивать не будут. Надо помнить хорошее, тебе приятное. Вот ты что-то такое можешь вспомнить? Исаак посмотрел вниз, на жестяное корявое ведро и, вздохнув, поднял голову: — Светло-карие глаза девушки, которая заслужила целый мир. Черные пушистые косы и лишь одна с красной тонкой завязкой. Бесцветные, потрескавшиеся губы. Ссадина на щеке справа. Вот это я помню. А платье хоть убей… — Розенфельд помолчал, чувствуя неприятное колкое ощущение в носу. Тадеуш печально и удивленно глядел на него, не ожидая того, что он услышал. — А теперь я никого не люблю, ты прав, — Исаак снова помолчал, заходил, стуча пятками, по амбарным доскам и заговорил потом недовольно и оживленно. — Получается, моя вероятность девять к одному? Еще же другие работряды есть… — Скорее, двадцать пять к одному. Тот обомлел, чувствуя холод в животе: — В мою пользу? — Нет, — и Мицкевич ушел. Зона польских коммунистов напоминала зону номер три, только была больше в два раза. Каждый выполнял тяжелую никому не нужную работу. Шумела стройка безоконного здания. Вдалеке неизвестное предприятие выпускало белый дым, уходящий в небо над работрядами. Как в муравейнике люди занимались своими точно установленными делами. В отличие от зоны номер три обстановка не так угнетала Исаака, хотя он склонялся к тому, что ему просто все безразлично. До самого вечера он хвостом ходил за Тадеушем, в надежде узнать, как можно избежать жизни и смерти в неизвестной ему зоне. Обращать внимание на детали и иметь в запасе «план Б» времени не оставалось. С каждым часом приближались построение и игра в русскую рулетку. К тому же работать и не получать за это деньги он уже отвык и привыкать не хотел. Чувствуя, как кабала рабства затягивает его стремительно и неумолимо, Исаак думал, какой план побега будет самым лучшим. Он заменил убитого Янека Рыжку и должен был вместо него вешать гвозди для рабочих. Тадеуш, подобно отцу, вел какие-то счета и именно за эту легкую работу его обязали выходить в город. — Нужно бежать отсюда, пока меня не внесли в списки, — говорил Розенфельд, насыпая гвозди и бесясь оттого, что Тадеуш не обращает должного внимания. — Вместе побежим. Подумай вместе со мной. Я больше не могу. Я не хочу находиться здесь! — Скоро восстание будет. В суматохе и побежим. Сейчас не время. — Когда будет ваше восстание? — Недели через две-три, — произнес Тадеуш, и Исаак чуть не кинулся на него. — Я же живой вот сколько времени. — Ты с какого года здесь? — С весны сорокового года. — А я в еврейском работряде был с зимы тридцать девятого. И это небо и земля по сравнению с вашей зоной. — Тем более. — Ты живой, потому что ты удачливый, Мицкевич, а я нет. — Не скажи… Сбежать из еврейского работряда дорогого стоит. Тебе бы научиться ценить то, что имеешь. Исаак задрожал от гнева: — Да, мне дорогого это стоило! И ты тогда, получается, совсем дурак, раз не понимаешь, почему мне здесь каждая секунда противна. Почему так получается, что ты — сын охотника — не способен выживать в безнадежной ситуации, не борешься за жизнь, а бестолково, как корова, ждешь своей участи? А я — сын бухгалтера и оперной певицы — душу свою продам, чтобы пережить еще один день в этом гетто, черт бы его побрал! Чего ты ждешь? Обреченного восстания горстки активистов с дубинками и пистолетами? Было при нас два восстания, и что мы имеем? Что? Груду трупов и снижение пайка. Все. Вы не готовы, это я вам говорю. Нужно продумать основательно, а это время. Для меня времени уже не существует. Вечером же меня здесь не будет, ты меня понял? — он кинул коробку с гвоздями на стол, немного рассыпав. — С тобой, без тебя ли я сбегу отсюда. — Говоришь про основательность подхода, а сам под пулю лезешь. Дело твое. Поступай как… «Строится! Начальник зоны приехал! Всем отрядам строится!» — кричал какой-то треснувший баритон и бил ломом по подвешенному к крыше рельсу. Мицкевич бросил карандаш на столик и побагровел, начав озираться по сторонам. Строили очень рано и суетливо, что являлось плохим, очень плохим знаком. Да и приезд начальника зоны — Альфреда Хольта никогда не заканчивался обычным смотром и контролем, а сопровождался самоличным стремительным прореживанием состава. Они выскочили на середину зоны, где уже кучей строились рабочие. Исаака замесило в толпу пыльных спин, и по одному-единственному Тадеушу он понял, что двенадцатый работряд стоит у самых строительных лесов. Торопясь и спотыкаясь, он бросился в ряды, которые вытолкнули его обратно, не признав в Розенфельде отсутствовавшего Янека Рыжку. «Его убили сегодня. Этот за него теперь! Пустите! Пустите его!» — Мицкевич схватил Исаака за пиджак, поставил позади себя и обернулся, беспокойно глядя: «Стой смирно и голову опусти. Так, шапки нет. Хорошо. Жди лучшего». Все поснимали головные уборы и замерли в ожидании. Хольт вылез из машины и, точно торопясь, подошел к строю, предчувствовавшему недоброе. «Он! — Исаак онемел от ужаса предстоящей встречи и закрыл глаза, думая, что сама смерть пришла за ним в образе немца с ледяным голосом. — Точно за Вишневского судьба наказывает. Господи, он же меня уже убивал… Кровь опять пошла?» — он хотел поднести руку к носу, но рядом стоящий мужчина одернул его, тихо буркнув: «Не смей». С полузакрытыми глазами Хольт выслушал донесение, торопливо вскинув руку по окончании его, и зашагал вдоль коробок рабочих. «Ты, — показывал он пальцем на человека, недолго вглядываясь в лица, — ты и ты. Ты». К нему выходили, разворачивались к строю и молча смотрели, как рядом с ними вставали новые и новые обреченные. Все молчали. Один Хольт шел и говорил: «Ты, ты, ты». Человек в первом ряду, два во втором — первый работряд. Второй остался живым. Третий неудачный — без шести человек. Четвертый, пятый, шестой… — Может, свезет? — Молчи, молчи! Седьмой, восьмой, девятый не опустели. Десятый — трое, одиннадцатый — один несчастливец. Хольт остановился около двенадцатого работряда: «Ты, ты и ты», — он указал на Тадеуша и двух его соседей. Первый ряд вышел вперед, показав Исаака и кровь под его носом. Он не поднимал головы, но определенно, болью в сердце, чувствовал, как немец смотрит на него и улыбается той самой улыбкой из Большого гетто. — Маленький еврей, — позвал он ласково, точно был его отцом, и Розенфельд посмотрел в лицо Хольта, стараясь не дрожать. — Верните его, — Исаак кивнул в сторону ни живого, ни мертвого Мицкевича, который что-то шептал, закрыв глаза. — Пожалуйста. Я болею. Меня можно. Тот защелкал языком, грозя при этом пальцем и улыбаясь, как тогда, возле кафе: — Я уже убил тебя однажды, маленький еврей. Ты забавный, за тобой интересно наблюдать, — Хольт подтолкнул Мицкевича к отряду и закрутил кистью, призывая говорить. — Расскажешь про меня, — растерянно сказал Тадеуш. Лицо его вытянулось, до неузнаваемости изменилось. Дыхание не прерывалось. Исаак смотрел в его помутневшие картинные глаза, слушая каждое слово. — А ведь мы были бы хорошими друзьями. Удачи, Исаак. Хольт достал пистолет, взвел курок и выстрелил в человека, который стоял к нему ближе всех. Тот упал Розенфельду под ноги, за ним попадал весь первый ряд, кроме Мицкевича, а затем и те, кто остался в строю двенадцатого работряда. Перезарядив, он подождал немного, пока Исаак не поднимет снова голову, и выпустил пулю в затылок Тадеуша. — Лежать! Исаак присел и закрыл уши руками. Из-за тел ему не хватало места, чтобы выполнить приказ, и, видя как у того навернулись на глазах слезы от страха, Хольт произнес своим приятно-ледяным голосом:«Какой смешной маленький еврей». Тех, кого выбрал начальник зоны, достреливал уже Рогнер. Когда все закончилось, тела стали сгребать в кучу, чтобы потом отвезти в отведенное место и сжечь. Вечер упал на вторую зону. Розовый и прохладный.