Лето в гетто

Тело Тадеуша положили поверх всех остальных на огромную телегу. Исаак, шатаясь, смотрел в его лицо, думая об одном: чтобы это все поскорее закончилось. Пагубная мысль о смирении подводила его к тому, чтобы остаться. Грешным делом он подумал просто выйти за ворота, чтобы его не мучили и застрелили. Но воспоминания о сестрах, которым не к кому будет вернуться, кричали выбираться отсюда. Все перед ним плыло, как в рассветной дымке, и Розенфельд жалко тыкался в любой шанс. Пугающая удача ему сопутствовала, но в глубине души он завидовал удаче Тадеуша: «Друг, друг. Да, я расскажу». — Куда их? — спросил он, со стороны слыша свой голос. — Их где хоронят? Носильщик, лысый богатырь, откинул свисающую ногу трупа на телегу: — Сжигают, чтоб не прели. Так проще. Сегодня многовато вышло, половину в наш крематорий повезут, половину вон, к евреям поближе, у них там все схвачено… А чего ты глядишь-то так? Боишься? Мертвецов никогда не видел что ли? — Куда вы их повезете? — не зная, куда смотреть, повторил Исаак и показал на тело Тадеуша. — У меня есть деньги. Вот, двести, — он протянул в кулаке злотые, которые носильщик, по-воровски оглядываясь, не принял. — Возьмите меня с собой. Я должен отсюда выйти. Я… Мне здесь нельзя. Мне нужно в город… — А что мне твои деньги? — усмехнулся носильщик. — Что я на них куплю? Мне, думаешь, здесь сладко живется? Сколько эта должность выбивается, ты знаешь, пацан? Да никто тебя со мной и не пустит. Погляди на себя. Ты тени-то не отбрасываешь… Исаак убрал деньги. Колкое ощущение в носу снова вернулось: «Не выйду — вот так вынесут. Это мне за дежурного. За Вишневского. За «передержку». За Лану». Под ботинками хрустел и крошился, как зубы, песок. Розенфельд шел то ли в амбар, то ли в склеп, где вешал гвозди, сам не понимая, что с ним. Вечный вопрос «что делать?» теперь вообще не имел какого-либо ответа. — Да стой ты, — ему почему-то показалось, что носильщик махнул рукой. — Ладно. Ладно! Завтра утром вместе со второй телегой поедешь к нашему крематорию. Найди что-нибудь на голову… Ты, кажется, не моралист. Ночью Исаак не спал, постоянно думая, что лежит на нарах покойника. Ледяной голос Хольта иногда являлся из темноты и говорил про свое обещание. Тадеуш падал без затылка… «Ты, ты и ты!» В половине одиннадцатого утра вторая телега выкатилась из зоны номер два. Исаак лежал под рукой трупа в грязной кепке Тадеуша и прижимался щекой к чьей-то кровавой голове. С титаническим усилием он сдерживал себя, чтобы не закричать и не выпрыгнуть с мертвой телеги. Дышать было тяжело — волосы человека снизу попадали в нос, не давая вдыхать размеренно и тихо. Когда мертвый воз не прошел и половину пути, Исаак потерял сознание от запаха крови и немытых волос. Телегу тряхнуло, и подскочившие колеса подействовали, как нашатырь. Приоткрыв глаза, он понял, что его еще никто не разоблачил, и путешествие продолжается. Розенфельда везли прямиком в крематорий, находящийся в самом сердце «района коммунистов». До него Исаак не надеялся доехать, хотя именно там про него должен был замолвить словечко тот самый добрый богатырь. Услышав крики, характерные для приближающегося Перешейка, почувствовав, как ему руку чуть не ломают расступающиеся перед трупами люди, Розенфельд плюнул на все и скинул своего соседа с телеги. Тот упал, до половины стащив за собой еще кого-то. Движение остановилось. Носильщики замерли, показывая свою непричастность. «Ну поднимайте их, что стоите! — крикнул сопровождающий их солдат. — Что вылупились? А вы стойте!» Прохожие тоже замерли, даже на Перешейке поток людей приостановился, с тревогой наблюдая за произошедшем. И в тот момент, когда носильщики начали пытаться переложить тела обратно, а солдат отвлекся на их нерешительность, ему удалось проползти на четвереньках вперед. Трамвай весело зазвенел, будто приветствуя Перешеек, и Исаак бросился наутек. «Живой!» — закричал кто-то. Боком толкая прохожих, он не оборачивался, крича внутри себя: «Не дай мне умереть! Ланочка, позволь мне убежать отсюда!» Воздух свежо впивался в нос, радуя Розенфельда и давая ему сил. Толпа спасала своей густотой — выстрелив, конвоир попал в другого человека. Он бежал вдоль стены, не видя ей конца, слышал вздох: «Боже мой»… Спасти Исаака могла мансарда, но она была настолько далеко, что тот на мгновение отчаялся. Но сгоревший дом оказывался еще дальше. Он пронесся мимо стены, уже не чувствуя на себе прицел, но все еще боясь его. Налево, через арку — в «район коммунистов»! Вспомнить крик соседки-польки, разбившегося Вацлава, украденные орехи и удар по носу. Боль в боку. Урсулу с ее невероятным фарфоровым лицом. Тадеуша под Перешейком. Рахманинова… Если бы человека можно было загнать до смерти, подобно лошади, Исаак сделал бы это с собой. Но он задохнулся от бега. Кровь коркой охватила лицо, стянув кожу. «Все. Закончилось». Запинаясь за собственные ноги, схватясь одной рукой за стену, а другой за бок, Исаак побрел к мансарде. Он не снял повязку и кепку, не выкинул, хотя раньше решил сделать это в первую очередь, свой пиджак, пропахший пылью и запахом тел. «Мне нужно к ней. К той девушке. Ночью. Обязательно. У нас друга убили», — твердил он, сидя на полу в одних штанах, пока Вайсманы рылись в сундуке, где сохранились вещи их умерших родственников. Полусухую губку ему дала страшненькая девочка, тринадцатилетняя внучка пана Цильмана, которая сначала вообще отказывалась подходить, потому что боялась пьяных и сумасшедших. Ее дед не говорил с ним, молча и скорбно смотря. До ночи Исаак сидел на том же месте, согласившись поесть только с третьего раза. Он уверенно предполагал, что сегодня должен умереть, но на этот раз смерть не заказывал, согласен был на любую. Его уложили, чтобы создать видимость мирного сна, и на всякий случай убрали вилки и единственный нож. На место, где были спрятаны бутылки с зажигательной смесью, легли трое. Ближе к двенадцати часам ночи Исаак тихо прикрыл дверь и с давно несвойственной обреченностью вышел на улицу Малого гетто. Внутри него все дрожало, желая вырваться хохотом. К белой табличке он пришел, как на место казни. «Ворона скоро полетит», — так сказал ей Войтек, снова отправляясь в гости к Томашу. Уже который раз пани Каминская ругала сына за игнорирование ее запретов, но мальчика словно подменили. Он один знал, что делать, и очень злился на то, что все новые доказательства существования еврея никем не воспринимаются всерьез. С семьей нечего было разговаривать, семьей стал Томаш. Растяжка, поставленная напротив крышки-выхода с тем предположением, что при открывании ее две гранаты взорвутся, убив Ворону, была поставлена еще девятого августа. Но Исаак точно испарился. Ночи не гремели, только иногда расстреливали евреев, не убитых после «акций порядка». Сегодняшней ночью мальчишеский дозор следил за своей военной операцией с чердака длинного дома, надеясь на удачу. Томаш спал, готовый вскочить на толчок Войтека — сигнал что еврей или взорвался, или снова полез на балкон Урсулы. Улица Тимошевского прекрасно просматривалась и без бинокля. Так же хорошо были видны пять тел — четыре высоких и одно совсем маленькое, похожее на часть одного из них. Целую неделю их не убирали, и Войтеку они уже надоели. Но в достоинства их он вписал нелишнее сейчас отвлечение ото сна. Худая фигура, мерцая грязно-белой рубашкой, вышла на Тимошеского и, крадучись, подошла к телам, рассматривая их. Войтек толкнул Томаша: «Это он. Почему он живой? Ты опять что-то напутал? Гляди!» — он сунул в руки приятеля бинокль, чтобы тот лучше разглядел последствия своей ошибки. Когда Томаш взглянул на улицу, он увидел привычные тела. Вороны не было, ночь и нетерпение дали осечку. Так он и сказал ему, но Войтек не поверил: «Живо пошли! Я же не сошел с ума. Он опять перешел стену. Он у нее. Но он больше не вернется! Я так сказал». Исаак кинулся к подъезду Урсулы, забыв о безопасности. На козырек он забрался быстро и ловко, но по выступам к балкону следовало ступать осторожно. Не в силах выдержать охватившего напряжения и недостатка воздуха, Розенфельд хотел позвать девушку, чтобы она забрала его отсюда. Казалось, он весь пропах смертью и кровью. Голова кружилась вместе с вихрем слов в ней: «Всех убили. Всех! Меня не нашли пока. Найдут и застрелят… или сожгут. Нужны деньги на новое имя. Мое имя нехорошее… Можно отдать в залог свою жизнь? Она чего-то стоит здесь? Город, город… Вернитесь ко мне хоть кто-нибудь!..» Ноги, к счастью, не зацепившись за перильца балкона, встали на спасительный пятачок. Сознание мутнело. Дверь была открыта. Урсула лежала, укрывшись одеялом чуть ли не с головой. Он обомлел от трепета, не сразу пройдя в комнату: — Урши, Урши! «Вернулся», — она приподнялась, впотьмах разглядела его лицо, и необыкновенный страх от его голоса вдруг нахлынул на нее. Мелкая дрожь неожиданности побежала по плечам. — Что такое? Ответа не было. Лишь резкое, но тихое движение к ней. То ли показалось, то ли взаправду она почувствовала холодное прикосновение сначала к виску, затем в щеку возле уха. Исаак шарил по одеялу, где предполагал руки, и как-то очень странно, восхищенно и напугано, смотрел на Урсулу блестящими глазами: — Как хорошо, что ты — это ты. Это так хорошо, что ты — Урсула Каминска, а я — Исаак Розенфельд. — Что с тобой? — «Он меня поцеловал, кажется». — Они убили всех евреев. Урши, — Исаак выдохнул, как при сдержанном смехе, — они меня тоже найдут и убьют. — Кого убили? — Я не знаю. Какая-то семья… с маленьким мальчиком. Они им сказали бежать и убили одного за одним. Я… знаю. За что мальчика? Он даже не добежал. У него полголовы отпало прямо на дорогу. Я видел. — Тише, — шептала Урсула: «Слава Богу, не Вайсманы. Вернулся, вернулся». — У нас каждый день кого-нибудь расстреливают. Вот так выводят и стреляют. — Детей стреляют? — Всех. Это главное не слушать. Это очень страшно, потому что убивают не только евреев. Убивают всех. Ты не думай столько, а то с ума сойдешь. Иди лучше спать. — У них ведь пропуска просто не было, да? — не унимался Исаак, взявшись за плечи девушки. — Квадратная синяя печать. Скажи, а? Из-за печати такое может быть? У меня будет печать на пропуске, и меня не убьют? Ну, скажи, пожалуйста, Урши. Я очень тихий и незаметный. Я даже не в ополчении. Я… я паспорт еще скоро куплю. У них проблемы с паспортами, наверное? — Нет, — коротко ответила она, убирая его руки. — Просто захотели и убили. Дело не в паспорте. Дело ни в чем. Нас всех здесь могут убить. Большое гетто тоже очищают. Могут и меня убить, если хочешь знать. Сорок к одному. Я просто об этом не думаю. И ты не думай. Ложись спать, Исаак. — А у меня? — спрашивал Исаак наблюдая, как, повернувшись к стенке, Урсула укрывается одеялом. — Какая вероятность у меня?  — Я считаю, десять к одному, — и затихла. Он постоял, оглядывая комнату, будто ища чьей-то поддержки. Тишина резала уши, опять начала кружиться голова. Десять к одному было ничтожно мало. — А если бы твое слово спасало, ты бы вступилась за меня? — спросил он странным для Урсулы голосом, сжимая трясущиеся холодные руки. Она ответила быстрее, чем можно было подумать: — Бессмысленный поступок. От них ничего не спасет, Ворона. Исаак вновь посмотрел на нее, перестав дрожать. Прижав руки к груди, как в неправильной молитве, он облегченно выдохнул, поменявшимся голосом произнес: «Надо же…» — и с этим быстро шмыгнул под кровать. «Что я наделал?! Как же я мог подумать, что ей на меня не плевать. Я ведь за руки ее хватал, идиот, идиот! «Урши»… Чертов картавый жид! Я, кажется, ее в щеку поцеловал, — от этого у него похолодело в груди, и лицо стало будто не своим. — Что я сделал! Она же выдохнет, когда меня пристрелят». Чтобы не начать скрести от отчаянья ногтями по полу, он осторожно схватился за сетку кровати, впив ее железо в руки до боли. «Они убьют меня. Я не переживу это лето», — думал Исаак, жалея себя. В носу ужасно кололо, но он как мог сдерживал себя от слез, зная, что если громко всхлипнет, то и утро для него больше не наступит. Посильнее сжав сетку, все осознавая и дрожа, Исаак все равно твердил: «Меня убьют и сожгут на площади. И я плачу, потому что мне очень страшно, и я не хочу умирать». Обычно когда он проговаривал про себя причину, из-за чего, собственно, он и расстроен, то все разом становилось легче и понятнее. Но теперь осознание того, что он боится смерти, только все усугубило. Он представил снова убитого мальчика, и ему стало настолько невыносимо и больно, что руки бессильно отпустили, наконец, железо и упали на взмокшее от слез лицо. Ему было стыдно за эти слезы, за то, что он стал таким трусливым и гадким, но как же Исааку не хотелось погибнуть в родном Кенцаве, ведь лето, казалось, начинало становиться потрясающим. Она не поверила сначала, что Исаак может сейчас лежать под кроватью и плакать оттого, что она сказала: «Ничего, он и сам прекрасно знает, что у меня шансов больше, чем у него. Это факт. Да, это только слышать неприятно. Именно. Не-при-ят-но, но не обидно. Неужели сейчас можно так расстроиться из-за того, что я отказываюсь от дружбы с ним? Наверняка, он сам этого хотел. Нельзя же переоценивать свою роль в жизни другого человека, — угомонив свою совесть, она закрыла глаза. Снова послышался сдержанный выдох и шевеление. Урсула задержала дыхание и убедилась — Исаак и правда плачет, но очень тихо. Душа у нее чуть не треснула. Сама того не осознавая, она начала медленно гладить простыню, как будто там лежал невидимый котенок. Ей вспомнился момент, когда она, опять насмехаясь, напомнила о его картавости, на что Исаак, не огрызаясь, ответил: «Я же не виноват, что так плохо разговариваю». — Из-за меня… Прости, пожалуйста». Она, все время лежавшая без движения, вдруг перевернулась на другой бок и снова замерла. Исаак представил, как Урсула презрительно закатывает глаза и думает: «Мало того, что шантажист, так еще и плакса». Он представил это так ясно, что даже не хотел отрицать. Она снова повернулась, заставив его растереть слезы и прерывисто выдохнуть, ничем себя не выдавая. Лицо горело, Исаак осторожно повернулся на бок, прижавшись к холодному полу щекой. Перед ним в полутьме различался порог балкона, и почему-то он стал воображать, что это порог в квартире Розенфельдов. Как будто он лежит сейчас у себя в комнате, неизвестно чего ожидая, однако ничего не боясь. Закрывая глаза, Исаак пугался, оттого что это ощущение пропадало, и снова приходил в голову факт, что он в чужой квартире, в гетто, из которого и выбраться невозможно, и жить в котором нельзя. Он с силой зажмурился, представляя лица Сары и Норы, светло-карие глаза Ланы. Не помогло. Сетка над ним сильнее прогнулась, и на пол с тихим шелестом опустились сначала носочки, а затем пятки Урсулы. Она встала, отошла немного и, наклонившись, посмотрела под кровать. — Эй, Ворона, — прошептала она, — вылезай оттуда. Лица Исаака не было видно. Под кроватью как будто никого нет, даже дыхание не слышится. — Выходи. Ничего страшного нет. Забудь про вероятности, я неправильно сосчитала. Ты же знаешь, что девчонки-букмекеры плохо считают, поэтому я и не выигрываю никогда, — Урсула помолчала, как никогда раньше волнуясь. — Ты очень умный, ты можешь выдумать что угодно. Тебя никто никогда не поймает. — Я… не выйду. — Исаак, — она опустилась на колени и протянула руку вглубь темноты. Поразмыслив, он немного протянул навстречу свою руку, но потом ничего не предпринял и только обрадовался, что Урсула не может хорошо видеть его жалкого лица и такого же жеста. — Я хочу остаться здесь, — твердо сказал Исаак. — Я здесь побуду, а завтра пойду. Обещай, что забудешь все, что произошло… Хорошо? Это просто у меня… Ночью так бывает. Я за руки не специально. Я, знаешь, мертвых боюсь, поэтому так… Урсула легонько постучала ладонью по полу. Ей хотелось сказать ему что-то доброе, вроде того, что он ни в чем не виноват, и она даже не будет сердиться завтра на синяки от его пальцев на плечах, что он должен перестать бояться, потому что ей от этого становится плохо. Исаак выдумывал что-то несусветное. Говорил, говорил… В речи мелькало имя Тадеуша, но ни к чему не могло привязаться логически. Потом телега мертвых, на которой он ехал в его шапке, тоже выскакивала, но не несла смысла… Она протянула руку дальше, наощупь нашла его рукав и немного потянула на себя, сказав при том очень взросло: — Если ты не выйдешь, я сама залезу к тебе. Он всполошился: — Нет, нет, — и попытался избавиться от ее руки. — Тогда, пожалуйста, выйди оттуда. Я же не буду тянуть тебя силой… Она поднялась, не стала ждать и очень быстро легла обратно на кровать. Исаак выбрался не сразу, досуха вытирая слезы и убеждаясь, что руки от них не мокрые. Наконец, он встал перед Урсулой, и показался ей забитым и милым. Почти в отсутствие света не виделись эти ужасные полоски на брюках, может быть, поэтому Исаак сейчас и не раздражал ее. Он молча ждал, смотря под ноги. Она легла поближе к стенке, наглухо до подбородка закрывшись одеялом и отделив кусок простыни для Исаака. Тот стоял и смотрел с непонятным чувством ожидания подвоха или насмешки. Урсула смотрела недовольно, слишком хмуро. — Сядь. Исаак осторожно сел на край кровати, надеясь, что девушка отвернется к стенке, но она продолжала смотреть на него все так же сдержанно и холодно. — Вот так, прямо в ботинках и ложись, — прошептала она, вытянув шею. И Исааку вдруг отчаянно захотелось вернуться обратно — на холодный пол под кроватью. Урсула смотрела. Лица Норы и Сары всплывали в голове вместе очертаниями его комнаты, и мама вдруг запела «Stabat mater» Вивальди. Ломая руки и сжимаясь всем телом, он почти проскользил до подушки и лег на бок, стараясь ничем не касаться Урсулы. Конечно, мысль о том, что сейчас ночь, и рядом лежит девушка закралась ему в голову, Исаак даже подумал, как могли бы завидовать такому положению его приятели, но с облегчением осознал, что он не чувствует ровно ничего. И рассказать об этом уже некому — из всего класса знакомых осталось трое, двое из которых находились в Большом гетто, в семьях, страстно присягнувшим юденрату, а один, бедный Ярек, выживший при облаве двадцать пятого июня, потерял рассудок и уже не узнавал никого. Притянув руки к лицу, как будто что-то пряча, Исаак стал глубоко редко дышать, все еще ожидая чего-то плохого. Он слышал и ощущал движение Урсулы, удобнее укладывающийся под одеялом, и недоумевал, как можно так спокойно и мирно ворочаться, когда рядом ненавистный человек: «Просто она знает, что я могу все испортить… Ей стыдно за меня. Почему страшно, как будто побьет? Видимо, все-таки что-то с головой… И она меня не любит, это ясно. Так, надоело шевеление под кроватью слушать. И я ее не люблю. Завтра все закончится». Он слышал, как она то и дело выдыхала, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Он чувствовал, как она открывает глаза, смыкает и размыкает губы, раздумывая. Наконец, после нерешительного движения девушка повернулась к нему, накинула свое одеяло Исааку на спину и, облегченно выдохнув, обняла его очень легко, что он даже не почувствовал. «Как это просто, когда никого не любишь», — окутанный печальной радостью, Исаак позволил себе думать, что он все-таки дома и возможно жизнь его продолжится. — Такого больше никогда не будет, Исаак Розенфельд, — сказала Урсула ворчливо, пряча вдруг смягчившийся голос. — Только сегодня… спи спокойно и ничего не бойся. Он кивнул, осторожно вытащив руку из-под одеяла, тихо взял руку Урсулы, и, споткнувшись об ее трепетное ответное пожатие, которое не успело скрыться под маской холодности, опрокинулся в сон. «Я дома», — подумал Исаак, и за этой мыслью, к великому счастью, никакого кошмарного сновидения не последовало. Ночь стала свежей и тихой. Не приходили с проверкой, не вызывали отца, не звонили в дверь. Она уже дремала, все еще держа Исаака за ладонь, как в два часа ночи случилось несчастье. Наверху после громкого всхлипа застрелился сосед — двадцатипятилетний Эрик Вайсман. Урсула вздрогнула от выстрела, сильнее сжав руку Исаака, пульс которого даже не участился. Он спал, немного шурша дыханием, прекрасным мертвым сном, каким бы хотела спать она в тот момент, когда соседи совершают самоубийство. «Эрик», — Урсула вспомнила худое лицо этого красивого молодого человека, и от того, что с ним сделалось, ей стало не по себе. Она уткнулась Исааку в шею, почувствовав носом острые позвонки и решила, что с ним не так страшно, что он — ее лучший друг, и, возможно, она его даже очень любит, но если бы являлся кем-нибудь другим, то все было бы проще для них обоих. «Паспорт не спасает, и никто даже себя спасти не может, — думала Урсула, похолодев лицом. — А ты стремишься сменить фамилию на польскую… Да, если бы меня спросили, если бы тебя это спасало, я бы сказала, что ты — мой друг. Но если бы это спасало, — она констатировала это и чуть не заплакала, спрятав нос в воротник его рубашки. От него тонко пахло гарью и уже выдохшимися духами. Этот запах она ощутила только сейчас и подумала, что скоро он разнесется по всей комнате и не исчезнет до утра. — Я не хочу, чтобы тебя убили, но ты об этом никогда не узнаешь». Сами по себе по ночам к ней приходили образы собственной смерти, смерти всех остальных, но смерть Исаака ей отчего-то не представлялась. Она никак не могла вообразить его мертвым, даже когда он не приходил так долго, что она подозревала себя в том, что ждет его. Исаак Розенфельд — этот еврей, не способный выговорить ее имени, воспитанный не так, как Урсуле бы хотелось, этот счастливчик, не погибший от пули в обоих Кенцавских гетто, становился для нее все лучше и лучше. Факт был железным, ей стало легче, и она, сильнее прижавшись к Исааку, пересчитала, отсрочила его гибель. Сорок к одному. Как и у нее. Едва начал распускаться рассвет, он проснулся от ощущения, что проспал весь день. Тонкая потеплевшая рука девушки все так же держала его ладонь. Без единой мысли Исаак поднялся, протер глаза, убеждаясь, что обстановка комнаты не продолжение сна. В эту летнюю Кенцавскую ночь он снова не осознавал, что делает, и поддавался малейшему дуновению искреннего желания, не рассчитывая, являются ли его действия постыдными, компрометирующими или невыгодными. Исаак стоял на коленях перед кроватью Урсулы, смотря на ее сон. К сожалению и к счастью, он понял, что она никогда не заменяла ему Лану, все-таки он этого сделать не смог, но отчего-то Исааку стало жалко ее. Жалость, неизвестно из чего выбравшаяся, заставляла вновь возрождать самоненависть. Он поправил одеяло на том месте, где лежал, и девушка сжала его, притянув к лицу. Ей снилось, что Исаак вышел из комнаты за стаканом воды, и этот сон был настолько чудным, что Урсула и не подумала, что его могут застать в квартире. Поскорее отвернувшись к шкафу, Исаак разочарованно подумал, что он и вправду «существо без души, без индивидуальности. Ничто, нуль. Нравственный хаос. Не верит ни в самого себя, ни в закон и порядок».* Ждет конца лета или хоть какого-то облегчения. Скудно. Но что сделать, если он такой? «Расскажешь про меня», — просил Тадеуш. Он написал о нем. Подошел к балкону, ловя лучший свет, и на корке «Моби Дика» по памяти вывел считалку, рассказанную Мицкевичем, а затем следующее: «Прости меня. Тадеуш Мицкевич погиб 14 августа 1941 года в зоне номер два, от пули Альфреда Хольта. Его тело сожжено в Кенцавском крематории. Пана Вишневского убил я. Квартиру сжег тоже я. Мне не жаль. Совести у меня не осталось. Ты выживешь, Маленькая Медведица. Помни об этой считалке. И.Р». Исаак не прощался с ней, но долго стоял на козырьке подъезда, смотря на балкон, в глубине души ожидая, что Урсула проснется и выйдет следом. «А почему я так думаю? Глупо же». На чердаке как будто шелохнулись тени. Ночь шутила с его нервами. Спустился. Тела прошел без содрогания. Ящик показался ему странным, не таким, каким он был в прошлые ночи. «Боишься на перспективу? И зачем?» — брезгливо спросил Исаак сам себя, но крышку приподнял с осторожностью. Та откинулась, предоставляя вход и выход. Тишина. Нахмурившись, Исаак запустил руку в темноту и услышал тихий металлический щелчок: «Граната», — подумал он, и отпрянул, ожидая, что сейчас ему оторвет руку. Взрыв прогремел прилично, озарив проулок и кусок неба над ним. Часть стены обвалилась, разорвав ящики той и другой стороны и засыпав проход камнями с пылью. Урсула вздрогнула, подскочив на кровати и подумав сначала, что начали палить из пушки. Исаака не было ни на кровати, ни под кроватью, ни балконе. «Ворона скоро полетит», — вспомнились вдруг слова брата, и девушка едва сдержалась от вскрика. Не зажигая свет, накинув сверху платок и нацепив в коридоре туфли, она выскочила в подъезд. Полетела вниз, не касаясь перил. Ночь встретила ее прохладой и редкими загоревшимися глазами квартир. Урсула бежала к месту, где Исаак мог остаться в живых, до боли сжав на груди платок. Она думала о гестапо, о брате, о смертельно раненом и наглухо засыпанном Розенфельде, а особенно о патруле, который вот-вот должен был прийти. Урсула знала, к кому, зачем и на что идет, поэтому неверие вперемешку с паникой, тресущей тело нервозностью и жалостью принесли ее к проулку удивительно быстро. Исаак полусидел около оставшейся части стены, опершись на нее спиной и схватившись за голову. Неправильно установленная растяжка, хотя дважды проверенная мальчиками, сработала позже, чем ожидалось. Войтеку удалось выполнить лишь часть плана, уничтожив только ход, но не еврея вместе с ним. Исааку перебило пальцы на правой руке, но не оторвало, хотя Урсула думала, что это именно так. Взрыв хорошо обдал голову, в которой шумело так, что больно было дышать. «Брат… Думала… убило…живой… рада… Войтек…брат Томаша… принес»… Оглушенное сознание дало услышать лишь этот ряд. Затем провал. Исаак видел туфли и ноги Урсулы, уголок платка: «Я не слышу», — думал он в ужасе, пытаясь поднять голову, чтобы посмотреть на ее губы. Перед ним появилось заплаканное, о чем-то умоляющее лицо девушки, ставшее вдруг настолько живым, что Исаак сначала предположил, что это его разбитый мозг так искажает реальные вещи. «Видишь… слышишь меня, — он следил за шевелением дрожащих губ, бегая глазами. — Исаак… Эрик застрелился… Проснулась — тебя нет… потеряю… Домой… вместе до конца войны»… Она прижалась к нему всем телом, как будто действительно была рада, что он остался жив. «Как это странно, — подумал Исаак. — Как это странно». — Мы должны быть вместе хотя бы для того, — услышал он, наконец, четко, возле самого уха, — чтобы вместе смеяться над миром, — Урсула стала тыкаться своим мокрым лицом ему в подбородок, но не целовала, как Розенфельд мог почувствовать. — Не над чем смеяться. Нет ничего. Она отстранилась, заплакав сильнее: — Пойдем домой. Пойдем домой, пожалуйста! Сейчас все набегут. Что скажут? Это не ты взрывал… Это все Войтек! Войтек! — Я дом свой сжег, Урсула, — произнес он, стараясь твердо стоять на ногах, но безуспешно. — И Тадеуша из-за меня убили. Не забывай его. Он был моим другом тоже. — Как же… Нет. Нельзя так… Как? — Я все написал в книге про Белого кита, — говорил он, щурясь от боли. — Там столько всего, что… Ты не будешь обо мне грустить. Не надо меня тащить в свой дом. Мне давно надо было сказать… Я гублю тебя. Девушка возвела на него непередаваемый взгляд, похожий на последний взгляд Ланы. Беспокойство приближалось, неслось с улицы, параллельной Сенкевича. — И не иначе? — Не иначе, — сказал Исаак с тяжелым чувством. Урсула смотрела полными слез глазами и дрожала от озноба и крошащейся любви. Она не почувствовала, как ее руки убрали. Вновь возникшую стену дома перед собой она тоже не сразу заметила: — Ты меня позабудешь… — А как мне тебя забыть? На небе ведь всегда будет Маленькая Медведица, — перебравшись на сторону Малого гетто, среди разрухи Розенфельд остановился и повернулся к ней. — А небо прекрасно везде. Даже в гетто. Смотри! Она послушно взглянула на размытый туманный купол, и вдалеке тенор сказал без каверканья: «Прощай, Урсула Каминска».