Teach me to feel.

POV Тэхен. Я болен, и я об этом прекрасно знаю. А вы знаете, как это тяжело, жить, не контролируя смен личностей внутри тебя? Это не жизнь, это просто существование, потому что я действительно не могу распоряжаться своим телом и своими мыслями. Вроде я в сознании, совершаю нужные поступки, а потом просто темнота... И я уже не чувствую себя хорошим человеком, внутри меня уже полыхает, словно огонь инквизиции, ненависть ко всему сущему. Вы скажете, что я лгу, сославшись на популярную фразу: «Шизофреник никогда не признает, что он — больной». Я бы рад лгать, но это сущая правда. Болезнь мешает мне выстраивать отношения с людьми, портит мою и без того отвратительную жизнь. Я люблю т/и, когда я — Тэхен. Но вот когда появляется та темная сущность — во мне зарождается злость, а после... После уже ничего не исправить. Я хочу быть рядом, но не могу. Мне больно от того, что я же разбил ей сердце, точнее, оно. А еще больнее становится, когда понимаю, что мои чувства не взаимны. Нужно что-то предпринять, ну-... Я вижу вспышку тьмы, а дальше — темнота. Я придумал гениальное решение. Если она меня не любит на этом свете, то, возможно, в загробном мире мы сможем быть вместе? Я не готов ждать ее по ту сторону десятки лет, поэтому лучше будет, если мы умрем вместе. Встаю с пола, запираю квартиру, уходя, и следую прямиком в больницу. Через пятнадцать минут я уже вдыхаю спертый больничный воздух, пропитанный запахами различных медикаментов. Тихо крадусь в палату, словно хищник, караулящий жертву и готовящийся к нападению. Дверь за мной закрывается, бесшумно подхожу к кровати т/и. Она такая красивая сейчас, лежащая с закрытыми глазами. Ее кожа бледная, ей идет этот цвет. Кожа всех трупов, когда они холодеют, становится такого цвета. Ласково провожу тыльной стороной ладони по ее щеке, грустно улыбаясь. Милая, я должен сделать это красиво. На нижней полке тумбочки лежит пакетик, наполненный раствором для капельницы. К пакетику прикреплена записка, текст которой гласит: «Объем рассчитан на пять приемов. С дозой осторожно, опасно! Может парализовать нервную систему!». Хм, а мне подходит. Меняю пакетик капельницы на найденный мною минуту назад и сажусь на стул рядом с больничной постелью, наблюдая последнии минуты жизни т/и. Через десять минут ее тело уже содрогается в конвульсиях, я понимаю, что пора. Ловко выуживаю из кармана лезвия и, полоснув пару раз вдоль запястья, прикрываю глаза, приближаясь к старухе с косой. РOV Юнги. Я чувствую резкий укол в районе сердца, а затем судорогу, что сводит мою левую руку. Что-то здесь не ладное, определенно. Осознание, что конкретно идет не так, приходит через секунду, когда в подсознании яркими вспышками, огромными красными буквами начинает мелькать «т/и». Срываюсь с места, бумаги, заполняемые мною, летят в разные стороны, но сейчас мне слишком наплевать на порядок. Несусь к палате, в которой лежит т/и, распахиваю дверь. Шок накрывает меня огромной цунами: она бьется в предсмертных конвульсиях, аппарат жалобно пищит, а на полу, о Боги, валяется в луже крови, кажется, уже остывающее тело несостоявшегося парня т/и. Со скоростью света подлетаю к койке, вынимая иглы из-под ее кожи и беря ее хрупкое тельце на руки. Черт, рацию я забыл в кабинете, а покидать палату сейчас хотя бы на минуту очень рискованно, поэтому я выбегаю отсюда вместе с ней. Добравшись до ординаторской за пару секунд, я успеваю лишь крикнуть: «Ургентное состояние, Чимина сюда, быстро!» РОV Чимин. Черт возьми, кому я понадобился в три часа ночи? Несусь в операционную, снося на своем пути всех, будь то санитарки или дежурные врачи других отделений. Мне сказали лишь то, что вызван я по просьбе Юнги, а он, стоит поверить на слово, просто так, из-за фигни, беспокоить не будет. Значит, с кем-то из пациентов произошло что-то реально серьезное. Врываюсь в операционную, на ходу натягивая маску, перчатки и все остальное. — Что с ней? — прожигаю холодным взглядом чересчур обеспокоенного ситуацией Мина Юнги. — Этот псих вогнал в нее пятикратную дозу нервно-паралитического, нервным клеткам хана, — размахивает руками во все стороны. Это очень непохоже не Юнги. Он всегда крайне спокоен и рассудителен, но только не сейчас. — Психа при себе оставь и перестань вести себя, как неуравновешенный. Я сам знаю, кому и когда хана. А сейчас — вон из операционной. Не беси меня, Мин Юнги, — указываю пальцем на дверь, а тот, даже не возмущаясь и не бросая в мой адрес ни одного бранного слова, покидает помещение, громко хлопая дверью. Так, у меня есть семь минут. Это максимум. — Вызовите кардиохирурга и анестезиолога, — командую ассистентам. — Но на месте нет дежурного кардиохирурга. Только доктор Ким Намджун. У него тоже имеется такая специальность, но он ни разу не опери... — Замолчи и зови Намджуна. Быстро, — кажется, этой ночью все отделение и не только будет стоять на ушах из-за какого-то «психа», как сказал Юнги. Психом сейчас стану я, если через секунду на пороге операционной не появится чертов Ким Намджун.