Привязанность

      Всё кончается. С тихим вздохом одиночества и тишины. Бакуго плетётся по коридору под утро, где-то около четырёх, опираясь руками на стену, зажимая рукой ноющие раны. Найти бы кого-то, кто знает, куда понесло тех двоих поздней ночью.       — Бакуго-сан! — разлетается пронзительное по коридору, Катсуки оборачивается. — Куда Вы?       Мальчишка оказывается слишком близко — у Катсуки даже в глазах мутнеет от резких его движений.       — Никуда. Куда я такой пойду? — опуститься на колени — верх глупости, но Бакуго делает это. Холод бежит по телу, когда колени касаются пола. Мини-Тодороки мнётся, а потом тянется к Катсуки. Аккуратно и медленно обнимает его за шею. — И чего ты?       Нет сил поднять руки и приобнять в ответ — Бакуго знает, что Шото это понимает, потому даже не дёргается. Так они сидят, прикрыв глаза и утонув в тишине этого утра.       — Бакуго-сан, — мальчик отстраняется, — давайте вернёмся.       Бакуго кивает. Поднимается с усилием и идёт в палату, из которой сбежал пару минут назад. Как быстро он отказался сейчас от своей убогой затеи найти кого-нибудь… Куда же ушёл тот кретин. Вот же… Который раз он оставляет Бакуго одного? Будучи мелким, взрослым, нынешним — каждый раз. Его нет и нет, куда он делся?       — Бакуго-сан?       — Иду.

***

      — Откуда машина? — самый адекватный вопрос, который сумел отыскать в мыслях Шото. — Ты же из будущего. У тебя не может быть машины в этом времени. Сомнения всё ещё остаются в венах и потому не дают покоя.       — Скоро узнаешь, — улыбка такая непринуждённо-милая, и Шото уже доверяет ему.       Они занимают места в машине, едут куда-то в тишине. Да и вокруг сплошная непросветная — ти-ши-на, будто бы обретшая вес и плотность.       — Почему… — начинает Тодороки, — ты здесь?       Будущий смотрит на него с упрёком, и Шото слышит в голове притворное «О, Боже», а потом понимает глупость вопроса. Было бы в разы лучше, если бы не понимал. Это ведь из-за долбанных чувств, которые делают и его, и всех вокруг идиотами, переполненными жаждой оказаться кем-то для кого-то значимым.       — Я могу сказать это. Но ты же и без этого понимаешь, верно? Разве нужно мне тратить на это бесценное время? — Шото замечает как грубеет голос, и, готов поклясться, что слышит в нём какие-то призрачные нотки говора Бакуго. Невольно этому улыбается.       — Вы с Катсуки…? — договорить он не успевает.       — Близки, — безропотное в ответ. Уверенное. Хотел бы Шото в свои шестнадцать так уверенно говорить об этом.       — Разве то, что ты вмешиваешься в прошлое — не сильно повлияет на будущее? — этот вопрос всплывает почти мгновенно и заставляет Нынешнего беспокоиться.       — Этого я и хочу… — он внезапно становиться отстранённым. А потом он улыбается — открыто, добро — и шепчет, — будет замечательно, если ты никогда не узнаешь о том…       Шото смотрит на него как на нечто удивительно-новое, опускает взгляд на колени и терпеливо ждёт конца. Конца дороги, ведущей в темноту.

***

      Бакуго не помнит, в который раз он уже просыпается и вновь укладывается на кровать. Пот пропитывает простыни, подушки, одежду — Бакуго не может найти места, где не было бы так жарко. Мини-Тодороки сопит за столиком у окна, и, когда Бакуго замечает это, у него просыпается внутреннее беспокойство. Господи, как перестать беспокоиться по любому поводу? И опять во всём виноват Тодороки. Который — не важно.       Тихий стук отвлекает, заставляет встрепенуться, подняться и забыть на секунду о боли, напрячься. Дверь открывается. Видимо, подождать «Войдите» большая проблема для человеком там. Бакуго выдыхает шумно, когда в палату врывается Киришима и внезапно оказывается прямо у кровати.       — Бакуго-о-о, — тянет он, завывая, будто бы действительно готов пустить слезу. — Как ты?       — Всё нормально, — фыркает Катсуки, и тем самым убеждает Киришиму в своих словах. — Что ты тут забыл?       Часы отбивают время до шести. Что он здесь делает в такую рань? Катсуки ни за что не поверил бы, что Киришима ради него взял и проснулся в пять утра, чтобы собраться и прийти в больницу.       — К тебе пришёл! — Эйджиро смешно надувает щёки, заглядывает Бакуго в глаза и не находит там былого. — Эй, что с тобой?       Бакуго не отвечает, смотрит Эйджиро за плечо и замечает Айзаву, зашедшего следом.       — Мы оставим вас наедине и, да, Бакуго, — Айзава делает паузу, — я заберу Тодороки. В безопасное место.       Катсуки просто кивает. Сопротивляться… не хочется. И он сам удивляется подобным мыслям. Айзава подзывает мальчишку к себе, тот чуть медлит, а затем срывается с места и бежит к Бакуго.       — Ну? — спрашивает Катсуки, когда детская головка укладывается ему на колени. Шото выпрямляется, берёт большую для него ладонь Бакуго в свою и вкладывает в неё что-то маленькое. А потом убегает к Айзаве, доверчиво берёт его за руку.       И они уходят, беззвучно прикрыв дверь. Бакуго разжимает руку и видит там кольцо. Не его. Обручальное.       — Что это? — Киришима вытягивает шею, чтобы увидеть кольцо. Бакуго это кольцо суёт в карман и вновь шумно выдыхает.       — И чего тебе от меня надо? — Катсуки смотрит на него почти сердито, упрямо. И Киришима не может не улыбнуться этому. Вот он Катсуки! Такой, какой есть.       — Просто узнать, как ты себя чувствуешь? Что произошло? Где Тодороки и… не пошёл ли он ловить того придурка, который сделал это с тобой, — Киришима только под конец становится серьёзен.       — А он разве мог? Мы даже не знаем, кто он, а я ещё не давал показания, чтобы можно было хотя бы внешность его составить… — Бакуго прикрывает глаза.       — Ты не давал, — игривые нотки в чужом голосе заставляют Катсуки вновь воспрянуть духом и распахнуть глаза.       — В смысле?       — Девушка заявилась в участок. Она сфотографировала преступника. Полиция совместно с героями уже нашли его. Этот придурок прячется на складе в порту, несколько километров за городом. Весь день завтра будет готовиться облава. У тебя тут телека, что ли, нет? Ты как тут живёшь-то? — тараторит Киришима. Намеренно тараторит, надеясь, что Катсуки не услышит, не поймёт — и тем более не рванёт на все эти опасные склады.       — Адрес? — рык слышится неприкрытый, и Эйджиро ловит себя на мысли, что не нужно было ничего говорить.       Он не может не сказать.

***

      Пригнувшись, Шото прижимается плечом к контейнеру. Надо выглянуть так, чтобы никто и заподозрить не смел, что этот склад скрывает две одинаковые души.       — Иди слева, я справа. Делаем, как условились, — еле слышно шепчет Будущий, склонившись прямо к уху. И если б не было тишины, Шото не услышал бы.       Секунда — Будущий уже скрывается за контейнерами справа. Шото чуть медлит, но продвигается вперёд. Страх быть найденным тонет в желании скорее найти того сукиного сына. Сырость в воздухе, склад освещают только тусклые фонари, по которым легко понять, что склад этот едва обитаем. Шум и скрежет железа о поверхность пола настораживает, Шото прижимается плотнее спиной к контейнеру. Главное — застать врасплох, а всё остальное — не его задача. Когда Шото доходит до места, где заканчиваются контейнеры и начинается здание с ржавыми большущими дверьми, его сковывает дикий-дикий холод, и он шепчет себе «спокойно». И это самое «спокойно» впивается ему в запястье, ползёт по коже колким электричеством. То, что он делает сейчас — серьёзно. Он даже не сказал никому, где он есть, и чем занимается. А разве есть кому до этого дела?       Он выглядывает из-за угла, ищет взглядом другого себя, не находит, потому решает чуть подождать. Проходит пять минут, десять, и Шото больше не ждёт — оказывается моментально у дверей — и ни-че-го. Пустота. Только пара старых мигающих лампочек на весь полуамбар.       Кто-то касается его плеча, Шото дёргается, едва успевает остановиться, чтобы не ударить будущего себя по носу.       — Где ты был? — раздражённо шепчет Шото.       — Не важно. Пошли, — и он идёт вперёд, к комнате вдалеке. Так уверенно и ровно, будто ни грамма опасности не ждёт его на пути. Шото невольно сам себе изумляется, что за чёрт? Откуда такая уверенность, что всё пойдёт по плану и всё будет в порядке?       И он следует за ним, почти бездумно, доверившись, не заботясь о том, верно ли всё это.       Они становятся по бокам от двери, оба задерживают дыхание, прежде, чем открыть её. Море плещется рядом, слышно его из-за дырявых стен. Раз, два… Старший дёргает дверь на себя, Тодороки прижимает к себе — и правильно. Картечь задевает дверь и арку. Шото теряется на секунду — Будущий успевает его отодвинуть и шмыгнуть в коморку.       — Убегает! — слышит Шото и тоже оказывается внутри. — За ним!       Шото срывается с места, чтобы успеть за двумя взрослыми. Те уже на улице устраивают гонки между собой. Кто, куда, быстрее, выше. Шото за ними не успевает. Теряет их на середине пути. Блик рассветного солнца, отражённый от металла, отвлекает, и Шото успевает увернуться.       — Не мешай! — он видит самого себя. Опять. Этот старше всего на пару лет.       — Почему ты с ним? — невольно вспоминается, как рычит Катсуки, когда зол, и Шото ловит себя на мысли, что вновь повторяет его эту неприятную повадку.       — Есть на то причины, — лезвие мачете оказывается у горла Шото самым его закруглённым остриём. — Даже не побежишь?       — Ты не убьёшь меня, — это самое главное, о чём предупредил его Будущий. «Не вздумай бояться, если встретишь ещё одного себя. Он не тронет тебя, ведь и он, и ты — одно. Умрёшь ты, умрёт и он»— хриплый голос воспроизводиться в голове, как на пластинке со старого граммофона.       — Какая уверенность, — и он надавливает оружием на кожу, Шото морщиться, но не дёргается. — Не пойму, зачем ты его защищаешь? Он же ведь, знаешь, предатель. Ты ему и даром не сдался, но ничего, — он ухмыляется, — я подожду момента, когда ты скорчишься не от лезвия у горла, а от боли в сердце.       И он убирает мачете, уходит.       Шото следит за ним, не понимая, нужно бежать за ним — нельзя оставлять его одного — или лучше погнаться дальше за зачинщиком всей этого кутерьмы. Ужасно хочется оказаться свободным от всех этих не-его проблем. Он вздыхает, мчится к контейнерам, где возвышается целая гора. Гора прозрачного льда.

***

Бакуго плевать на шмотьё, причесон и в принципе вид. Киришима просит его накинуть хотя бы куртку, тот, конечно, отказывается, и Киришиме приходится натянуть её на него насильно.       — Ты чего ко мне лезешь, кретин?! — фыркает Катсуки, одёргивая рукава.       — Да не пущу же я тебя одного! Ты даже не знаешь, как туда добраться! — Киришима почти кричит вслед ему.       — Такси найду, — Бакуго относительно бодр и резв, раз так летит по коридору.       — А деньги у тебя есть? — Киришима думает, что нашёл предлог, который позволит остаться в больнице.       Бакуго хмуриться, шарит по карманам, выворачивает их, но ничего не находит. А потом разворачивается и уходит. Киришима растерянно оглядывается, старается выцепить взглядом Айзаву или Старателя, который приехал вместе с ними зачем-то, но отказался зайти в палату. И удача ему улыбается.       — Куда собрались? — Айзава спокоен, будто даже не подозревает, куда направляются эти двое.       — О-о, — коротко тянет Катсуки, — У тебя вроде тачка была.       — И? — Шота отстранённо глядит ему в глаза.       Катсуки протягивает ему ладонь.       — Ключи, — Бакуго отвечает ему надменным взглядом.       — Убеди меня в том, что я должен отдать их тебе, — Айзава всё ещё борется с желанием отдать ему эти ключи. Как ни странно, но он очень понимает Бакуго. Потому сжимает ключи в ладони.       — Да ты стебёшься, что ли?! Тодороки пошёл к нему! К тому же это его хотели убить! Не меня! Да и вообще, почему только я этим обеспокоен? Неужели ты думаешь, что он справиться с придурком, который сумел такое провернуть?! Совсем идиоты?       Айзава смотрит на него, старается заметить хоть что-нибудь, что позволит оставить ключи себе. И ничего не находит.       — У тебя нет прав.       — Похрен!       — Ты ранен.       — Нихрена!       — Ты не сможешь.       — Не узнаю, пока не попробую!       — Поведёт Киришима.       — Чёрт с тобой!       Айзава протягивает ключи, Киришима подхватывает их — Катсуки уже в конце коридора.       — Давай быстрей! — Эйджиро улыбается, осознавая, что всё с Бакуго хорошо.       Относительно.

***

      Шото думает, что нужно быть потише. И немного понаблюдать. В ледяной горе, как в тюрьме, запечатан человек. Темноволос, высок и глаза ярко синие, будто светящиеся в темноте.       — Моим убийством ничего не решишь, — усмехается человек, опускает голову. Тодороки-старший подходит к нему, хватает ладонью за щёки и приподнимает голову выше, чтобы смотреть ему прямо в глаза.       — Давай я сам разберусь, как мне с тобой поступать, — рычит Тодороки, сжимая пальцами чужие скулы. — Я бы забрал тебя назад, чтобы отдать под трибунал, но ты ведь сбежишь, так что даже не надейся.       — Ох ты, герои начали убивать, ну не смешно ли? Об этом я и говорил. Самое замечательное время, когда все равны, уже прошло. Больше не будет мира, где и ты, и я найдём себе место, — говорит он с усилием. Шото ослабляет хватку, подчиняя лёд, образует в руках ледяное лезвие.       Один удар — и всё.       — Здесь, в этом мире, твои угрозы абсолютно ничего не значат! — и он почему-то срывается на крик, и за контейнерами Шото от этого потряхивает легонько.       — И ты всё равно не можешь убить. Не этому тебя учили, да? Вот именно сейчас ты отступаешь, да? — и он говорит что-то ещё одними губами. И это самое «что-то» — рычаг.       Раздаётся крик. Два голоса смешиваются. Одно отчаяние с привкусом боли перекликается с отчаянной болью. И будто бы свет погас, когда Будущий вынимает окровавленный лёд и отшатывается назад. Ударяется спиной о контейнер, сползает вниз и утыкается, будто плаксивый ребёнок, носом в колени. В руках у него красный лёд, на одежде — красные капли. Шото подбегает к нему быстро настолько, насколько можно. Но тронуть не смеет. Он может только наблюдать, как у того вздымаются плечи, слушать прерывистое его дыхание, а потом обернуться на обливающийся кровью почти-что-труп. Остаётся ещё пару минут. Взгляд синих глаз сосредоточен не на нём, на другом. А потом этот взгляд потухает, и не кажется уже, будто этот синий светится в темноте. И вот тогда-то Тодороки опускается перед собой, касается аккуратно колен.       — Я не должен был… — это всё, что он слышит в ответ на свои действия.       — Н-ничего, — чуть прерываясь шепчет Шото. И вновь переводит взгляд на мёртвое тело, поглощённое льдом.       — Тодороки! — слышится где-то вдали, и Шото-нынешний пытается себя убедить, что ему просто кажется.       Только он тут же подрывается в ту самую сторону, откуда слышно это страшное «Тодороки» родным-родным голосом. Он делает спешный шаг и перед ним вырастает стена, которую он с лёгкостью мог бы расплавить, но…       — Подожди… — Будущий прячет глаза под чёлкой, сжимает ледяной меч в руке. Шото напрягает ноги и плечи на всякий случай. Старший протягивает ему рукоятку.       — Бери, — Шото глядит на него, затем переводит взгляд на рукоять.       — Зачем?       — Бери.       И Шото кладёт ладони поверх других. Смотрит в глаза самому себе. — Подожди! — смысл всего доходит до Шото слишком резко. — Не надо! Тодороки Шото двадцать семь, он глядит на прошлого себя и понимает как прекрасно было всё тогда, а потом хватает «прошлое» за запястье. И тянет на себя. Лезвие проходит сквозь тело мягко. Он прижимает к себе подростка, шепчет на ухо:       — Нет ничего, что дастся тебе легко. Просто потрудись, постарайся. И никогда не молчи, — а потом он отталкивает его, меч выходит, давая крови хлынуть фонтаном.       — Подожди, — меч остаётся у Шото в руках, он тут же отбрасывает его и он разбивается на мелкие-мелкие ледышки-иглы. И всё вокруг — стена и горы — рассыпается мелким снегом.       Киришима и Бакуго оказываются рядом. Шото чувствует, как они замирают, видя его и два трупа.       — Тодороки! — Катсуки подбегает первый, плюхается на колени и белые больничные штаны тут же окрашиваются грязно-бордовым. — Что происходит?!       А у Шото ноги немеют и губы дрожат. В шестнадцать он лишил жизни человека.       — Эй-эй, ты чего, прошлый Я, — тяжело дыша, улыбаясь, Шото-будущий щёлкает себя-прошлого по носу. — Выше нос, всё ещё впереди.       — Эй, тебе не стоит так много говорить, — Бакуго снимает куртку, чтобы закрыть рану, но оба Тодороки останавливаю его.       — Катсуки, — и Бакуго встречает самый тёплый в этом холодном мире взгляд — никто, кроме него, не смотрит так.       — Стой, молчи, — Бакуго роется в карманах, находит нужное и протягивает ему. — Смотри, твоё? Не говори! Кивни.       И он кивает. И следом говори:       — Эй, Бакуго Катсуки, — прерывистый вздох, — могу я… снова выйти за тебя?       — Чего? — вопрошают три голоса на весь склад.       — Это будет… моим последним желанием, — улыбка не сползает с его лица.       — Да какого хрена?! — начинает возмущаться Бакуго, сжимая кольцо в ладони, однако его прерывают.       — Бакуго, — начинает Киришима, — ты же не заставишь бедного человека страдать?       — Да, к тому же, это не официальный брак, — поддакивает неохотно здешний Тодороки.       — Пожалуйста, — не унимается Старший.       — Задолбали! — рычит Катсуки и придвигается ближе. — Давай руку.       Будущий наклоняет голову и, с тихим шипением, поднимает руки к шее, и стягивает с неё верёвочку. С ещё одним кольцом. Еле ворочает пальцами, развязывает верёвку.       — Итак, Бакуго Катсуки согласен ли ты… э-э-э, — неумело пародируя священника, тянет Киришима, — взять в мужья Тодороки Шото?       — Да… — Катсуки смотрит ему в глаза, и чувствует, как сердце заходиться в бешеном ритме. А у того что напротив этот ритм вот-вот прекратиться, и Бакуго, не контролируя себя, резко выкрикивает: — Быстрее!       — А ты, Тодороки Шото? — тараторит Киришима.       — Да… — твёрдо, уверенно произносит он, будто бы ждал этого момента всю жизнь.       — Обменивайтесь кольцами! — Киришима отскакивает от них. Катсуки берёт его за руку и надевает кольцо на безымянный. И Тодороки делает так же. Его руки дрожат, Бакуго эта дрожь передаётся волнами через ладонь. А потом Тодороки хватает его за шею — где только набрался сил? — и тянет на себя — Катсуки едва успевает выпрямить руки и опереться ладонями на контейнер и не упасть. А ещё ошалело раскрыть глаза, когда Тодороки касается его губ своими, и целует так, как будто впервые встретил после многих-многих лет томительной разлуки. Потом он отстраняется, укладывает окровавленные ладони на щёки Бакуго, касается его лба своим и тихо шепчет:       — Я люблю тебя…       И Катсуки не смеет возразить. Шото опускает руки — Катсуки берёт их в свои, — прикрывает глаза, опускает голову.       Тяжёлых вздохов больше не слышно.       Что-то внутри обрывается, ускользает. Катсуки подаётся вперёд, когда тот, на ком он только что шутливо женился, испаряется на глазах.       — Что за чёрт? — и это говорит Киришима, наблюдая, как растворяются руки взрослого Тодороки. Становятся светлячками, поднимающимися к небесному склону, где вот-вот запылает рассвет.

***

      Где-то в городе, в одной из комнат-ожиданий, Старатель держит на руках уснувшего ребёнка, одним взглядом успокаивая Айзаву, беспокойно следящего за тем, как маленькое тельце рассеивается стаей светлячков. Как они полнят комнату, а потом вылетают в окно. Вскоре склад окутывает море ярких скачущих точек — все те, кто не принадлежал этому миру, оставили его.       А ещё тех, кто свыкся с ними, с этими странниками из других времянных миров.

***

      — О-о, Кац-чан, Тодороки-кун, вы вернулись! — Мидория первым подлетает к ним, когда они оказываются на пороге класса. — Как вы?       — Не твоё собачье дело! — рычит Бакуго, не обращая на него ровным счётом никакого внимания. И все облегчённо выдыхают — Бакуго в порядке.       Шото глядит на Деку, слегка улыбается и кивает. С этим тоже всё хорошо.       Каждая перемена проходит теперь в бессмысленных расспросах. Никто из одноклассников не представляет до конца, что же там такого произошло. А эти двое молчат, отмахиваются простым «ничего».       А после всех уроков, когда класс красится в насыщенный рыжий, Катсуки опускает голову на руки — он ещё не до конца оправился от ран, — и прикрывает глаза.       — Устал? — Тодороки тут же оказывается напротив. Катсуки поднимает голову.       — Нет, пошли, — и они уходят вместе, останавливаясь у выхода.       — Куда пойдём? — Шото переводит взгляд на Бакуго.       — Домой, — и они не сговариваясь идут в одну сторону.       — Катсуки, — зовёт его Тодороки, выходя из школьного двора, и протягивает ему руку.       — Чего? — Бакуго оборачивается, смеряет взглядом Тодороки с головы до пят, возвращается к ладони. — Нет.       — Ну, пожалуйста, Катсуки, — и ведь Тодороки дальше не идёт.       Бакуго на это, правда, всё равно. Он проходит метров двадцать, чертыхается и возвращается почти бегом. Шото всё ещё стоит, вытянув руку.       — Ладно! — фыркает Бакуго и хватает его за руку. — Пошли!       Шото улыбается, глядит на сцепленные руки и старается унять сердце, заходящееся в триаде, потому что Бакуго держит его ужасно крепко.       А ещё потому, что солнце рисует отблески от двух колец на безымянных.       Теперь навечно связаны.