Привязанность

      Бакуго едва хватает сил перекатиться с кровати на пол, чтобы скальпель не вошёл ему в грудь. Тодороки шипит, оказывается сверху, а у Бакуго руки трясутся, пока он удерживает чужие.       — Какого хрена?! — последний звук тонет в призрачной тишине — воздуха не хватает.       Тодороки молчит, Катсуки чувствует холод у шеи. А ещё вокруг.       — Подожди! — знакомый тонкий голос, совсем неаккуратные быстрые шаги, и у Тодороки на шее виснет ещё один.       Бакуго едва верит своим глазам. Маленький Тодороки лет шести виснет на том, что старше, почти что душит его чуть всхлипывая. Бакуго выбивает скальпель — Старший Младшего откидывает от них подальше и смыкает ладони на бледной шее. У Бакуго сил не остаётся. В глазах темнеет, мир утрачивает чёткость.       Холод пробирается по ногам, Тодороки почти что отскакивает от него, Бакуго, потирая горло, переворачивается на живот, откашливается и честно пытается увидеть что же происходит. Ещё один человек в комнате — перебор для психики Катсуки. Ещё один Тодороки. Ещё один сжимает того, что чуть не убил его только что. Откуда-то достают наручники. Щёлк. Катсуки уже теряется среди них. И отключается, тяжело дыша.

***

      Он просыпается почти ночью. С больной головой и тревожным чувством.       — Проснулся? — тихий нежный-нежный шёпот.       Катсуки просыпается моментально, поворачивает голову на голос. Тодороки. Катсуки щурится. Он дал бы ему лет двадцать пять или чуть больше. У него волосы отрасли, но он не заправляет их за уши, только встряхивает головой, когда чёлка спадает на глаза.       — Привет, — Тодороки улыбается, наклоняя голову на бок, — как чувствуешь себя?       Бакуго приоткрывает рот. Ему кажется, что он тонет в нежности этого голоса.       — Нормально, — сглатывая все чувства, Бакуго кивает. — Что это было?       — Теперь всё в порядке, — он тянет ладонь к лицу Катсуки, аккуратно касается ею щеки и чуть поглаживает.       — Я уже ничерта не понимаю, — рычит Катсуки, — почему я должен верить тебе?       — Ни капли не изменился, — усмехается Тодороки. — Можешь не верить. Это не навредит никому. Только, пожалуйста, — он складывает ладони в замок, касается ими рта и уже шепчет, прищурив глаза, — ну, пожалуйста, — голос вздрагивает, — береги себя.       И он прячет глаза под чёлкой, рот за руками. И только плечи его легонько вздрагивают. Бакуго вконец путается. Что за чёрт? Он кладёт ладонь на лоб, надавливая подушечками пальцев на висок. И не решается прервать этого не-пойми-кого.       — Прости, — Тодороки поднимает взгляд. И ничего. Бакуго оглядывает его. Замечает странное.       — Это… обручальное? — Бакуго кивает на кольцо.       Шото смотрит на него, вертит на пальце, улыбается самым краешком губ и обречённо вздыхает.       — Да, — Бакуго даже немножко в шоке, потому он изгибает вопросительно бровь. — И кто же та счастливица?       — Не скажу, — он мрачнеет, горбится и, зависнув, смотрит в пол.       — Тогда, может, объяснишь, что здесь происходит? — найдя лучший предмет для обсуждения, Катсуки готовиться слушать. Ну или уговаривать.       — Да, конечно, — уговаривать не приходиться. — Вам, наверное, ещё не сказали, наш… — он прерывается, — ваш враг имеет страшную причуду. Его можно назвать путешественником во времени или кем-то вроде. Он выдёргивает личность из определённого временного промежутка. Можешь увидеть сам. Мне двадцать семь. Я охочусь за ним в своём времени.       — Подожди, — Катсуки выставляет руку вперёд и потирает виски. — Хочешь сказать, что… И ты… И те двое… И… Все — один человек?       — Да, — кивает Тодороки, вглядываясь в Бакуго. — Это сложно, но попытайся понять.       — Окей, — вздыхает через какое-то время Катсуки, переводит взгляд на часы, потом на Тодороки. — То есть ты, — он тыкает в него пальцем, — из будущего?       — Да, — вновь кивает Тодороки, выпрямляясь.       — А те, выходит… Мелкий из прошлого… А ещё один? — Бакуго старается вспомнить того, что со скальпелем.       — А ещё… — Тодороки потирает взволнованно шею. Смотрит вниз. — Ему… девятнадцать.       Тодороки теребит кольцо. Бакуго понятия не имеет, как реагировать. Ну и что ему даёт вся эта информация?       — И как его найти? — Бакуго раздражённо вдыхает и прикрывает глаза.       Тодороки внезапно оказывается очень близко. Кладёт ладони на его щёки, чуть приподнимает лицо. Бакуго смотрит ему в глаза и плечи непроизвольно опускает. Столько боли в этих глазах… И ведь давит.       — Тебе больше не надо об этом переживать, — Тодороки касается его лбом. Медленно, аккуратно. Потом отстраняется, но вновь притягивает и останавливается. Катсуки чувствует его дыхание на губах и ужасное «что он делает?» где-то глубоко в душе. — Извини.       И он касается. Легонько, быстро, почти неощутимо. Большим поглаживая щеку, чуть-чуть задевая носом нос. Отрывается медленно, с придыханием.       Всё ещё жарко. Бакуго не двигается. Голова пуста, и с этим он ничего не может сделать. Первые пару секунд.       — Какого хрена…?! — как бы «нормально» это не казалось Катсуки, он всё равно шипит и возмущается.       Шото наклоняет голову вбок, расправляет брови и улыбается так добро-добро, что Бакуго рот приоткрывает.       А после холодок у него такой проходит по спине. Во взгляде у Тодороки там, где-то под толщей боли, выплывает странное… желание. Он пальцы сцепляет в замок, но смотрит точно на Катсуки.       — Прости, — вертя колечко на пальце, улыбается Тодороки.       А потом снимает его, подносит к глазам и долго рассматривает, будто видит в первый раз.       Их спокойствие никто не нарушает. Кажется, что воздух стынет в этой комнате вместе с временем. Катсуки внезапно чувствует нечто странное. Настолько, что этому даже не найти названия. Перед глазами плывёт, и он теряет голос. Хватается за голову.       — Ты как? — голос пропитан беспокойством. Веским, резким, тяжёлым. Этот голос окутывает мягко, прогоняя боль и усиливая то, чему не найти названия.       — Какого…? — глаза закрываются сами, Бакуго чувствует на спине руку, как его опускают аккуратно на кровать, и больше ничего.       Тодороки вглядывается в любимое лицо.       Дверь скрипит через пару минут. Взрослый видит себя подростком. Ещё нормальным. Без переживаний, ран и прежнего, безучастного.       — Привет, — улыбается он тому, кто тут же напрягает плечи.       — Кто ты?       — Я и тебе всё объясню.       И они покидают комнату.       Из-за шкафа вываливается маленькое, бежит к кровати и запрыгивает на рядом стоящий стул, чтобы обеспокоенно посмотреть на того, кто спасал его почти что месяц.       — Бакуго-сан… — шепчет мальчик, перебирая складки на простыни.       Пальчики нащупывают что-то холодное. Мини-Тодороки достаёт это. Кольцо.       «Наверное, Бакуго-сан потерял.»

***

      — Кто ты? — это первое, что спрашивает Тодороки, оказываясь наедине с «самим собой».       — Ты, — звучит уверенное в ответ, — только через несколько лет.       — Врёшь, — внимательность возведя в приоритет, Тодороки старается выловить в образе напротив хоть что-нибудь, что будет похоже на угрозу.       — Надеюсь, да, — он взгляд поднимает к потолку. — Другого я для тебя хочу.       Шото просто ждёт, когда «другой я» сам пояснит причину… всего. И почему он здесь, и кто он на самом деле, и почему был наедине с Катсуки всё это время. Последняя мысль заставляет сжать зубы и насупиться.       — Ты, — старший утыкается указательным Тодороки куда-то чуть ниже ключицы, — скажешь ему о том, что правда чувствуешь. То, что внутри тебя. Если не сделаешь этого… — виснет недолгая пауза, — никогда не простишь себя.       — Почему я должен тебе верить? — голос становится спокойней, но Тодороки остаётся напряжён.       — Хм-м, можешь не верить. Это твоё дело, — Старший отворачивается от него, чуть улыбаясь их похожести. — Ты меня понял?

***

      Бакуго просыпается через пару часов. Измотанный, будто не спал.       Его тыкают, кажется, пальцем, в плечо. Он поворачивает голову. Детский взгляд, полный теплоты и мягкости, пугает Катсуки. Он мгновенно просыпается, подскакивает и не отрывает взгляд. Чувство дежавю заставляет его легонько вздрогнуть. И почти разозлиться.       — Эй? — пауза, тихо. Мини-Тодороки утыкается носом в больничную простынь, взгляд опуская вниз.       Бакуго шлёт всё к чёрту. Кладёт мальчику руку поверх волос, лохматит их, перемешивая цветные пряди и любуясь его улыбкой.       — Бакуго-сан! — почти что громко и почти что весело начинает Шото. — Вы так долго спали…       — Да пофиг. Ты лучше скажи, чего здесь делаешь? И… — Бакуго громко сглатывает, — куда пропал в тот раз?       Воспоминания о том, как он на самом деле был ужасно виноват, терзают, разводят изнутри пожар. Катсуки тогда первый раз чувствовал такую ощутимую вину. Если бы он верил в Бога, то молил бы его сейчас о том, чтобы отмотать время назад и не идти домой. Задержаться, найти причину. Но Бакуго стискивает зубы, напрягает плечи и чуть стонет от боли.       — Всё… хорошо? — Тодороки теперь не стесняется спрашивать прямо. Видимо, общение с Бакуго пошло ему на пользу: он научился быть чуть смелее.       — Да-да, — отмахивается Бакуго, — так? Ты ответишь мне?       — Я… — Шото усаживается удобней, — не помню, как всё случилось. Стало темно, а потом я был в другой комнате. Меня закрыли. Давали еду и игрушки, но выпускать не хотели. Я не знаю, кто это был…       Тодороки смолкает, находит взглядом чужие пальцы, перекатывает из ладошки в ладошку кольцо. Но не показывает.       — Ясно, — чуть слышно говорит Бакуго, и отключается от мира.       Он погружается в свой собственный мир, полный беспорядка и пустоты. Вот так это сочетается — его чувства и действительность. Тело болит — он не двигается.       — Бакуго-сан, — мини-Тодороки дёргает его за рукав больничной рубашки. — Это Ваше?       Он протягивает Катсуки кольцо, на которое он долго пялиться, чтобы вспомнить что это. А главное чьё.       — Нет, но я знаю, чьё оно, потому давай, я верну, — Бакуго забирает кольцо, зажимает в кулаке. — А… кто привёл тебя?       — Дядя, — после непродолжительной паузы, отвечает мини-Тодороки.       — Какой?       — Пушистый…       Бакуго смотрит на Тодороки, чуть приподняв бровь. Мозг не соглашается выдавать ни одной картинки человека, который хоть как-нибудь подойдёт под описание «пушистый». Да Бакуго и не старается, на самом деле. Перед глазами вновь темно и кажется, будто холод бежит по венам вместе с кровью. Где же все те, кто обещал быть рядом? Где в этот момент мама? Ей не сказали? Где отец? Где кто-нибудь…       Эти мысли заставляют Бакуго поднять взгляд на мальчика, шепнуть «эй», подвинуться, кряхтя, и пустить его к себе под одеяло. Подобное было когда-то давно. У Бакуго сбивается дыхание. Он кладёт ладонь на маленькую спину, чувствует, как Тодороки выгибает её, прижимаясь грудью к Бакуго. И Катсуки утыкается носом, будто щенок, в мягкие-мягкие волосы, которые пахнут яблоками. Спокойствие греет его, опускается сверху одеялом. А потом маленькие ладошки укладываются Бакуго на грудь, и он окончательно засыпает.

***

      После тихой разборки нынешний Тодороки решает довериться будущему себе. Это, вероятно, правильно. Хотя у него нет ни капли желания верить не-пойми-кому.       — Так что ты предлагаешь? — они сидят на скамейке у палаты.       — Я знаю, как он выглядит. Знаю, что он может и где вероятней всего скрывается. Потому, как только Катсуки оправится, выдвигаемся, — он потирает красноватый след на безымянном.       — Куда?       — Недалеко за город.       — Эй… Бакуго обязателен?       Повисает тишина, они одновременно смотрят в глаза друг другу. Шото-будущий, собственно, предложил дождаться Катсуки только потому что так привык. Страх карабкается у него по коже, доходит до шеи и заставляет вспомнить пережитое.       — Нет. Наоборот, надо оставить его здесь. Желательно с кем-то, чтобы… он был в безопасности.       — Верно.       Часы тикают над ними отмеряя время, потерянное для них. Вздох будущего сейчас незначимый, настоящее скрипит зубами от душевных ран, прошлое сопит под боком настоящего.       — Тогда идём?       И они поднимаются, задерживают взгляд друг на друге, потом на двери в палату. Заходят, чтобы увидеть милую картину. Бакуго обнимает «прошлое». Тот, что старше не стесняется подходить. А ещё коснутся пальцами чужой щеки, наклониться и легонько чмокнуть, вогнать тем самым себя-настоящего в краску. И шепнуть неразборчивое — только им двоим слышное — «я тебя люблю».       Но он отходит от кровати, кивает самому себе и выходит из палаты. Тодороки вздыхает тяжело и тоже подходит. Чтобы просто увидеть на родном лице призрачное спокойствие. Наклониться чуть ниже, так же как предыдущий, и застыть, рассматривая. А потом помотать головой и быстро выйти.       В эти пару минут у обоих возникло чувство такое, какое они хотели бы иметь с детства. «Семейные узы».       Или что-то вроде.       — Уходим?       — Ага.       Ехать предстоит около полудня, ещё два часа уйдёт на то, чтобы найти преступника, около часа, чтобы схватить. Обоим хочется, чтобы подобные расчёты были правдой. Жизнь никогда не допускает «хочется».