Dieu et Paris

Пьяница приходит лишь спустя несколько часов, но ожидающему его командиру все равно нет смысла ложиться — работы по горло. От Грантера несет алкоголем и табаком, и любой другой бы на месте лидера скривился, но он привык к таким проделкам. — Вы хотели видеть меня, мсье? — слащаво начинает заливать гость, медленно, но с поднятой головой плетясь к столу, за которым восседает сосредоточенный и, как всегда, хмурый Анжольрас. Эр, будучи душой творческой, не раз представлял улыбку на лице молодого революционера, — не ту, которой он наделяет тех, кому хочет дать свое одобрение, и не ту, сквозь которую пробивается воинствующий оскал при достижении очередной цели. Искреннюю улыбку, которой никто никогда за юношей не наблюдал. — Оставь фамильярность, Грантер. Нам нужно поговорить, — лидер не отрывает глаз от очередного документа по крайней мере потому, что видеть Эра ему неприятно и мерзко, неважно, в каком он состоянии. — Тебе бы выпить, приятель. Ты слишком много работаешь и почти не спишь, так и крыша поедет. — Не тебе давать мне советы. Когда пришедший наконец добирается до стола, он плюхается на стул и вновь заглядывает в лицо командира: ему всего двадцать шесть, но на лбу уже начали проявляться морщины из-за тех тяжелых задач, что он взваливает на свои плечи ежедневно. Ему бы жить в роскоши, ходить на балы и быть объектом обожания каждой девчушки в Париже, но он отказался от всего, по собственной воле покинув родительский дом. Свобода для него важнее денег. Грантер смотрит на Анжольраса, как на бога, жаждет его одобрения и внимания, но такое происходит лишь тогда, когда на него не направлен острый взор голубых глаз. Встречаясь взглядом, Эр скалится, ухмыляется, показывает свою пренебрежительность так явно, как только может. Но он в курсе, что его Аполлон уже давно знает правду, только никак этого не проявляет. — Я же вижу, какие цели ты преследуешь, — тон революционера становится мягким, в голосе чувствуется усталость. Он поднимает взгляд на сидящего напротив, откидывается на спинку скрипучего деревянного стула. — Почему ты просто не уйдешь, если не хочешь быть частью переворота? — Потому что ты слепой баран, раз не видишь, к чему приведет ваша баррикада. Люди не пойдут за вами, вас будет слишком мало, и жизни тех, кому ты каждый день рассказываешь о прекрасном мире без короля, окажутся напрасной жертвой. — Тебе какое дело? Люди верят мне, а я веду их к лучшей жизни. Никогда не держал тех, кто боится погибнуть за свою свободу. Тебе проще покинуть общество, чем переубедить меня в моих намерениях. — Этот план изначально обречен на поражение. Ты стоишь куда большего, чем умереть от пули за то, что и так недостижимо. Я не говорю тебе отказаться от всего этого, но сейчас слишком рано… — За что ты готов биться, Грантер? Если не за свободу, не за революцию, то за что? — Анжольрас подается вперед и упирается локтями в стол. Он знает. Знает, почему Эр еще с ними, но хочет услышать это от него. — За твою жизнь. — Можешь идти. Грантер чуть ли не взрывается от возмущения. Он мог бы вскочить и скинуть со стола все эти бесполезные бумажки, потому что они не нужны Анжольрасу, он и без заученных текстов сможет вдохновить людей. Но когда он заставляет ползать перед ним на коленях — это крайне унизительно. — Ты никогда не будешь для них своим! — восклицает обиженный, ударяя кулаком по столу. — Они не видят смысла в перевороте, они просто верят тебе и поддаются на твои приемы. Они люди, в отличие от тебя — куска камня — которые умеют любить и чувствовать. Поэтому сегодня все приняли сторону Мариуса. Они знают, что любовь достижима, не то что революция с тем количеством людей, что мы имеем. Я тоже человек, Анжольрас! И я хочу видеть тебя живым, а не плакать над твоим бездыханным телом. — Уходи. — Но… — Пошел вон! И перестань саботировать моих людей. Ты либо с нами, либо вне игры. У Эра заканчиваются аргументы и возмущения. Он молча встает и выходит. Он напьется сегодня, но завтра обязательно придет, чтобы быть рядом с живым монументом предстоящего переворота. Чего стоит его жизнь, если после баррикад он лишится того, за кем так долго следовал, кто дарил ему веру? Лидер вновь возвращается к бумагам, пока его не тревожат вновь. На этот раз кто-то стучит в дверь, и Анжольрас рад бы притвориться, что его здесь нет, но пришедший может принести ему важную новость, а в их положении стоит быть в курсе всего, что происходит. Поэтому он лишь велит войти, поднимая взгляд на гостя. — Спасибо, что пытаешься вразумить Мариуса, — печально улыбается зашедшая Эпонин. — Мы не можем его потерять, когда сражение так близко. Студент кивает. Девчонка «забывает» упомянуть личную выгоду из стараний революционера — она получит больше времени на то, чтобы постараться заполучить Мариуса, по которому так давно вздыхает. — Отпусти его наконец, — складывая в стопку бумаги отвечает ей «обитатель» кабинета. — Даже если он забудет ее, то вряд ли посмотрит на тебя. Ты красива, умна, интересна и предана, но звёздам порой не суждено складываться идеально. — Иногда я прогуливаюсь ночью в одиночестве, в то время, когда все спят. Я думаю о нем — и я счастлива, ведь тогда он возникает рядом со мной. Я вижу нас с ним в вечном единении. И я знаю, что это только у меня в голове, что я говорю с собой, а не с ним. Я все еще считаю, что мы можем быть вместе. — Эпонин… — Я люблю его, но каждый день осознаю, что и без меня его мир продолжит вращаться. Я люблю его, и мы вместе, но это все лишь в моих мечтах. — Зачем ты мне рассказываешь все это? — Потому что сегодня я заметила кое-что, от чего сразу же пришло понимание. То, как ты смотрел на Грантера, принявшего сторону Мариуса… — Он не принял сторону Мариуса, он лишь начал вновь противоречить мне, как и обычно, — перебивает девушку Анжольрас. — Да нет же. В этом взгляде было то, что я всегда чувствовала по отношению к твоему приятелю. Не смущайся, это было мимолетно, но я знаю тебя слишком давно, чтобы не заметить этого. Революционер чувствует, как предательски вспыхивают его щеки стыдливым румянцем. Он отводит взгляд от девушки, перемещая его на первый лист в стопке: в этом тексте срочно нужно найти несостыковку, чтобы хотя бы приостановить разговор (Эпонин никогда не тревожила приятеля во время рабочего процесса) и дать Анжольрасу время на обдумывание плана отступления. Но никаких ошибок нет, как никогда и не было. — Грантер намного хуже тебя скрывает это, — улыбка девушки становится несколько одобряющей. — Я это давно знаю. Он когда напивается и не в таких вещах признается. — Так не упускай свой шанс, как это делаю сейчас я. Мариус тогда был прав. Чувство к другому человеку намного сильнее, чем какое-либо другое. — Моя единственная любовь — Патрия*. Теперь иди, мне нужно работать. Анжольрас отправляет очередного друга подальше от себя, закрываясь в кабинете со своими раздумьями. Этой ночью они в самой незначительной форме посвящены Франции, большую часть занимает любитель выпить.