Теургия

Музыка: XXXTENTACION — Jocelyn Flores ___________________

      Стоит Наруто сообщить Сараде о том, что она скоро увидится с Саске, на ее щеках проступает несмелый румянец. Сарада всегда, как он позднее отметит, чрезвычайно смущается, если уж обретает возможность сделать то, о чем очень давно мечтала, и не может сдержать радостной улыбки. — Кстати! — восклицает она, будто вспомнив о чем-то невероятно важном. — Я ведь пришла, чтобы передать вам кое-что. Вот, держите.       Не переставая улыбаться, девочка протягивает ему голубой сверток — аккуратно упакованный бенто. Наруто тут же вспоминает, как много лет назад, так много, что и не вспомнишь сразу, он, привязанный к столбу, принимал бенто из рук ее отца и матери, и в груди разливается странное тепло. Будто славное прошлое, что пущенный в воду камень, пускает круги, доходящие до самого настоящего — не менее славного, но все же больше не принадлежащего им.

      Сарада, глядя на тебя раньше, я вспоминал Саске и Сакуру в былые дни, но теперь... я вижу, что ты гораздо раньше обрела ту доброту, силу и жертвенность, которые они обрели через боль и лишения, цепляясь зубами за жизнь, расхаживая по головам. Ты не просто дочь своих родителей, вне сомнений, ты — дочь, превзошедшая их. Чистое, невинное дитя. Ты всегда будешь такой, Сарада.

      Сарада носится по кабинету ловким черным вихрем. Сортирует документы, подшивает папки, отправляет на положенное место — на полки архивного шкафа. Движения ее легки и по-кошачьи изящны, в точности как у Саске. Не у Сакуры, пожалуй — та более грубая и неловкая, прямая. Зато упрямица, каких поискать, она именно в мать.       Наруто все-таки поражался тому, как Сарада была похожа на Сакуру и Саске — на них обоих одновременно. Кто бы мог подумать, что ребенок, зачатый, выношенный и рожденный в столь нелегких обстоятельствах, в несоответствии и неразделенности, вберет в себя самые лучшие качества своих родителей? — А эту куда? — окликает его Сарада, демонстрируя очередную свежеподшитую папку. — Трехсторонняя деловая переписка. — В общие, — коротко отвечает он и зевает.       Минул десятый час беспрерывной работы, а несколько кип бумаг по-прежнему валяются неразобранными. Словом, обыкновенный день для Хокаге и его многочисленных помощников. Большую часть из них, впрочем, он распустил еще в половине восьмого, позволил остаться лишь ей одной — Сарада очень уж просила, и он это уважал, ведь она вознамерилась однажды заменить его на посту Хокаге.       Когда Седьмой потакает самоубийственному поведению Сарады, в нем на равных борются гордость и сожаление. "Это все, конечно, похвально, — думает он, откидываясь в кресле и разминая пальцами затекшую шею. — Но разумно ли столько возиться с бумагами? В ее возрасте я еще знать не знал обо всех этих обязанностях, даттебайо!.."       Тем временем Сарада встает на деревянный табурет и вытягивается всем своим телом, втискивая папку меж другими на верхней полке; подол юбки весьма неприлично задирается, обнажая верхнюю часть бедра. Какой-то глубинный психологический диссонанс прошибает Наруто так сильно, что он забывает отвернуться, а очнувшись, чувствует себя сконфуженно.       Он совсем не задумывался о том, что Сарада Учиха давно уже не ребенок, да и не хотел, собственно, задумываться, но она сама то и дело напоминала ему об этом. — Я подумываю, — нерешительно сказал Наруто, почесывая в затылке. — Ввести специальную униформу для работников резиденции. — Да? — удивленно отозвалась Сарада. — С чего это вдруг? — В нашем деле порядка никогда не бывает слишком много, знаешь.       Сарада спрыгивает на пол и расправляет юбку. Ее тонкие и бледные, точно выструганные из мела, пальцы ярко выделяются на бордовой ткани. — А что бы вы изменили в моем облике? Ну, прямо сейчас? — неожиданно спрашивает Сарада. Уголок ее рта приподнимается вверх в лукавой полуулыбке. — Знаете, можете даже устроить мне небольшой административный выговор, Хокаге-сама. За ненадлежащий внешний вид. — Что ты! — Наруто смеется, но смех выходит несколько смущенным. — Ты... ты отлично выглядишь. Хотя юбку, пожалуй, можно было бы выбрать и покороче.       Сарада изогнула одну бровь, но ничего не сказала.       "Что же ты несешь, старый дурак?" — раздосадованно бормочет внутренний голос — голос Курамы. Другого у него никогда и не было. — Тут послание из Кумогакуре, — девушка бросает на стол несколько скрепленных листов с отпечатанным на титульнике символом страны Молний. — Нюансы в вопросах торговли лесной продукцией. Я уже все проверила, так что просто подпишите его и отправляйтесь домой. Вам не мешало бы выспаться. — Еще много работы, — возражает он, переворачивая листы и выводя в нижнем углу последнего быструю чернильную роспись. — А вот тебе действительно лучше пойти домой, завтра у нас ведь важный день. Феодал наносит дипломатический визит, как-никак. Насколько я знаю, ты ответственна за организацию... — Как и вы, — в тон отвечает Учиха, упирая руки в бока. — Мы в одной лодке, Хокаге-сама! Если вы решили остаться здесь на всю ночь, то и я останусь.       Да уж, верно. Упрямица, каких поискать, она именно в мать.

* * * * *

"Вы соврали. Вы соврали мне, Седьмой! Мне... мне надоело жить во лжи! Все врали мне, у меня никогда не было никого родного. Вы не знаете, что это такое. Вы не можете понять, что я чувствую! Мы с вами — не родственники!"

* * * * *

      Да, это ведь так очевидно, если подумать. Даже слишком очевидно для того, кто решил добровольно отдать всего себя, но Седьмой не догадался.       Останется Узумаки Наруто — останется и Сарада.       И она хотела, чтобы он остался. Как эгоистично!       Она хотела провести эту ночь — впрочем, как и любую — в дурацком кабинете, кроме которого, бывало, месяцами ничего не видела, разбирая дурацкие бумаги так, словно у нее не было других занятий, и упиваясь не менее дурацким блаженством, которое она испытывала каждый раз, когда Наруто-сама украдкой улыбался. Просто молчать, просто быть рядом. Заветная максимума их взаимоотношений, большее, на что она могла рассчитывать.       Наруто отрезвляет ее внезапым согласием: — Пожалуй, ты права. Можно оставить их и на завтра, верно?

Нет. Скажи, что никуда не пойдешь. Давай останемся. Давай навсегда.

— Конечно, можно оставить.       Они привычно запирают двери офиса, спускаются по стоптанной лестнице вниз и выходят через парадные двери. Снаружи гремят цикады, дрожат белесые фонари. — Ты к Сакуре с Саске? Или к себе? — К себе.       Конечно, к себе, черт возьми. Тогда им ведь будет по пути целых пятнадцать минут. Почему он каждый раз спрашивает так, словно это не очевидно? Разве она хоть раз на его памяти ходила другой дорогой? — Тогда пошли! — Любимая улыбка жжет сердце расплавленным золотом. Наруто разворачивается и бодрым шагом направляется к главной улице. Сараде ничего не остается, как покорно следовать за ним. Впрочем, как обычно.

* * * * *

      Поздние вечера в Конохе нельзя назвать унылыми. С тех пор, как по городу провели новую осветительную систему, он сияет разнопестрыми огнями до самого рассвета, так что даже дети могут прогуливаться без опаски. Поздно прибывающие с затяжных миссий ниндзя, не желая тревожить спящих домочадцев, оправляются скоротать время в круглосуточной раменной или ресторанчике-барбекю. Влюбленные парочки неспешно расхаживают по мостам и аллеям. Даже магазины работают, а ведь пару лет назад подобного оживления вовсе не было.       "Подумать только, во что нам удалось превратить это место!" — любуясь городским пейзажем, Наруто ненадолго забывает об усталости.       Сарада идет справа от него — как всегда, молчаливая. Наруто не знает, как к ней подступиться, как завязать разговор. Не теперь, когда она такая взрослая и непонятная, непредсказуемая, несущая на плечах груз собственных ошибок и переживаний. — Слышал, Боруто наведывался к вам с родителями вчера, — дружелюбно говорит он. — Рад, что вы... так близко общаетесь.       По плечами Сарады пробегает едва заметная дрожь. — Что-то не так? — озадаченно спрашивает Наруто. — Нет... ничего. — Это не из-за Боруто ли, часом? — он хмурится: учитывая скверный характер младшего Узумаки, сценарий представляется вполне правдоподобным. — Прошу, не обижайся на моего сына. Он такой же дурак, каким я сам был в его возрасте, и часто говорит, не подумав. Но он добрый малый. — Я знаю, Хокаге-сама. — Сдержанно отвечает она.       Наруто не знает, что натворил Боруто, но уже чувствует непримиримую злость. За прошедшие годы сын ничуть не изменился — в том числе не научился обращаться с девушками. Так, чтобы не ранить их, не обижать. Возможно, стоило поговорить с ним об этом... но, по правде говоря, общественные нравы — нравы нового поколения — стали до того свободными, что Наруто всерьез сомневался в уместности подобных бесед.       Сарада внезапно остановилась. — Я... я кое-что забыла в резиденции. — Забыла? — удивился Наруто. — Это что-то важное?       Сарада выглядит совершенно потерянной. Что же с ней сегодня? Неужели и впрямь Боруто что-то учудил?       "Наверняка, — соглашается Курама. — Твой сынок тот еще наглец, да и отношения между этими двумя не были особо гладкими, даже когда они пешком под стол ходили..." — Ничего, — Наруто улыбается девушке ободряюще, кладет руку на плечо и разворачивает в обратном направлении. — Мы возвращаемся. Постарайся пока вспомнить, где именно оставила... м-м... эту вещь, хорошо?

* * * * *

      Они снова стоят в кабинете Хокаге, в этой микровселенной, будто и не уходили вовсе. Сарада усиленно делает вид, что роется в ящиках комода, а в висках у нее горячо стучит: она обманула Седьмого. Черт возьми. Надо же было таким глупым и бессмысленным словам сорваться с ее губ!       Чего она хотела этим добиться? Вернуть его сюда, соблазнить на очередную бессонную ночь с несортированной документацией? Или, может, испугалась возможного визита Боруто? Хотя, наверное, и то, и другое. От всего в совокупности мозги съезжают набекрень.       Но что, спрашивается, ей делать-то теперь?       Сарада решает рискнуть: нашаривает первый попавшийся свиток, чуть запрятывает в рукав и поворачивается к своему спутнику. — Все, нашла. Можем идти.       Наруто неожиданно нахмуривает светлые брови — в свете взошедшей луны, пробивающейся через полупрозрачные гардины, они кажутся почти синими — и перехватывает ее руку. — Ты забыла здесь... пустой свиток?       Сарада переводит глаза на свиток — на нем и впрямь нет маркировки, а значит, и внутри он девственно-чист. Видимо, случайно завалился в отсек с призывными. Вот так удача, мать ее!       Стук в висках усиливается. — Сарада, — Наруто кладет руки ей на плечи и пытливо заглядывает в глаза. У девушки тут же перекрывает дыхание. — Что происходит?

Удивительно, что ты не понимаешь.

* * * * *

      Наруто осекается, когда она вдруг снимает его ладонь со своего плеча и перемещает к лицу. Левая рука — живая, осязающая, не сотканная из клеток Хаширамы — чувствует тепло и шелковистость чужой щеки. Сарада прижимает ладонь сильнее, но не двигается — все стоит, понуро опустив голову.       Наруто обеспокоен не на шутку. Меньше всего ему хочется, чтобы ее что-то огорчало. — Сарада? — свободной рукой он чуть приподнимает ее подбородок.       Сарада не плачет. Ее лицо бескровно, бесстрастно. Раскосые глаза, прищуренные, будто змеиные, кажущиеся еще чернее в чернеющих сумерках, смотрят невозмутимо, свысока. Наруто наблюдал этот взгляд множество раз — Итачи, Мадара, Обито, Саске. Взгляд страждущих, оскорбленных Учих.       Да. Он старался не задумываться о том, что Сарада Учиха давно уже не ребенок, но как не задумываться, когда она сама так настойчиво напоминает ему об этом? — Знаете, Наруто-сама. — А?       Она подается вперед, и змеиные глаза, кажется, пробираются до самого его нутра. — Мы с Боруто вовсе не друзья. Он приходит ко мне, когда мне не хватает вас, обычно по ночам, и дает то, чего вы не можете дать. Он бывает несдержан и жесток, но знаете, все лучше, чем сходить с ума. Думаю, он даже меня ненавидит.       "Что она сказала?" — переспрашивает Курама.       Наруто окончательно перестает что-либо понимать. — Сарада, о чем ты...       Губы Учихи неожиданно растягиваются в улыбке. Девушка расслабляет руки, падает вперед и Наруто, механически среагировав, подхватывает ее, не давая встретиться с полом. — Я знала, что вы меня поймаете. — Узумаки чувствует, как ее тонкие руки обвиваются вокруг него и сжимают крепко, жадно, отчаянно. — Знала, что поймаете. Всегда ловите...       Она утыкается носом в воротник форменного плаща, глубоко вдыхает, обдавая горячим дыханием его шею, и тогда до Наруто, наконец, доходит. Доходит внезапно и обезоруживающе, отдаваясь где-то в глубине ноющей болью. Он теряется и каменеет, чувствуя себя, пожалуй, самым бесконечным глупцом на всем белом свете.       "Ты и есть самый бесконечный глупец на всем, мать его, белом свете, — щекочет сознание приглушенное рычание Курамы. — Печать мне в глотку, да она в тебя влюбилась!" — Я женат, Сарада. — Слов лучше сходу просто не находится.       "Высший пилотаж, — злорадно скалится демон. — Красиво отшил девчонку, нечего сказать..."       "Заткнись!" — огрызается Наруто.

Какая же глупость.

      Сарада резко отстраняется от него. — Думаете, я не знаю? Правда? — кричит, закусывает губы исступленно, до побеления сжимает дрожащие руки в кулаки. — Черт возьми, вы даже не представляете, сколько я думала об этом! Вы не представляете, как я себя ненавижу...       Наруто опять накрывает своими руками ее плечи — тонкие, обманчиво хрупкие. Кажется, нажмешь чуть сильнее — и сломаешь, хотя это, конечно, совсем не так. — Тебе не следует себя ненавидеть. Ты просто запуталась. Мы много общаемся, вот и... — Нет! — она вскидывает голову и впивается в лицо Наруто широко-распахнутыми алыми глазами — под натиском эмоций шаринган пробудился незамедлительно, становясь еще одним, самым верным, подтверждением ее слов. — Я всегда любила вас, Наруто-сама! С самого детства... еще тогда, когда вы спасли меня от Шина... и тогда, когда говорили о моих родителях... и тогда, когда закрыли собой во время экзамена на тюнина... и тогда, когда поддерживали... и тогда, когда обучали... и еще много... много... много, много, много...       Курама деликатно промолчал.

* * * * *

      Ее будто заело. Она повторяла и повторяла это свое "много", и по щекам ее бежали слезы, и страшно было прекратить лихорадочный словесный ряд, ведь это бы означало — конец. Окончательное признание, и ничего уже нельзя будет вернуть назад. Она не верила, что все это происходит наяву, на самом деле, что она действительно... действительно растеряла все силы. Не сумела больше так, не выдержала.

Прошу, позволь мне остановить мгновение. Хотя бы ненадолго.

— Много, много...       Сараде не хватает воздуха — она вынуждена прерваться и выдохнуть, признавая свое поражение: — Много раз! — вдох, мелкая дрожь, разбивающая колени. — И сейчас, и потом, и каждую минуту! Вы... — она уже ревет, не сдерживаясь, и падает вперед непритворно. Смятенный Наруто вынужден вновь поймать ее и прижать к своей груди. — Вы... — всхлип. — Вы вся моя жизнь, Наруто-сама. Я вас люблю. Люблю.

Как приятно произносится. Как хорошо. Наконец-то.

      Она почувствовала, как пальцы Наруто, касающиеся ее спины, нерешительно сжались. Он подался назад, и, не выпуская Сараду из рук, осел на свой рабочий стол. Теперь Сарада была под таким углом, что прижималась к нему вплотную — и это ошеломило ее. — Я так устал. — Глухо признается Наруто и роняет голову ей на плечо.

* * * * *

"Знаете, Наруто-сама. Я хочу кое-что вам сказать. Я решила... стать Хокаге. Я буду тренироваться каждый день и однажды вы уступите мне свое кресло. Вот увидите! Я, Сарада Учиха, непременно стану Хокаге!"

* * * * *

      Они замерли, уткнувшись друг в друга ровно, как вставшие на место детали одного целого. Удобно, приятно и хорошо. Воздух словно застыл, заковал их в неразрушимую вневременность, все звуки стихли, оставляя двух измученных людей наедине с самими собой — и звуком быстро-быстро стучащего сердца Сарады Учихи.       "Куда же оно бежит?" — рассеянно подумал Наруто.       Курама, как ни странно, происходящее по-прежнему не комментировал — то ли добровольно самоустранился, то ли пребывал в глубоком замешательстве. И хорошо. В голове у Наруто и без того сейчас слишком сумбурно.       Сарада была здесь, в его руках. Тонкая, белая, гладкая, почти совершенная. Отдавалась совершенно не теми чувствами, какими должна была. Нет, такой трепет непозволительно вызывать человеку, которого он еще младенцем держал на руках, первенцу лучших друзей, стародавних боевых товарищей. Чужие дети растут быстро — но еще быстрее, пожалуй, растут чужие дети, которые настолько не чужие, почти твои.       Привычные установки не работали, их сорвало, точно проржавевшие петли. Сарада здесь — он видел, как она росла, как становилась сильнее и лучше. Неужели гордость и восхищение неуловимо переросли в нечто большее?       "Прекрати раздразнивать себя! — донесся откуда-то из глубин голос Курамы. Наруто понял, что лис не собирался вмешиваться, но, слыша мысли хозяина, не выдержал. — О чем ты вообще думаешь? Не давай ей надежды!"

Ах да, точно. Не давать надежды.

* * * * *

— Ты должна уйти.       Вневременность разбивается также неожиданно, как наступила. Любимый голос звучит холодно и жестко. Узумаки Наруто больше не греет — у него внутри колотый лед, сбившийся в плотную массу, заостренными концами наружу. Сарада замирает от ужаса, затем медленно отстраняется, видя то, что больше всего боялась увидеть — прежде большие и добрые, но теперь большие и бесчувственные глаза Седьмого.       Сарада паникует.

Почему он потух?

      Наруто отстраняет девушку от себя одним резким, грубым движением. Расстояние не особенно почтительное, но ей оно кажется бесконечным. — Иди домой, — сухо говорит Наруто. — На завтра даю тебе выходной. Поспи хорошенько. — Могли бы хотя бы послать меня куда подальше, — шипит Сарада, пронзая его ненавидящим взглядом. — Вы... вы жуткий обманщик, Седьмой!       Она разворачивается и бежит прочь. Дверью не хлопает — не желает никого казнить. В конце концов, случилось то, что и должно было случиться. Она же не рассчитывала на другой исход, верно?       Коридор. Лестница. Улица. Какая-то другая улица. Крыша дома. Каблуки гулко отстукивают по черепице. В груди — пустота. Все разрушилось, рассыпалось, а она бежит. Бежит, куда глаза глядят, лишь бы подальше, лишь бы не видеть Узумаки Наруто, лишь бы забыть все, что произошло в этом треклятом кабинете, забыть, как потухло, озарившись последней вспышкой, солнце.       Если бы ветер, бьющий в лицо, залечивал душевные раны, ни один шиноби в мире не был бы несчастлив.