Любовь сама рисует крылья

      — Никуда не годится. Поднимайся.       Яков покачал головой.       Юри прокатил еще круг, но ноги словно вынули, а на место до конца не вставили. Стоило подпрыгнуть, они разъезжались. Никаких оборотов, из прыжков сплошные «бабочки», из вращений даже «ласточку» сделать не получалось. Как там сейчас Витя? Юри катается, наслаждается, а он один в палате. Совсем один, если не считать врачей, медсестер и бесконечной карусели процедур с его спиной.       — Сядь, — резко рявкнул Яков. Пришлось послушно зайти за бортик и пропустить на лед недовольного и хмурого Юрио. — Толку от тебя все равно нет. Ты с Виктором говорил? Может, хватит выжимать из себя попытки в чемпиона?       — Простите…       — Я все понимаю, Юри. Ты не думал, не предполагал такого, я тоже. Все расстроены и расклеены, даже Юра уже не так воспринимает номер, не стремится к золоту. Потому что не у кого будет его выдирать. Тебе тяжелее всего, конечно, но если ты сейчас не соберешься, участвовать в чемпионате нет смысла.       — Простите…       Юрио подкатил к бортику.       — Эй, Катсудон! Свиньи не летают.       — Простите…       — Юри, ты нас вообще слышишь? — Яков потряс за плечо. Немного очнувшись, Юри потер ладонями лицо.       — Да, я слышу. Понимаю. Без Вити я… я… ни на что не способен.       «Ты мой последний шанс выйти на лед», — вдруг прозвучало в голове. Нет, Юри не мог сейчас сдаться, никак не мог. Такое предательство еще хуже. Виктор видит в нем собственное воплощение. Видел, еще тогда, когда Юри скопировал его Stammi Vicino. И если его воплощение покинет лед, рухнет его последняя надежда. Витя должен увидеть достойное катание…       — Дайте мне время.       — Времени у тебя нет. Иди в спортзал и думай там.       Собрав вещи, Юри выбежал — нет, сбежал — подальше от льда. Столкнулся с Поповичем, счастливым, закончившим карьеру, с его жалостью во взгляде. Теперь все вокруг смотрели с жалостью, спешили похлопать по плечу, потормошить волосы, похвалить, что молодец, Юри, пришел, не сдался, Витя поступил бы так же.       Да, Витя поступил бы так же. Только здесь Юри, а не он. Юри. И свалившаяся на его плечи ответственность за имя Вити внезапно сдавила плечи. Если так пойдет и дальше, он просто провалится, и уже в короткую программу лишит себя шансов на медаль. Сев на коврик в зале, Юри внимательно посмотрел в зеркало.       — Так нельзя. Так не может продолжаться. Придется еще раз поговорить с Виктором…       — Эй, вставай, — Юра прошел и слегка пнул по копчику. Не больно, но и приятным жест не назовешь. — Тут у Гоши идея появилась.       — Какая?       — Как заставить тебя кататься. Потянись немного и пошли на лёд.       — Но Яков-сан…       — Пошли, я сказал! Не будет бухтеть твой Яков.       Фельцман и правда молчал. Все молчали, пока Юри не надел коньки и не вышел к ним на лед. Потом бразды правления взял Гоша, объясняясь по-английски.       — Юри, мы понимаем, тебе тяжело, Витя для тебя ведь гораздо больше, чем тренер. Но сдаться, сам понимаешь… Ты убьешь так и его, и себя. Давай поступим по-другому. Я буду снимать твое катание и присылать Вите в директ. Ну что, согласен?       — Да! — Юри даже не раздумывал. Это же отличная идея! Так Виктор сможет давать советы онлайн, как настоящий тренер. И ему будет легко почувствовать себя нужным. — Да, конечно!       — Сколько еще у Юри времени на льду?       — Еще час, — ответил Яков.       — Давай. Сделай что сможешь за это время.       — Спасибо! Спасибо вам огромное!       Юра фыркнул, сказав так за всех: «не за что».       Юри немного ожил, но ноги все еще не собирались слушаться. Вращения кое-как удавались, но с прыжками все еще беда. То и дело он косился на камеру, будто мог в маленьком кружочке разглядеть, как Виктор хмурится и недовольно бурчит «мо иккай»* Падал, вставал, раскатывался снова. Разворот, толчок, прыжок. Всего два оборота, но уже прогресс по сравнению с началом.       После тренировки Юри сразу же поехал в больницу. По пути заехал в магазин, взял немного: яблоки, шоколадные конфеты, цветы. В Японии по цветам в палате можно было сразу определить, брошенный ли пациент. Если каждый день новый букет, значит, есть кому заботиться, любить и переживать.       — Витя, а вот и я!       Виктор, сдвинув брови и скрестив руки на груди, посмотрел на Юри. Вроде бы не двигался с места, а ощущение, будто оглядел со всех сторон, выискивая слабое или «мягкое» место.       — Вижу. Ну и что это сегодня было? Это что, по-твоему, тренировка?       Интонация в точности как обычно — словно не в больничной палате, а оба на льду, или на скамейке после проката. Виктор отчитывал точь-в-точь как и всегда, даже всплескивал руками так же. Юри стоял, слушал… и улыбался. Улыбался, чувствуя, что к горлу подкатывает ком.       — Немыслимо! Для серебряного призера Гран-При два оборота — достижение! Это как называется?! — Виктор снова дернул рукой в сторону и ойкнул, затихнув.       — Больно? Врача?       — Не надо. Лучше верни нормальное катание.       — Обещаю, после такого отчета, я обещаю, — Юри присел рядом, оставив пакет и цветы на тумбочке. Взял ладонь Виктора в свою, перецеловал каждый палец, особенно тот, на котором красовалось кольцо. Пусть обещание со времен Гран-При давно себя изжило, помолвку никто не отменял.       — Я поговорил с Гошей, — Виктор глубоко вздохнул. Его лицо улыбка лишь чуть тронула, он остался серьезным. Немного злым, немного печальным. — Так что, мне подключат камеру и я буду наблюдать за твоей тренировкой в прямом эфире, а не в записях в инсте.       — А как же спина? И что скажет врач?       — Спину не потревожу, тут есть отличная подставка для тарелок. Она и для ноута сойдет. А что врач? Это положительные эмоции, терапия для выздоровления! Пусть только попробует мне что-то сказать!       Наконец-то. Юри так боялся, что Виктор застрянет в состоянии белой тени, в каком был вчера. Ни мечты, ни цели, ни смысла в жизни, из эмоций одни слезы. Хорошо, что сегодня нашлась ниточка, которая удержит Виктора на плаву. А там, может, в Мюнхене, после еще одной операции он встанет на ноги и все разрешится. И тучи рассеются окончательно. Главное, надеяться. Надежда — первый шаг.       — Что ты на меня смотришь? Поставь цветы в вазу, пожалуйста.       — Да, сейчас. Я просто подумал… Хорошо, что ты вернулся, Витя. Вчера все было словно не с нами, да?       Но Виктор тут же помрачнел. Юри прикусил язык, зря сказал. Зря начал о вчерашнем…       — Юри, давай не будем.       — Да, конечно. Лучше давай я покормлю тебя шоколадом, м?       — Ох, отлежусь, растолстею. И стану некрасивый.       — Ты не можешь быть некрасивым, Витя. Даже если вдруг станешь как… как… ох, как же он называется по-русски… ко-ло-бок!       Виктор сначала прыснул, а потом, подняв глаза, засмеялся. От души, искренне. Юри мгновенно подхватил его смех, даже медсестру в дверях не сразу заметил. Та подкралась почти бесшумно, убрала капельницу. Стало немного уютнее без очередного провода, проходящего к телу Виктора. Он все еще полулежал, из-под одеяла показывались голые лодыжки. Юри осторожно спрятал их, погладил, посмотрел на Виктора, но тот отвернулся к окну, делая вид, что не замечает никаких манипуляций.       «Не чувствует… Даже прикосновения не чувствует», — Юри вздрогнул при этой мысли, но виду старался не подать, не дай бог Виктору сейчас потерять свой хрупкий настрой.       Все свободное время проговорили о Макке, о квартире, Виктор ужасно переживал, как Юри устроился, не донимают ли соседи и подростки, ошивающиеся около арки при входе во двор. Не спрашивал ли кто о нем, и если кто спросит — в отъезде, поправляет здоровье в санатории, а пресса врет. Слушая его Юри хлопал глазами, и иногда просто не мог сдержать улыбку, — до того Виктор милый, когда так отчаянно суетится, где суетиться и не нужно. Все само наладится. Встать бы только на ноги. Обоим.       Дома Юри после прогулки с Маккой еще раз порастягивался, почувствовал легкость в теле. Приятно. Столько всего навалилось за последние дни, еще и перелет, который он с трудом переносил даже полным сил. Он сейчас пришел в себя. Даже не на льду — пустом и холодном без яркого, как фейерверк, Виктора, — а только сейчас. Подтянув ногу к голове, стоя в продольном шпагате, Юри закрыл глаза и представил, что вот так же прокатывается, начинает вращение, легче и легче с каждым оборотом, быстрее и быстрее. Шаг за шагом стройная канва выступления сплеталась в голове. Завтра подключат камеру, завтра Витя будет смотреть за ним в прямом эфире, и Юри покажет ему свою идею. А уж что он за нее получит от своего самого строгого тренера — дело десятое.       Когда на твоем выступлении замирает публика, когда огромные трибуны в едином порыве боятся вздохнуть, охватывает незабываемое ощущение. Под тобой будто не лед, ты взлетаешь, выплескиваешься, отдаешься каждой клеточкой своего тела. Кричишь каждым движением: «Смотрите! Я живу!» Выступление пролетает, музыка кончается, публика выдыхает, и ты умираешь в этот момент. Не буквально, но опустошенный донельзя, не чувствуешь ничего какое-то время. Даже оценки теряют значение, когда позади оставшаяся на льду, обрезанная бортиком маленькая жизнь.       Юри раскатывался, не думая ни о чем. Стараясь не думать. Перед ним на трибунах были только Юра, Отабек и Гоша с камерой, но Юри услышал их единый вздох. И дальше ни слова — тишина. Абсолютная тишина. Лишь лезвия коньков разрезают лед площадки.       Больно — Юри раскатывается быстрее, разворот — больно за Виктора. Прыжок. Целым телом, словно хочешь дотянуться до цели, до неба, но безнадежно падаешь, падаешь прямо на лед. Не упал. Приземлил тройной аксель точно, и дальше. А что дальше? Жизнь в коляске или с костылями — дорожка шагов, скоростная, царапающая лед, и только руки у сердца, словно боишься разбить, пока скачешь через препятствия на несвоих ногах. Если подумать, всякое бывало. И Виктор, наверное, уже успел накрутить себя мыслями, что не нужен. Что останется инвалидом до конца, и будет не нужен Юри. Да, справляться будет тяжело, может, порой невыносимо, но Юри не бросит, ни за что, никогда! И пусть Витя знает об этом — переход во вращение, завершение. Признание. Каким бы ни был Виктор: сияющим на первой ступени или лежащим под капельницами, Юри любит его одинаково сильно и страстно. Вращаясь, замыкая круг, завершая все, что хотел сказать. Юри остановился, сел на колени, тяжело дыша, и позади себя услышал, как одновременно выдохнули немногочисленные зрители-соперники.       Юрио очнулся первым.       — Эй, а вчера здесь точно ты был? У тебя брата-близнеца случаем нет?       Юри усмехнулся, помотав головой.       — Виктор смотрел?       — Да, — Гоша показал на индикатор, горевший зеленым. — Видишь, подключен. Значит, он все видел.       — Хорошо. Сейчас, еще несколько прыжков отработаю…       Но тут просигналил мобильник, Юри подкатил к бортику, посмотрел что там. От Виктора. Прочитав, Юри расплылся в улыбке и кивнул на камеру.       — Как скажете, тренер-сан!       Советы, после каждого смайлик — сразу понятно, с каким выражением Виктор набирал сообщение. Так же он бы, стоя здесь, на льду, командовал: «Выше ногу, легче прыжок, мягче разворот». И обязательно хлопал бы в ладоши, если б что-то не устраивало. Теперь вместо хлопков лишь звук нового письма.       «Не думать. Не забивать голову. Не сейчас. Надо радоваться тому, что Виктор может тренировать меня хотя бы так», — Юри всякий раз одергивал себя, едва ком подступал к горлу и плечи машинально сутулились.       Протянуть бы руку, но никто ее не возьмет. Не прокатит вдоль площадки, не покажет плавных движений для хореографической связки. Никто не прижмет к себе, и на льду уже не станет жарко, как раньше. Никто не поцелует за идеально выполненный элемент. Юри отрабатывал прыжки и вращения, а в каждом взмахе почти ватных от усталости конечностей сквозило одно — тоска. Тоска без Виктора на льду.       Юри вдруг остановился. В памяти всплыла программа Виктора, чемпионат Европы, его последний выход на лед. Сложнейшие прыжки в четыре оборота. Отточенный, идеальный флип, который Юри несколько раз просматривал и все равно не мог понять, как Виктор его делает без крыльев за спиной. Повторял и все равно чего-то недоставало. Разогнавшись посильнее, сейчас Юри тоже подлетел. Прыгнул, взлетел, вспоминая, как сверкал Виктор, его Виктор. Тонкий, очаровательный, самый лучший, самый сильный — его Виктор. Приземлил, даже не споткнулся. Но три с половиной, совсем немного не хватило.       А что если откатать номер Виктора?       Юри выбрался за бортик, уступая лед Юрио. Тот прошел мимо, бросил жуткий взгляд в спину, точно копье метнул. Но лучше так, чем пресно-жалостливый тон и вечно скрытые за челкой глаза (Яков как-то обмолвился, что Плисецкий опять с красными глазами явился на тренировку). Может, Юри не очень хорошо понимал по-русски, но общечеловеческий язык эмоций доступен всем. За Виктора каждый переживал по-своему.       — Гошан! Выключай камеру, я из своей тренировки шоу делать не буду!       — Я тебе не Гошан, а Георгий Максимович, гопота московская!       — Побухти мне тут, старикашка!       Юри с улыбкой наблюдал за перепалкой. Будь Виктор здесь, наверняка вставил бы что-нибудь в их диалог, не удержался бы.       После спортзала Юри снова полетел в больницу.       — Милый, ты так совсем себя вымотаешь, не нужно каждый день стараться меня навещать, — хоть Виктор и говорил так, Юри видел, что он счастлив. Он ждал, так же ждал момента, когда можно увидеться, взять друг друга за руки, почувствовать то, чего так не хватало Юри на льду в одиночку.       — Я без тебя не могу. С ума сойду от мыслей, как ты тут один, без меня, как ты скучаешь.       — О, сегодня скучать не пришлось, — Виктор указал на ноутбук на подставке. Сейчас она отодвинута, чтобы не мешать капельнице, но Юри живо представил, как Виктор наблюдал за ним в экране.       — Ты молодец, но к чему была попытка в последний флип? У тебя же нет в короткой программе…       — Витя, у меня есть замечательная идея!       Виктор почему-то нахмурился.       — Что если я откатаю ТВОЮ короткую программу?       — То есть?       — То есть действительно буду кататься за тебя. Я хорошо помню хореографию, посмотрю еще видео как следует, и откатаю завтра на тренировке. Давай, а?       — Хм-м-м… — он закрыл глаза и прижал палец к губам. Думал. Юри сжал рукав белого халата, потирая пуговичку, словно счастливую монетку.       «Согласись, согласись», — и гипнотизировал замершего Виктора.       — Юри, обдумай как следует. Во-первых, программа сложная и менять на нее твою за несколько недель до чемпионата просто нелепо. Ты не успеешь набрать нужную форму… Во-вторых, как ты собираешься объяснять смену в заявке?       — Никак. Смену поймут. И, я уверен, примут. А насчет формы и сложности… Не недооценивай меня, пожалуйста, Витя. Я вообще-то собирался у тебя выиграть чемпионат мира!       Глаза Виктора вспыхнули, засияли. Вот он, почти прежний, ничуть не сломленный, Юри захотелось крепко обнять его, поцеловать, собрать плоды страсти, которую посеял сегодня, катаясь на тренировке. Но сейчас любое движение могло оказаться Виктору во вред.       — Хорошо. Завтра попробуешь. Но если откатаешь хуже меня, пойдешь на Чемпионат со своим проверенным номером. Договорились?       — Договорились, — Юри схватил его ладонь, прижал к губам поглаживая запястье. Показалось, или оно стало тоньше?       Одолжив у медсестры большой таз, набрав горячей воды, взяв полотенце с грядушки, Юри принялся омывать Виктора. За ним хорошо ухаживали, пока приходилось пропадать на тренировках, тело было чистое. Просто блажь, желание касаться хотя бы так, осторожно, водя влажным полотенцем сначала по лицу, потом по шее. Какая же у него кожа… совсем тонкая и светлая. Вытянув его руку, Юри мягко провел по синякам на локте от капельниц и уколов. Поцеловал каждую мелкую точку, едва касаясь, чтобы не сделать больно. От рук — к ключицам, груди. Виктор хихикал, когда полотенце проходилось по соскам, и по белоснежной коже расходились мурашки. Живот совсем впалый. И куда раньше в него влезало несколько порций кацудона? Сейчас Виктор словно не ел несколько дней. Юри заботливо омыл живот и ниже, добрался до ног. Виктор не смотрел, отвернулся, изредка выдавал себя всхлипами, почти неслышными. Юри и без них бы догадался, что он плакал. Плакал, потому что не чувствовал. Даже самого обычного прикосновения не чувствовал. Сняв очки, Юри стер рукавом подкатившие слезы и продолжил.       «Ничего… Все наладится. Я тебе обещаю, Витя. Однажды я буду целовать твои ноги, а ты — смеяться, потому что тебе снова будет щекотно… Мы сможем. У нас получится. У тебя получится»       Юри заклинал себя верить, заклинал мир повернуться вспять. Только утерянное не возвращается в полной мере, надо научиться с этим жить. Еще очень многому надо учиться.       Чтобы омыть спину, пришлось просить помощи у медсестры — поднимать и поворачивать Виктора резко было нельзя ни в коем случае. От одного вида шрама вдоль позвоночника, Юри едва не упал в обморок. Светлую кожу стянули, грубые швы доходили почти до лопаток. Повязку медсестра сняла, сама обработала шов, показав Юри, как правильно, и наложила новую.       — Кажется, я стал килограмма на два легче, — улыбнулся Виктор.       Юри поцеловал его в щеку, поймав губами слезинку.       — Ты и так слишком легкий. Ешь, пожалуйста, как следует. Мне ведь нужен полный сил тренер.       — Обязательно, мамочка Юри.