to fuck smoke and to thump

***

      Раздаётся скрип снега, что с каждой секундой становится громче, слышится удар ладони о железную дверь, та скромно, со скрежетом раскрывается.       — Дашь прикурить?       Намджун ошарашенно глядит на проход, где стоит худая фигура. Вид у подростка непонятный, взгляд отсутствующий, открытые уши покрасневшие, куртка наполовину застёгнута, а ботинки, с развязанными на правом шнурками, надеты небрежно. В окончательный ступор вводит спортивная сумка за спиной. Чимин повторяет свой вопрос осипшим голосом, долго кричал, что ли?       — Иди нахуй, Чимин, — с раздражением, от которого изнутри чешется всё тело, произносит Намджун, убирая ноги со стола и вжимая докуренную сигарету в стеклянную пепельницу (а это уже пятая сигарета). В своё предложение он помещает столько эмоциональных переживаний, насколько сейчас позволяет его нынешнее состояние, при котором кажется, что наступает личный конец света. Однако интонация у него в итоге выходит не такая, какую он ожидал, звучит он более безразлично, чем гневно.       Чимин остаётся мяться на месте, тихо прикрывает за собой дверь, безмолвно разглядывает намджуновскую позу, когда тот упирается локтями в колени широко расставленных ног. От стеклянной пепельницы поднимается тонкая, еле различимая струйка дыма.       — Вот я же говорил тебе, говорил! — спустя длительную минуту молчания взрывается парень, подскакивая с места, он несколько раз проходит расстояние от стены до стены, его нервы в этот момент накалены до предела. — Что они тебе сказали?       — Послали. Как и ты.       — А ты что? — Намджун останавливается, просовывая руки в карманы джинсов, и щурясь глядит подростку в его глаза, не содержащие в себе ничего такого, по чему можно было бы определить, что именно творится в его испорченной душе в данный момент.       — Ушёл. Взял вещи и ушёл. Они мне ведь всё напрямую высказали, а доказывать им что-то обратное и молить на коленях я не собираюсь, если они не желают признавать во мне их родного сына. Ха, были бы причины... да и они мне надоели, если честно, неприятный осадочек только на душе остался, но никаких душевных ран я не получил. Так что мне без разницы.       Тут он замолкает, ожидая, что скажет на это Намджун: поддержит или попытается переубедить его, но последнего хочется меньше всего.       — А про жильё ты головой своей подумал?       — У тебя поживу.       Намджун ощущает себя так же разбито, как и Чимин, он не моргая глядит на него, подавляя в себе желание сорваться на обидные ругательства и обвинения, потому что такое поведение становится просто за гранью воображения и контролю не поддаётся. Парень вглядывается в лицо Пака, словно обнаруживая в нём новые детали и пытаясь привыкнуть к этому; это лицо не выражает ни дурачества, ни счастья, ни дерзкой натуры, ни надменности или чего-то ещё подобного – простое послушное выражение, как у обычного корейского школьника. Неужели до его пропитанного инфантильностью мозга дошла информация о том, что вскоре он окажется на дне и надолго приляжет там. И в свою очередь Чимин разглядывает намджуновское лицо, его широкий лоб, на котором из-за испытываемого им шока у него выступают глубокие морщины. Чувствуя душевную слабость и опустошение, он опускает взгляд на крепкую намджуновскую шею, дёргающийся от проглатывания слюны кадык обладает способностью приводить нервную систему подростка в порядок.       — Если разрешишь, конечно.       — Они что-нибудь спрашивали обо мне?       — Спрашивали, но я сказал, что это не их ума дело.       — Ты повторяешь мою историю, чёрт возьми.       — Это плохо? — тот продолжает мяться на месте, всё ещё не решаясь присесть к парню на диван и тем самым дать ему понять, что собирается остаться с ним здесь на длительное время. Чимин трёт пальцами лямку сумки, она почти пустая, хранит в себе только вещи, что в неё в гневе и спешке закинули.       — Ты что, нихрена не видишь? — Намджун знает, что в такие моменты, когда эмоции бьют через край, всплеск агрессии может сыграть с ним злую шутку, он страшится произнести вслух что-то до жути обидное и потерять из-за этого Чимина. — Разуй свои глаза! Не видишь, до чего я докатился? — в подтверждение своих слов он разводит руками и тем самым призывает обратить внимание на окружающую обстановку. Парень ударяет носком кроссовка по пустым бутылкам, ютившимся возле самых ножек дивана, те бьются друг о дружку, жалобно звенят и, падая, закатываются под старую мебель. — Ты даже школу не окончил. Нет, ты даже отказываешься посещать её! Всё только вечно твердишь о том, как круто будет навсегда свалить отсюда. Но я говорю тебе, мать твою. Слышишь? - Намджун, совершая резкие движения руками, за одну секунду добирается до Пака, рефлекторно сжавшемуся при виде сильного кулака, и тычет указательным пальцем ему в грудь. - Ты нихуя не уедешь отсюда, если будешь вести себя, как долбаёб. Могу расписать твои жизненные перспективы на пять лет вперёд, хочешь? Можешь даже к гадалке не ходить и свои ебучие деньги не выкладывать. Ты не уедешь отсюда, здесь гнить останешься, будешь скитаться по драным хатам и спиваться в таких компаниях, как наша. Будет тебя кто-нибудь в переулках зажимать, тискать тебя, а ты и сопротивляться не станешь, потому что устанешь от того, что на тебя никто не обращает такого внимания, как я, а задница-то твоя ныть уж точно будет. А потом... чего умолк, глаза в пол, ну? - он приближается к подростку, обхватывая его худо плечо и расширяя глаза. — А потом, слышишь, да? Сдохнешь от передоза где-нибудь на грязной улице, и всем будет похер на тебя. А чего ты так уставился на меня? Думаешь, я не в курсе того, что ты у Минхо интересовался о таблетках? Он мне всё рассказал. Даже не вздумай, ясно? Я отлично знаю тебя, ты на любую дрянь с удовольствием подсядешь, лишь бы кайф получить, и хуй ты потом слезешь. Ты понял меня? — тряхнув Пака для пущего эффекта, Намджун возвращается на диван, достаёт новую сигарету, уже шестую, и закуривает после своего гневного монолога, взгляд направляя куда-то в сторону.       Привычный запах намджуновского гаража – не аромат домашнего мыла, не запах старой мебели, не запах чистоты и свежести, не запах только что сорванных цветов, не запах новизы. Здесь витает пивной смрад, заполняет собой каждый уголок скромного помещения, впитывается в мягкую обивку мебели, въедается в одежду и вызывает порой тошноту и спазмы. Не стоило вообще в тот день подходить к Чимину, страдающего от одиночества на детской площадке. Удивительное дело: если бы он тогда после драки отправился в больницу, всего этого могло не произойти. Жалеет ли? Намджун сейчас будет эгоистичным и ответит: ничуть, потому что действительно любит его. Он ведь как лучше хотел, но в итоге своим вмешательством нарушил течение чужой жизни, он не обладал таким правом – ломать чью-то судьбу. Прямо сейчас Чимин ненавидит себя больше всего на свете, чем когда-либо прежде, и отметка ненависти к самому себе становится запредельной настолько, что он хочет упасть на колени и, приложив лоб к полу, вымаливать прощение у Намджуна со слезами на глазах.       И тогда Пак, сдавшись, вымученно вздыхает.       — Я пойду, наверное... и на что я только надеялся?       — Стой на месте, — не поднимая тяжёлого взгляда на малолетнюю жертву, останавливает Намджун подростка. — Куда ты идти собираешься? Оставайся у меня, что уж...       Состояние Чимина неопределённое, он, ослабевший, застывает на месте с изумлённой улыбкой на измождённом лице.       — Но учти: ты будешь слушать то, что я тебе говорю, уяснил? И в школу ходить будешь. Хоть один раз прогуляешь – выдеру и обратно к родителям за ухо потащу.       Спортивная сумка, наконец, оказывается в углу, куртку вешают на крючок, ботинки стягивают с ног и бросают в разные стороны. Чимин, торопливо и радостно натягивая тапки, спешит к Намджуну на диван, прижимается к его надежному плечу и послушно кивает, потираясь щекой о свитер.       — А спать я где буду? — он протягивает руку к сигарете, но только получает удар по пальцам.       — Где-где, на полу.       — Почему это на полу?! Я же заболею!       — Ну так раньше надо было своим котелком варить, — Ким выдерживает задумчивую паузу, — ладно... можешь на диване спать.       — А ты?       — И я на диване, он раздвижной.       — Круто! Всегда мечтал от родаков съехать! Теперь мы сможем заниматься всем, чем захотим, в любое время!       — Ты не радуйся особо, дебил. Ты в полной заднице, как и я. И деньги я не лопатой гребу, будем выживать вместе.