Мой дорогой друг

***

       Тихие, потертые коридоры больницы. Николай успел их возненавидеть еще в детстве.        Такие же поникшие, уставшие люди, от которых в данный момент зависит жизнь дорогого тебе человека. Тусклый свет в коридорах, и больные, потерянные люди бесцельно гуляющие по коридорам, разминая ноги или же просто найдя лишь в этом себе развлечение. Николай приехал сюда вместе с отцом. Василий Афанасьевич молчал, лишь изредка бросая на сына обеспокоенные взгляды, и устало потирая глаза.        Потрепанные обивки еще советских кресел были до ужаса неудобными. Засохшая кровь на руках ощущалась чем-то инородным, но Николай даже не пытался ее смыть. Это его кровь...        Слова стучали в голове набатом. Яков Петрович... Я... Что я должен делать?        С момента, когда его привезли в больницу прошло минут 40, может больше. Часов поблизости не было. И само время ощущалось иначе, оно тянулось, мерзко и медленно, никак не пытаюсь побыстрее развить тот страх, в котором Николай находился.        Николай даже не знал, в каком состоянии сейчас находится следователь. Василий Афанасьевич несколько раз подходил к стойке, пытаясь узнать о состоянии друга, но каждый раз его просили ожидать, усаживая на то же кресло. Гоголь старший кому-то звонил, что-то узнавал, иногда кричал, ходил по коридору и садился на то же место, с которого поднимался несколько минут назад.        Николай же сидел не шевелясь. Все его тело будто оцепенело, ему было страшно, до одури страшно, но он этого не ощущал. Он не чувствовал своего тела, своих рук и ног. Ему было сложно уследить за передвижениями отца, да парень и не пытался. Он смотрел в одну точку, не позволяя себе отвести взгляда от потрескавшейся стены впереди себя. Весь его большой мир сузился до одной точки.        Полы намывала тучная, пожилая женщина тяжело опускаясь к ведру, и одним мощным, отработанным движениям выжимая серую тряпку. Пройдя мимо Николая, она лишь попросила. - Сынок, ты бы сходил, руки хоть помыл. Все хорошо будет, выживет твой друг.        До Николая ее слова дошли с опозданием. Он повернулся, пытаясь найти ее взглядом, но никого вокруг не было. Голос отца раздавался за стеклянной дверью, ведущей на лестницу. Стойка была пуста. Голоса больных раздавались лишь вдалеке, только звук от мерцающей лампы эхом раздавался по всему коридору.        Николай встает с кресла. Ноги ощущаются ватными, но какая-та сила ведет его по коридору. Он идет вперед, кресла и стойка медсестры постепенно отдаляются.        Вокруг становилось темнее. Лампы светили тускло, освещая бледным голубым светом лишь некоторые участки коридора. Гоголь чувствовал, что он не может обернуться или же остановится. Он должен идти. От этого зависит многое.        Он идет почти в полной темноте. Вокруг раздаются странные звуки никак не похожие на звуки, которые ты ожидаешь услышать в больнице. Смесь скрипа, крехтения, стонов, звука, будто кто-то царапает дерево преследует на всем пути. Ему страшно. Он уже не понимает, сколько и зачем он идет, но он знает, ему надо дойти до единственного ориентира в этом месте - мерцающая лампа в центре коридора. Николай уверен, коридор в больнице не такой длинный и место, в котором он находится уже явно не он. Пусть стены точно такие же, да и знакомый линолиум все также звучит под ногами - это не больница.        Он идет долго. Слишком долго, но в какой-то момент он все же ощущает что единственный источник света начинает приближаться к нему. Когда он, наконец, доходит и уже видит себя, ему становится страшно. Участок, освещенный лампой, от силы 4 метра. Дальше - тьма, заполненная звуками. Кто-то идет, шевелиться во тьме, слышатся тяжелые шаги и стоны. Даже нет веры, что это обычные, живые люди.        Гоголь озирается по сторонам, пытаясь найти что-то вокруг, но ничего нет.        Неожиданно из тьмы выходит Аня. При тусклом свете девочка выглядит еще более бледной, ее бывший костюм и банты сменились простым, бледно-голубым платьем, а волосы были забраны в хвост. - Пойдём, тебя не должно тут быть, - произносит девочка и протягивает Николаю тонкую ладошку. Гоголь неуверенно ее берет и девочка ведет его. Она уверено идет по темному коридору, а звуки раздаются все ближе. Николай чувствует, что вокруг него точно находиться что-то. Это что-то чертыхается, тяжело идет, стонет, но это что-то - не люди.        Девочка уверено открывает дверь и проводит его в комнату.        Это оказывается обычный больничный туалет. Несколько кабинок в ряд, две потрепанные раковины - ничего не обычного, только вместо привычного света, все то же бледно-голубое освещенние. - Иди, помой руки.        Николай оторопело подходит к раковине и открывает кран. Вода идет ужасно холодная, но он не обращает на это никакого внимания. Девочка остается стоять сзади.        Николай видит свое отражение в зеркале над раковиной, но не находит отражение Ани, хотя девочка стоит чуть позади него. От поворачивается к девочке, затем обратно к зеркалу - в отражении лишь он. - Меня там не будет видно, - произносит Анна. Ее голос будто меняется. Он более взрослый, более спокойный, более мертвый - Я не должна была быть здесь никогда. И ты меня не должен был никогда видеть, - снова произносит она. - Этот мир держит меня. Меня держит он. Ты - единственный, кто может с нами связываться... Я не знаю что с тобой не так. Но я...Мы просим тебя. Все эти смерти не должны были происходить. Он любит нас, но нас не вернуть, - в голосе девочки звучит недетская скорбь, - Те, кто должен был быть наказан - уже давно поплатились. А он...Скажи, что его семья давно его ждет... Пожалуйста, вытащи моего брата, - в ее голосе звучит боль. - Я... - начинает было Николай. - Нет. Твоего друга здесь нет и в скором времени точно не будет. Но и тебя здесь не должно быть. Твои руки чисты. Николай переводит взгляд на свои руки. На них уже не остается следов крови. - В нашем доме, - слышит он голос девушки уже будто издалека.        В следующий миг мир вокруг него резко плывет. Николай закрывает глаза, пытаясь его удержать. Но когда открывает, видит уже привычный цвет лампы. И сам туалет уже не выглядит так устрашающе.        Николай оглядывается, взглядом пытаясь найти девочку. Ее нет. В жутком страхе он подбегает в двери и резко открывает ее. Гоголь видит стойку регистрации, отца на кресле , что поворачивается на звук. На пару секунд он пересекается взглядом с родителем, а затем чувствует как силы покидают его.

***

- Коля! Коля! Да что с тобой?        Николай слышит голос отца будто через пелену. Открывать глаза очень тяжело, он будто тонет в чем-то. И это что-то поглощает его сильнее с каждой секундой.        В нос ударяет резкий запах спирта. Это отрезвляет.        Гоголь открывает глаза. Над ним - испуганное лицо отца, и рука в перчатках, что держит перед ним смоченную нашатырным спиртом ватку. -Слава богу, - звучит голос отца.        Василий Афанасьевич помогает ему подняться. Осторожно сажает его на кресло. -Коля, все хорошо будет. Успокойся, - говорит мужчина серьезно, но в его словах чувствуется забота.        И сам мужчина выглядит на удивление обеспокоенным. -Может домой поедешь, отдохнешь. Я сразу сообщу, если что-то узнаю. - Пап, у Ани Меликовой был брат? Ты можешь узнать? - неожиданно спрашивает Николай, вспомнив окончательно сюжет своего видения. - Что? - растерянно произносит Гоголь старший, затем сразу собирается с мыслями, - Ах, да.        Он открывает свою раскладушку и долго листает книгу контактов. Затем находит нужный и нажимает, наконец, кнопку вызова.        Диалог ведет, не вставая с кресла. Так что Николай может услышать и уловить нить разговора. - Капитан Гоголь... Да... Сержант, срочно подними дело о девушках. Да, то что у Гуро.Дело Меликовых там же?- последний вопрос адресован уже Николаю, и тот, немного зависнув, все же кивает. - Да, ты глянь, у нее брат был. Что значит какой? Ах да, родной же? - снова обращение к сыну. - Да- да, родной. Все. Позвони, как найдешь.        Звонок заканчивается. - Сейчас поищут, - зачем-то сообщает Василий, будто сын не слышал их диалога.        Николай пытается собраться с мыслями. Слова Ани постоянно всплывают в мыслях, не позволяя прийти в себя.

Пожалуйста, вытащи моего брата

       Парень не знает, зачем попросил отца узнать о информацию. В словах девушки он был уверен полностью, и он даже был уверен, что никакая информация из дела ему не поможет.        Ему уже стоило начинать что-то делать, но он терялся в собственных планах. Сообщить отцу? Нет, этого нельзя было делать. И Николай даже не мог ответить почему. Побоялся, что ему не поверят? Да нет. Скорее, какая-то часть мозга говорила, что в это нельзя никого втягивать.        Он подумал о Гуро. Он единственный, кто сейчас мог бы помочь. но он был не в состоянии. Страх за следователя уже давно пересел куда-то в печенку, хотя и слова Ани его успокоили. Гуро будет жить. Я знаю.        Он повторял себе это снова и снова. Даже не позволяя усомниться в словах умершей девочкой, которая могла быть просто его фантазией.        Неожиданно из палаты вышел доктор. Он подошел к стойке регистрации, и медсестра, сидящая за ней, указала на Гоголей.        Василий Афанасьевич, увидев это, подскочил с места и стремительно сам подошел в врачу. Опомнившись, Николай поспешил за отцом. - … ничего страшного, - начала рассказа доктора он упустил, - Зашили. Подлатали. Дали успокоительного. Спасли, в общем, вашего следователя. Будет жить, даже серьезных последствий, я надеюсь, не будет.        Отец и сын облегченно выдохнули. Василий Афанасьевич еще долго говорил о чем-то с врачом, но парень уже их не слушал.        Он неожиданно понял, что должен сейчас делать. И даже убедил себя, что это единственный правильный вариант.